Когда море высохнет, а камни истлеют

Он не знал, что делать с Паймон. Он, разумеется, не мог дать ей какое-то решение проблемы, да и она задала свой вопрос пару дней назад явно не из-за желания что-то решить. Такие вещи не решаются ни за день, ни за два, ни за тысячу лет. Еë состояние было нечто сродни тому, как однажды в детстве ему пришлось вытирать слëзы Люмин, когда та узнала, что большинство бабочек не живёт больше месяца – с этим ничего не сделаешь, не заставишь их массово существовать дольше, так что оставалось только смириться и жить дальше зная, что так тоже бывает. Уже потом, когда они начали путешествовать, они встретили сотни бабочек, что жили и год, и два, но Люмин тогда, кажется, даже и не вспомнила о своëм детском потрясении. Итэр потягивается, позволяя весеннему свежему воздуху наполнить лëгкие. Ну, или как и Паймон – делала вид, что не вспоминала. Потому что он знал их обеих достаточно, чтобы провести редкие параллели в поведении. Что делать с еë вопросом он, может, и не знал, но когда Паймон намекнула, что ей беспокойно среди людей, – как у них всë перевернулось – неуверенное «тогда сходим к морю?» сорвалось с его губ прежде, чем он успел подумать над другим возможным исходом. Бегство от проблем – самое кошмарное решение из всех возможных, но бег, вроде как, укрепляет мышцы. Он бросает взгляд вниз, на своë лицо в отражении водной глади. Может и от этого редкого «побега» будет какая-то польза. Море не было похоже на шумную, быструю реку Бишуй; напротив, его спокойствие было таким безграничным, что Итэру хочется верить – им троим тоже немного достанется. Шум прибоя раздражает, но с этим можно смириться, когда перед тобой вновь открывается вид на роскошный Фонтейн вдали. Порт Люмидус не такой величественный, как Ромарин, но этого словно и не нужно было. Вода в ладонях ледяная, освежающая, колющая – Итэр неспешно ведëт ладонями по до сих пор горячему после сна лицу. Паймон сидела рядом на камнях и делала вид что наблюдает за тем, как пугливые крабы прячутся между камней, загребая тонкими лапами песок. Может, действительно наблюдала. Когда она почувствовала себя в опасности среди людей? Они прошли вместе тысячи лиц, сотни городов, десятки деревень – Паймон никогда не сторонилась толпы, а теперь даже в стенах порта выглядела так, словно что-то еë подстерегает. Это был не страх, скорее... осторожность? Он пытается отряхнуть руки, и водная гладь орошается редким, крошечным дождëм возле его. Ладонь привычно касается пояса, но словно промахивается, не находя меч Нарциссенкрейца. Путешественник моргает, прежде чем вспомнить, куда делось оружие. Сяо сидел довольно далеко от них, укрытый сонно шелестящими ветвями деревьев. Адепт в целом был не в восторге от идеи рано утром куда-то выбраться, но они уже три дня безвылазно сидели в порту Илун и с этим нужно было что-то делать. Единственное, что Итэр услышал от него с утра – «хватит страдать ерундой, они наверняка съехали в тот же день», когда путешественник минут двадцать не решался выйти из комнаты. Потому что столкнуться с Цзы Юй и Чжэньи в коридоре было худшим, что могло произойти в стенах порта. Прав был якса или нет, Итэр так и не узнал, потому что вытолкнуть себя за дверь у него так и не получилось, и адепт молча перенëс их на побережье, потом также почти молча протянул руку к мечу Нарциссенкрейца, пробормотав что-то невразумительное о «коррозии» и «почистить». Не развязать шнур пояса, отдав оружие на всякий случай вместе с ножнами, Итэр не мог, поэтому теперь был вынужден наблюдать за тем, как адепт протирал отдающее золотом лезвие куском шëлка – тем самым, который так долго не давал им покоя, а теперь оказался совершенно ненужным, но всë ещë безумно дорогим и качественным. За тем, как чужие пальцы в опасной близости к острой части проводят по металлу, рискуя покрыться бусинами крови, и Итэр внезапно вспоминает, что ранил Фу Цзинь. Все полчаса, что Сяо возился с мечом, Итэр пытался понять, зачем тот это делает – знает ведь, что путешественник привык следить за оружием самостоятельно, что меч Нарциссенкрейца – не просто меч, а такое же духовное оружие, как и Коршун, пусть и не его личное; а тут вот оно что. Юноша ведëт плечом, сбрасывая наваждение и направляясь в сторону адепта. Ноги с каждым шагом тонут в песке, но даже на такой неудобной поверхности он передвигается мягко, беззвучно настолько, насколько это возможно, но якса, разумеется, всë равно слышит. Сяо не вздрагивает, не дëргается, даже взгляд не поднимает – только чуть сильнее стискивает рукоять меча, чтобы через пару мгновений также плавно ослабить хватку. До этого его движения были точными, выверенными, но сейчас на секунду запаздывают, словно нуждаются в переосмыслении. Итэр потирает шею, вздрагивая от резкого вопля чайки где-то над головой. Когда Сяо наконец поднимает взгляд, он сосредоточенный, но не пустой – не тот, каким был вчера, когда адепт упëрся взглядом в один трактат и почти не шевелился добрых полчаса; не тот, каким бывает, когда якса точит нефритовые пластины на Коршуне – не беззаботно, не точно выверенными тысячелетиями движениями. Но что именно он осознал за эти полчаса, пока держал в руках меч Нарциссенкрейца, Итэр пока не знает. — Никогда не видел тебя с мечом, — зачем-то говорит он, рассматривая собственное оружие. Сяо пожимает плечами. — И из лука приходилось стрелять. Итэр присаживается рядом, скользя взглядом по воткнутому в песок копью. Чайки назойливо верещат где-то наверху, то ли не разделив добычу, то ли просто так, чтобы не позорить честь самого наглого вида птиц в мире. Он с беспокойством обводит взглядом силуэт феи, прежде чем перевести его на Сяо: — Как к катализаторам относишься? Адепт недовольно кривится. — Как к издевательству над искусством боя. Путешественник резко выдыхает через нос – на смех не было ни сил, ни настроения, но с яксой он поспорить не мог. Тот замирает, бормочет ещë раз «искусство боя» себе под нос, словно пробует на вкус, отводит взгляд на оружия, задумываясь над чем-то. Сяо, вроде как, держался. Не говорил, даже не намекал насчëт разговора с Фу Цзинь, и это слегка... пугало. Ожидаемо, конечно, что адепт не бросится делиться переживаниями, но теперь почему-то было не по себе от мысли, что когда Сяо закончит свои размышления, возможно, придëтся знакомиться заново. А адепт не мог не измениться после всего того, что Итэр видел собственными глазами в покоях. Путешественник слегка подтягивает к себе согнутые ноги, опираясь локтями о колени. Он вовсе не боится, что Сяо изменится, ведь он уже успел сильно поменяться. Меняться – значит жить, чего адепт часто не делал, пропуская свои дни рождения и закапывая себя работой. Если бы Итэр боялся перемен, то не прошëл бы уже половину Тейвата, не принял бы Архонтов и Архонток с новыми установками – в целом никогда не смел бы называть себя путешественником. В ногу больно впивается какая-то ветка, и юноша слепо опускает ладонь на песок, вытаскивая небольшую корягу из капкана пляжа. Они ведь так много прошли, чтобы сидеть сейчас здесь молча без необходимости скрываться друг от друга – у него нет времени на то, чтобы провернуть это ещë раз. Это страшно – потерять всë и не иметь возможности построить заново, даже если на то есть силы. Какой смысл от сил, когда времени было так мало? Он найдëт Люмин. Точнее, встретит и обнимет, потреплет за щëки и, может быть, отвесит щелбан. Конечно, встретит. Но что потом? Путь «взять Люмин под руку и отправиться дальше» всегда был незыблемой истиной. Он поднимает расфокусированный взгляд на возвышающийся порт Люмидус. А теперь этот план кажется не стабильностью, а приговором похлеще, чем любой другой в зале суда Фонтейна. Итэр тяжело вздыхает, прикрывая глаза и отбрасывая ветку в сторону. И вот он вновь торопится. Прямо как Цзы Юй и Чжэньи. Меч в чужих руках издаëт тихий лязг, когда лезвие вновь очерчивают когти. Итэр моргает, отвлекаясь от своих мыслей, когда адепт плавно поднимается с места, держит в руке меч совсем не в боевой стойке, а словно взвешивая его. Сяо не торопится, даже мешкает пару мгновений, поднимая яшмовый взгляд на сидящего юношу, словно что-то оценивая у себя в голове. Итэр ëрзает, выпрямляя спину – от такого взгляда становится неудобно, он даже не успевает понять, что происходит, когда тяжëлый морской воздух разрезает чужой голос: — Вставай. Сидящая на берегу Паймон беспокойно оборачивается, и Итэр неуверенно поднимается на ноги – как раз вовремя, потому что якса осторожно перехватывает лезвие, протягивая рукоять юноше, после чего хватается за Коршун, делая пару шагов назад. Вот как. — Ты слишком много думаешь, — чужой голос ровный и спокойный, и былой неуверенности в своëм решении уже нет. Итэр хочет сказать что-то в ответ, но не успевает – о первом ударе никто не предупреждает. Металл звонко скользит по нефриту, и путешественник загребает ногой песок, чтобы выдержать чужой удар. На то, чтобы глубже задумываться над тем, что адепт изменился даже в бою, ведь раньше никогда не нападал первым, словно боялся поранить, у Итэра нет времени – песок тянет ноги вниз, но радовало что и Сяо был не слишком устойчив – адепт наверняка привык к камню под ногами или хотя бы сырой земле, а не к зыбкой почве. Уголки губ нервно дëргаются. Положение очень уравнивало их силы. Шаг – быстрый, но якса уже там, где его не было секунду назад. — Готовишь меня к чему-то? — говорить во время боя было сложно из-за отдышки, но проще, чем просто так. Якса недовольно щурится, делая ногой шаг назад и нанося новый удар – не слишком резкий, но поразительно точный: — Ты плохо держишь баланс. Итэр фыркает в ответ. Будто он не знал этого. Блок срабатывает, но гулкий звон металла о нефрит всë равно отдаëт где-то у позвоночника. Он так и не ответил. К чему его готовил Сяо? К поискам механизма, где наверняка придëтся сражаться? К бою с собой в далëком, туманном будущем, где они могут оказаться по разные стороны? Итэр хмурится. Меч скользит вдоль древка к рукам копейщика, вынуждая того отпустить одну руку. Когда они сражались в прошлый раз, – удар – он действительно верил, что такое может быть. Попавший в сапоги песок больно царапает щиколотки. Сейчас это выглядело чем-то невозможным. Или... Итэр поднимает на чужое лицо взгляд, взмахивая мечом. Нет. Чужой взгляд сосредоточен, будто Сяо точно знал, что нужно делать. Дело не в этом. Неосторожный шаг – и ноги, непривыкшие к песку, подкашиваются. Он на мгновение радуется, что адепт не использует его заминку для атаки, но тут же осекается. Это странно. Слишком осторожно. Глупо со стороны воина. Чужие движения на миг замедляются, давая возможность вновь принять боевую позицию. — Ты не бьëшь в полную силу, — медленно говорит он. Якса коротко вскидывает подбородок: — А ты не думаешь о своих движениях. Итэр застывает на секунду – и тут же чувствует, как нефритовая пластина легко касается солнечного сплетения. Он внимательно смотрит в невозмутимые яшмовые глаза напротив, только сейчас осознавая – Сяо ведëт в этом бою. Не в счëте – ведëт его движения. Не проверяет, не обучает, не тренирует – потому что это была и не подготовка, и не тренировка вовсе. Путешественник шумно сглатывает. Не игра в поддавки, не жалость, не снисхождение. Забота. В каждом ударе, в каждом блоке; в том, как Сяо замирает, если его удар слишком точен, и чуть медлит перед следующим, проверяя, сможет ли Итэр принять атаку. Юноша судорожно выдыхает. — Я отвлëкся. Якса хмыкает, не комментирует. Красноречиво, но едва ощутимо и без укора надавливает копьëм на кожу, – эта ошибка может стоить тебе жизни – прежде чем опустить оружие, позволяя Итэру прийти в себя. В этом нет ни победы, ни поражения – только пауза, чтобы он вернулся мыслями в бой. Шаг назад – знак его готовности, и якса не медлит. Блок, ещë один. Приходится реагировать раньше, чем он успевает осмыслить происходящее. Видимо, Сяо добивался именно этого. Меч сочно свистит, наконец переставая отражать удары, но и наносить собственные. Он сжимает рукоять крепче, но быстрый, внимательный взгляд адепта заставляет вновь разжать руки и перевести силу не в запястья. Так действительно проще. Чужие массивные наручи неожиданно бьют ровно в незаточенную грань клинка, и Итэр отшатывается назад. Хочется броситься в атаку, проверить, как далеко он может зайти, но он не делает этого. Что изменится? Сяо всë равно быстрее. Ловчее. Опытнее. Он был куда более непредсказуем, чем казалось раньше, в другие редкие спарринги. Широкий взмах отдаëт лëгкой болью в плече, но это неважно. Чужое копьë найдëт слабину и прижмëт к земле. Меч Нарциссенкрейца скользит вдоль лезвия Коршуна, высекая короткую искру. — Смени стойку. Итэр послушно поворачивается полубоком, больше не медля. Песок рассыпается под ногами, даже кажется, что втягивает в себя. Но адепт, словно чувствуя это, круговым ударом бьëт нижней частью древка по ногам – по месту, где они были мгновение назад, прежде чем Итэр легко отскочил назад. В вихре серии атак сложно что-то заметить, но путешественник чувствует на себе довольный взгляд – и следующий удар уже неаккуратный, резкий, испытывающий. Итэр чувствует, как тугой узел в груди слегка расслабляется. Чужие широкие удары должны пугать. То, что Сяо не подстраивался, – атаковал наконец-то в полную силу – должно пугать. Копьë метнулось к его горлу, но путешественник опускается на полусогнутых, резко подводя меч снизу, как серп под стебель риса. Лезвие не рубит – прижимается к древку и неприятно скрежещет по нему, и Итэр резко дëргает на себя, разворачивая корпус. Сяо вдруг качнулся, словно его дëрнули за невидимую верëвку. На мгновение его пальцы ослабли, но тут же сжались с привычной силой. Он не упал. Не выпустил копьë. В чужих глазах мелькает что-то новое – не злость, уж тем более не страх, но Итэр тоже замирает на мгновение, вслушиваясь в чужой голос: — Наконец-то ты дерëшься, а не думаешь. Его грудь всë ещë тяжело вздымается, пальцы крепко сжимают рукоять меча, но напряжение, которое он ощущал в начале боя, медленно рассыпалось, как песочные замки смывает морской пеной. Сяо смотрит чуть дольше, чем обычно, ослабляя хватку на копье и опуская одну руку, чтобы вытянуть оружие из захвата. Не победитель, не наставник – просто воин, который тоже вложил в бой нечто большее, чем одни удары. Лезвие меча уже не так агрессивно, но всë же скрежещет о древко Коршуна, щëлкая в конце по нефритовой пластине, прежде чем опуститься вдоль ноги. На коже ощущается лëгкий укол ветра – или это от последнего движения Сяо, когда древко скользнуло мимо запястья, но не ударило? Итэр не успел заметить. Всë, что он успел – почувствовать, что сражался не один. Он шумно сглатывает, с трудом переводя дыхание. — Спарринг... Не очень честно, знаешь ли, — сипит путешественник, всматриваясь в чужие глаза, — Это была моя идея. Адепт медлит. Щурится, не сопротивляется своей эфемерной улыбке, которая растворяется на чужих губах при лëгком кивке. Не одобрение, не похвала – что-то простое, но крайне нужное сейчас. Сяо отворачивается, и Итэр молча наблюдает за тем, как юноша стягивает с себя перчатки, проводя пальцем по лезвию нефритовой пластины, видимо, проверяя состояние оружия, но ничего с этим не делает, отходя обратно к насиженному под кроной дерева месту. Лезвие урчит о стенки ножен, и на поясе наконец чувствуется вес меча – словно всë встало на свои места. Путешественник ещë раз быстро окидывает усевшегося медитировать адепта взглядом, прежде чем отвернуться в сторону моря. Не до конца, конечно, всë вернулось на прежние места – напряжение спадает с разогретых от движений плеч, но не исчезает совсем, оседая на костях чем-то другим. Впервые за невыносимо долгое время внутри не червоточина, прогрызанная сомнениями и страхами, а удовлетворение потому что ему, оказывается, нужно было поговорить. Гулкое чувство внутри, от которого он, надо же, успел отвыкнуть. Он болтал часами и днями напролëт со всеми, кто попадëтся под руку, но не никогда – вот так, через скрежет орудий и молчание. Никогда – ощущая себя частью разговора, частью боя, а не вспомогательной единицей. Дыхание медленно возвращается в норму, и Итэр неспешно, загребая носками песок и подбрасывая его в воздух, ступает к Паймон. Каждый раз, когда он помогал, он был лишь сторонним наблюдателем, чьей-то правой рукой, просто оружием. Даже Сяо пару раз когда-то в начале их общения бросался фразами вроде «ты – важная боевая единица Ли Юэ, так что не вздумай делать глупости, в ходе которых можешь умереть». Итэр всегда кивал на подобные слова, потому что так и было, потому что не было обидно, потому что не хотелось большего. А сейчас, как назло, хотелось. И хотелось сильнее, чем когда-либо, потому что весь этот разговор Сяо устроил только для него и для того, чтобы заставить его перестать думать. Потому что в бою не было никаких других переменных: ни Осиала, которого требовалось запечатать, ни монстров, которых нужно было остановить. Хотелось быть частью большего, потому что сейчас только что был ею на короткий час тренировки, но успел вкусить приятное ощущение собственной важности для кого-то. Паймон устало вздыхает где-то под боком, и Итэр рассматривает ссутулившийся над водой силуэт феи. Он был важен для Паймон, но по-своему – без него ей было бы гораздо труднее, а ему – без неë. Он был важен для Люмин, потому что они семья и ближе друг друга у них никого не было. Но никогда он не был кому-то дорог из тейватцев, потому что знали, что он однажды уйдëт. И Сяо тоже, вроде как, знает, но ему это не мешает. Хотелось быть частью происходящего; влиять, а не пожинать плоды; действовать, а не присутствовать рядом. Итэр стягивает перчатки, суëт по карманам, чтобы промыть ладони от пыли и похлопать Паймон по макушке, приобнимая. И вот теперь у него был шанс доказать, что он может что-то сделать – найти механизм и разрушить его раньше, чем Люмин пробудит небеса. Не назло ей, не назло Фу Цзинь или ещë кому-либо – просто он хотел. Итэр ведëт плечами от холодного ветра. Просто раньше он бы не решился. Найти механизм и разрушить его – это не вопрос силы, не вопрос умений. Если бы они с Сяо действительно этого хотели, уже давно бы отправились в путь и сейчас сидели бы у Янь Сяо, празднуя победу. Разрушить или нет – вопрос выбора. Если бы он принял какое-то решение в одиночку... Что ж, он бы вернулся к тому, что работало всегда. Пошëл бы к Нин Гуан или Мораксу, вывалил всë как духу, дождался бы, пока соберëтся какая-нибудь компания и отправился бы вместе с ними. Снова вписался бы в чей-то сюжет, потому что не имел права иметь свой собственный. Потому что зачем влезать в чужой мир, если через некоторое время его покинешь? Фея отлетает в сторону, отвлекаясь на вынесенные волнами ракушки, и Итэр скользит взглядом по водной глади, по затянутому туманной дымкой Фонтейну, по окружавшим их горам – может быть, он не уверен, что останется, но назвать Тейват чужим язык больше не поворачивается. Не когда в ушах всë ещë стоит лязг металла, не когда он вдруг внезапно понял, что именно сделало бой другим. Он не подстраивался под чужие движения, не играл в чужую игру – он участвовал. Был наравне. Как будто в первый раз он не просто оставил след чьей-то истории, а сделал это сам – но не один. И сейчас, во всей этой истории с механизмом, он не хочет спрашивать каких-то разрешений у Нин Гуан, не хочет советоваться с Мораксом, не хочет предлагать Е Лань отправить вместе с ним кого-то ещë из агентов. Он сам знает, как будет лучше.

- - -

Сяо свешивает ногу с ветви дерева, покачивает ею, и от собственной беззаботности хочется утопиться прямо в этом море. Сидеть у корней дерева было беспокойно, на ветвях куда привычнее – отсюда его никому не видно, но он, напротив, видит всех, хоть иногда и приходится отгонять назойливых птиц, что не хотели делить природное убежище с адептом. Он покручивает в руках какую-то ветку, с тоской вспоминает о флейте, оставленной в комнате на Ваншу. Он знает, что битва возле механизма будет. Также, как и знает, что она не будет для него последней. Он успел пощупать силы Чтецов Бездны, а с магами и вовсе сталкивался каждую неделю, что уж говорить о парочке смертных и откровенно слабой адептке. Просто очередная битва. Чуть более сложная, чем обычно, но вовсе не смертельная. Только вот и очередные битвы были наполнены возможностью умереть. Каждый день он не разрешал себе жить, потому что, ну, в чëм смысл, если он может умереть завтра или прямо сейчас? Все битвы как одна – лëгкие и почти без ранений, так что если он и погибнет, то лишь захлебнувшись кармой и собственными грехами. Блики солнца просачиваются сквозь листву, играют пëстрыми пятнами на веточке в руке. Он просто... не видел другого исхода. Виски привычно гудят, и адепт прикрывает глаза, чтобы справиться с болью. Эта боль – очередное напоминание, что карма всегда рядом, что осколки Архонтов всегда в нëм и лишь выжидают удачный момент, чтобы разодрать его тело в клочья. Бой не был искусством лично для него. В культурном смысле – да, но процесс боя никогда не был чем-то приятным. Моракс однажды обронил, что нет смысла в поэзии, если стремишься к результату так быстро, что забываешь о рифмах. О «рифмах» боя – чужих внутренностях, криках, рыках, грязной брани, поте, грязи, пыли, взглядах перед смертью – хотелось не то что быстрее забыть, но и никогда не знать. Сяо вертит в руках ветку, когтëм большого пальца лениво сдирая тонкую кору. Бой всегда о результате. Это не каллиграфия, что была для монахов медитацией – сидишь, пишешь что-то, даже не так уж важно что именно. Ты либо победил, либо погиб, третьего никогда не было. Якса устало наклоняет голову вбок, неуверенно потираясь щекой о плечо – всë равно ведь никто не видит. Или было? Он не помнит, как стал воином. Изнуряющие тренировки Босациуса, конечно, запомнились, но до того, как он встал в один ряд с легендарными яксами, у него было много сражений. Грязных и мерзких, несправедливых и жутких, в которых у него действительно абсолютно никогда не было выбора. И вот оттуда он не помнит почти ничего – только особенно жестокие пытки и вкус сновидений. Адепт судорожно выдыхает, проводит языком по нëбу. Не помнил каким было его первое оружие, кто его обучал или он делал это сам. Это было много сотен лет назад, да и были вещи важнее, чем юношеские воспоминания, от которых буквально ничего не осталось. Но сегодня он сражался не за выживание, не за защиту. Он не разминался перед и без того лëгкой битвой, как и не встряхивал путешественника, который тоже наверняка сможет выдержать бой с двумя отродьями Ордена. Не хотелось побеждать, потому что результат впервые не был важен. Он просто захотел. Сяо приоткрывает глаза, устало рассматривая покоцанную им самим ветку. И это было хорошо. Не тревожно, не угрожающе. Правильно. Якса шумно сглатывает, когда тишину разрезают возмущения Паймон – кажется, Итэр опрыскал еë водой. Он привычно покачивает ногой, ветки цепляют носки обуви, иногда хлещут по икрам. И это тоже будто правильно. Сяо зарывается ладонью в волосы, слегка царапает скальп. Это неправильно, что ему хорошо. Он должен трястись перед новой битвой, тренироваться до изнеможения, прочëсывать территорию и готовиться заранее, потому что даже она может стать последней, ведь карма и скверна не ищет удобного момента, чтобы захватить разум. Почему не было страшно? Боялись ли другие яксы? Он не может не думать о них – они были и будут связаны всю жизнь, как он был связан с Мораксом. Где проходила граница между долгом и выбором? У Босациуса был приказ тренировать их всех – это явно долг, но он не был обязан вставать на несколько часов раньше и тренировать его, неопытного в совместных сражениях адепта, колючего и невероятно злого после освобождения из плена. Это был выбор? Сяо осторожно ведëт ногой, когда на неë садится очередная птица, и испуганный воробей поспешно взлетает, чирикая вслед что-то возмущëнное. Он вздыхает. Быть преданными Ли Юэ – долг. Ползти искалеченным, отстранённым от должности в Разлом, чтобы спасти пару десятком милеллитов... Сяо осекается, в отчаянии хватая себя за локоны. Это... Выбор? Или тоже долг? Он вымученно стонет, прикрывая глаза и пытаясь повернуть отрывки мыслей другими сторонами, прочитать задом наперëд, но ничего не выходит. Уже не получается убедить себя, что это тоже был долг. Он ведь столько раз сидел с ними за одним столом, слушал столько их пустых разговоров. Почему же никто не объяснил ему все эти вещи? Почему никто не обсуждал тему выбора за кружкой чая? Сяо ждал своей смерти. Не грезил ею, не мечтал, не бросался напрямик в еë объятия, а просто ждал, как птицы ждут весну, чтобы вернуться домой. Он думал, что то, что будет после смерти – его дом. Семья, хорошие воспоминания, бесполезные разговоры и тишина. Вполне подходит под то, что люди вкладывают в понятие «дом». Ждал, потому что это всегда было единственным логичным исходом. Его финалом, который он бы с честью и гордостью принял, потому что умереть за Ли Юэ и Моракса не стыдно. А ещë потому что после смерти он наконец не будет никому должен. Он откидывается спиной на ствол, и рельефная кора больно давит на оголëнный участок спины, наверняка оставляя там вдавленный в кожу след. И он считал, что это было неоспоримой истиной для всех них. Почему тогда Босациус не принял долгожданную смерть, а бросился спасать тех людей? Сяо удручëнно прячет лицо в коленях. Потому что это был его выбор, да? Спустя долгую непроглядную тишину, которой не было конца, он молча отрывает голову от коленей. Слушает шум прибоя, тихие разговоры где-то на песке, громкие крики чаек над водой. Он попытался разобрать всë по полочкам, но трогать следующий участок мыслей было страшно. Невыносимо. Не сейчас, не здесь. Якса встряхивает головой, ведëт плечами, касается пальцами толстых ветвей – заземляется. У него будет время подумать над такими вещами, но позже. — Мне нужна твоя помощь. С планом. Он смотрит вниз, на путешественника с влажными волосами – видимо, месть от Паймон не заставила себя долго ждать. Виски неприятно гудят, но это пройдëт. Чужой голос – спокойный, немного осторожный, словно он эту фразу репетировал все те часы, что провëл с феей. Сяо слегка щурится, когда Итэр приставляет ладонь к бровям, чтобы рассмотреть его в листве и солнечных бликах. Мысли могут подождать, пока он занимается своим долгом. Или выбором. Об этом он подумает в другой раз.

- - -

— Найти механизм не будет проблемой. Паймон сосредоточенно кивает. — Вряд ли Орден скрывает механизм только от нас, — тоже кивает Итэр, рассматривая лежащую перед ними на песке карту, — Милеллиты, воры... Тоже не самые приятные гости. Но всë равно слишком много мер предосторожности. — Они не доверяют даже своим? — предполагает якса, складывая руки на груди таким привычным жестом. Итэр пожимает плечами. Судя по тому, что в каждого члена Ордена вплетено какое-то проклятие, которое реагирует на важную информацию по типу имëн, верхушка Ордена действительно не доверяла никому. Кому-то, вроде Чтецов – чуть больше, кому-то, вроде магов – чуть меньше, но никому – целиком. Путешественник смотрит на то, как когти царапают чужие предплечья. Это им не было на руку. — Может они не хотят, чтобы кто-то воспользовался механизмом раньше времени? — неуверенно предполагает Паймон, наматывая из-за беспокойства круги вокруг них. Они молчат. Орден чего-то выжидал? Итэр с беспокойством поднимает взгляд на возвышающийся Фонтейн. Может быть, пока все сердца бога будут у Царицы? Но разве это не осложнит ситуацию? — Его нельзя спрятать где угодно, — устало говорит Итэр, — Такую махину в целом трудно спрятать. — Да и страна не такая большая, — выдыхает якса, — Долина так и вовсе. Паймон задумчиво хмыкает. — Почему вы так уверены в том, что механизм именно в Ли Юэ? Путешественник на мгновение теряется, но вовремя вспоминает о каких-то деталях, которые валялись у Заветного Нефрита. Он напрочь забыл о них после появления Фу Цзинь. Это было невероятно грубой ошибкой, он мог хотя бы какой-то обломок ухватить, пока все заняты были разговором. Юноша потирает висок, напряжëнно глядя на уже опускающееся солнце. Они провели целый день на берегу моря. — Потому что тут всë пропитано адептской энергией, — слегка раздражëнно пожимает плечами Сяо, явно недовольный тем, что приходится обсуждать такие очевидные вещи вслух, — Итэр подметил, что у Нефрита были какие-то обломки. Вполне возможно, что это детали строящегося механизма, которые пропитываются энергией, прежде чем стать частью устройства. Они вновь замолкают, оценивая эту теорию. Путешественник прикрывает глаза. Вполне... Похоже на правду. А ещë приятно было знать, что не только он совершил ошибку, проигнорировав детали, но и Чжэньи. Уточнив, что они сломали механизм телепортации и не знают, как его использовать, люди сами того не ведая подсказали, что переправляют запчасти к месту постройки каким-то другим способом. И наверняка менее удобным. — В ближайшее время я пройдусь по всем точкам, куда могу телепортироваться, — говорит он, наконец приоткрывая глаза, — Если какой-то из механизмов будет сломан, то это будет хорошим поводом вернуться в то место потом всем вместе. Сяо криво усмехается. — Они не настолько глупы, чтобы строить механизм в месте, куда ты не сможешь прийти по техническим причинам. Паймон недовольно фыркает. — И что ты тогда предлагаешь? — Я чувствую энергию адептов. Если они используют еë для механизма, то выследить их будет легко. — «Чувствовать» – это не план, — хмурится Итэр, — Даже если ты прав, неужели будешь рыскать по долине, пока не наткнëшься на что-то? — Твоë предложение? — приподнимает брови Сяо. — У нас куча возможностей сделать план менее энергозатраным. Например, послушать, что говорят местные. Может, кто-то видел, как что-то куда-то перевозили. Итэр терпеливо ждëт, пока адепт перестанет кусать щëки в попытках подобрать не слишком грубую формулировку своих слов: — И чем надеяться что кто-то что-то знает отличается от «рыскать по долине, пока не наткнëшься на что-то»? — Ничем, кроме того, что так все будут хотя бы в безопасности и никто не будет бродить по территории врага, — огрызается Итэр, и Сяо раздражëнно щурится. — Какого врага? Фу Цзинь и парочки смертных? Что они могут нам сделать? Он беспокойно стучит пальцами по карте, втаптывая нарисованный Порт-Ормос в песок. — Дело не в сражении, а в том, чтобы понять, чего они хотят, — медленно говорит Итэр, спотыкаясь на мгновение, но всë же продолжая, — Если бы просто хотели сломать механизм, то давно бы не думали, а действовали. — Это упрëк? — хмурится Сяо. Паймон качает головой. — Просто мы сейчас не знаем, чего хочет Орден. А без этого... Нет смысла разрушать ради разрушений, — отвечает фея, беспокойно перебирая край плаща в пальцах. Итэр осторожно кивает. Он не хотел больше играть по чьим-то правилам, он оставил достаточно следов в истории Тейвата. Теперь молчаливого присутствия было недостаточно. — Мы не можем сидеть и ждать, пока нам повезëт, — вкрадчиво говорит адепт, встречаясь с его взглядом. — Но и разделиться мы тоже не можем, — пожимает плечами Итэр. Это не просьба, не попытка уговорить. Просто факт. Сяо непонимающе моргает, и хватка на предплечьях ослабляется: — Ты и раньше не особо-то пытался разделиться. — Я раньше и выбирать не пытался, — бормочет Итэр себе под нос, зная, что его всë равно услышат, — Раз они хотят, чтобы механизм пропитался энергией, то они не будут держать его в полной изоляции. Ты прав, ты сможешь его учуять. Сяо раздражëнно промаргивается, а от возмущения даже опускает руки. — Ты ведь только что говорил, что это не план. — А ты сказал, что бессмысленно спрашивать смертных, — вновь огрызается Итэр, бегая взглядом по бледному лицу адепта, — Значит, у нас два плохих плана. Придëтся слепить из него один хороший.