Когда море высохнет, а камни истлеют

Пальцы снова нащупывают корку свернувшейся крови на виске. Рана не болит, свербит только иногда, когда якса раз за разом сцарапывает корку на старых царапинах, оставляя новые рядом. Он не помнит, когда в последний раз был настолько пустым, как если бы тело стало тем, что всегда находилось внутри него: глухая пустота, в которой плещутся отголоски воли Архонтов. Возможно, в те пару часов, когда он верил, что Властелин Камней действительно скончался – тогда он тоже словно стоял на краю обрыва и прощался с жизнью, потому что перетерпеть крах божества было трудно. Но перетерпеть крах того, во что верил сам, оказывается, ещë труднее. Нога соскальзывает с черепицы, и он вновь подтягивает еë ближе к себе, не решаясь взглянуть на луну. Вместо этого он с силой вытаскивает руку из собственных волос, рассматривая еë. Тëмно-зелëные волосы, которые он случайно выдрал, тонкими червями опутывают пальцы острыми изломами и редкими завиваниями; кончики когтей чуть дрожат, но он даже не уверен, от чего именно. От усталости? От того, что мысли бьются друг о друга, отскакивая от стенок внутри черепной коробки, но не находя выхода? Он вновь опускает тяжëлую голову на свои колени. Прислушивается. В гомоне порта Илун нет ничего, что зацепило бы его внимание. Ему нечем заполнить эту пустоту. Когда он думал о своей смерти, то был уверен, что после неë и начнëтся настоящая жизнь. Но перед этим ещë нужно было побороться с причиной смерти – со своей кармой. Он всю жизнь готовился испытать безумие и несправедливый гнев на всех, кто его окружал, так что примерно знал, как с этим бороться. Терпеть, отталкивать, сражаться. Как бороться с тем, что происходило сейчас, он не знал. Он царапает когтями черепицу крыши постоялого двора. Пустоту нельзя разорвать в клочья, ведь еë не было; против неë нельзя поднять копьë, потому что нефритовые пластины не найдут во что воткнуться; убежать тоже нельзя – она была быстрее. Яксы выбрали умереть за людей. Эта мысль бьëтся в висок уже второй день, но он ничего не может с ней поделать. Стоило отогнать еë сразу, как она начала зарождаться там, у побережья моря несколько дней назад. Когда он вернулся из Разлома, он сразу отправился к храму Бронзового Воробья. Немного тосковал по семье, но не более того – все мысли тогда занимала странная кучка смертных, с которыми он застрял в подпространстве. Встретить Босациуса даже в таком обличии было... приятно. Больно, разумеется, но всё же так было проще смириться с мыслью, что все они действительно мертвы. Было проще ещë крепче вцепиться в веру в то, что всех их, включая и его самого, ждëт один исход, уготовленный судьбой. Но это не было правдой. Никто не заставлял их умирать именно так. Сяо знал нескольких других, младших по званию якс, которые не участвовали в сражениях до Войны Архонтов, а стали отшельниками в горах, вступая в бои лишь тогда, когда это потребуется. Ещë Сяо знал, что даже самым мудрым полководцам-смертным за особые заслуги полагалась возможность дожить свою жизнь в тишине и уединении. Они тоже могли бы. Когти снова проходятся по краю черепицы, нажимая и вызывая угрожающий хруст, но всë же не ломая. Он не знает, чего хочет – раскрошить еë, чтобы хоть что-то поддалось логике, или, наоборот, сохранить, потому что в руках не удавалось удержать даже Коршун, который он заведомо оставил в комнате. Им никто не приказывал. Они сами выбрали этот путь. Почему? Он судорожно вдыхает, и в лëгких стреляет колючей болью. Глупо. Он тысячи лет не испытывал таких ощущений – тех, что он захоронил вместе с прошлым хозяином. Тогда у него не было выбора. Действительно не было. А у якс был. Глупцы. Выбрали умереть. Сами. Они могли уйти. Могли скрыться в горах и вылезать лишь по требованию Властелина Камней. Могли дожить свою жизнь так, как хотели. Сяо бодает лбом свои колени, и нога вновь соскальзывает, отправляя грязь с сапог с грохотом прокатиться по крыше, разбиваясь где-то у воды неслышным шорохом. Вот они и дожили. Потому что хотели умереть за людей. Если бы он столкнулся с Фу Цзинь тогда, сотни лет назад? Они бы передумали? Увидели бы другой возможный исход? Кто-то из смертных парой этажей ниже грязно ругается на пролетевшую мимо их лица комки грязи и осколки черепицы, но Сяо не слышит. Но ведь они видели, как могли бы жить, когда устраивали друг другу эти странные праздники, дарили подарки и разрисовывали лицо спящему Босациусу. Значит, они сознательно отреклись от этого. От смеха за праздничным столом. От того, чтобы дожить до сегодняшних дней, не провоцируя карму захватывать сознание. От того, чтобы увидеть новое Ли Юэ. От жизни. От друг друга. От него. Сяо вспыхивает, в удивлении отрывая голову от коленей. Какая идиотская мысль. За неë как-то стыдно. О, Архонты, это звучит так по-детски, как будто они специально... Нет. Они просто поступали так, как нужно. Они не предавали ни его, ни самих себя – он даже не задумывался над тем, что яксы «оставили» его одного, потому что на их месте тогда он поступил бы точно также. Сяо вновь запускает ладони в волосы, чувствуя, что отведённая на удивление передышка кончилась, и его вновь накрывает злость. И вдруг вся эта ярость оказалась не к ним, а к той части себя, что так отчаянно искала, за что можно возненавидеть хоть кого-то, чтобы справиться с этими чувствами. Потому что ненавидеть было легче, чем справляться. Какое же это... Эгоистичное чувство. Губы едва заметно шевелятся – он собирался сказать это вслух, чтобы окончательно вырвать из себя внезапное ощущение ценности. Вырвать, растоптать, раздавить, пнуть ногой так, чтобы все смертные на постоялом дворе проснулись от грохота. Но не получается. Чëрт с ней с этой странной мыслью – просто он слишком глубоко увяз в переживаниях, вот и вырвалось. Дело было в другом: он не имеет права на эгоизм. Он – оружие, он – долг, он – сосуд для хранения останков Архонтов, призванный сдерживать их. Не более. А это – не к месту взявшееся из пустоты ощущение. Сяо с силой проводит ладонью по лицу, сжимает волосы у корней, будто это поможет голове не взорваться, если он продолжит в том же темпе. Это взялось не просто так. Без ветра не бывает волн. Вязкий воздух застревает в лëгких, и он с подозрением бросает взгляд вниз, на смертных. Это всë из-за этого путешествия? Адепт ëрзает на месте, вздрагивает от обдающего плечи холодного воздуха. Нет. Итэр ему ничего не внушал и ни в чëм не переубеждал. Просто разговаривал, просто шутил, просто просил о помощи с планом. Но теперь в нëм, в яксе, поселилась эта глупая, неправильная, неадепсткая мысль о том, что он важен. Что он может быть эгоистом. Сяо сжимает кулаки, но когти не впиваются привычно в ладонь, и ухватиться за знакомую боль не получается – это чувство переползает куда-то выше, поселяясь в груди. Оно не исчезнет и с ним придëтся мириться, как с кармой. Где-то внизу люди продолжают жить свою жизнь – кто-то смеëтся, кто-то ругается с поставщиками, кто-то сетует о подскочившей цене на рис, и всë это не имеет ни малейшего смысла. Они живут. А те, кто мог жить с ними, ушли, потому что выбрали это. Сяо вскидывает голову, укладывая ладони на затылке, но мир перед глазами плоский, будто бумажный фон на оперном представлении, на котором луна светит холодным, равнодушным пятном. Он сказал бы, что карма вновь разыгралась, что именно она царапает скальп, но это были его собственные когти. Адепт перекатывает мысли в голове, словно камень в ладони, ощущая их вес. Яксы делили друг с другом всë. И еду, и кров, и карму, и редкие мгновения отдыха. Они были одним целым – именно поэтому работать в одиночку было так невыносимо первое время. Они были связаны, и он связан с ними до сих пор, возможно, эта связь даже прочнее, чем любая другая из тех, что он видел среди смертных. Значит ли это, что и выбор... Что возможность выбора делилась между ними всеми также, как и всë остальное? Жар пробегает по позвоночнику, и Сяо опускает голову на колени, закрывая глаза. Он ведь такой же, как они. Он тоже может выбирать? Он устал. Он так невыносимо устал от этих вопросов, которые некому было задать, потому что все они были мертвы. Приходится только выдавить из себя хриплое «нет», потому что это не могло быть правдой. Он был их частью, но не такими, как они. Босациус был сильнее и разумнее. Бонанас была более чувствительной. Менгоиас более изысканным. Индариас более весёлой и тёплой. Голова идëт кругом. Нужно прийти в себя. Он приоткрывает глаза, и огни ночного, но всë ещë довольного шумного порта Илун плывут во взгляде, прежде чем принять уже знакомые очертания. Ледяной ветер с реки обдаëт плечи и незащищëнную спину, пробирается под тонкие одежды, развевает пустую курильницу на поясе, а маска тихо постукивает по бедру, не собираясь сопротивляться порывам ветра. Вокруг – высокие горы, защищающие порт Илун. Такие же, как сотни лет назад, такие же, как и вчера. Сяо рассеянно бегает взглядом по скалам и утëсам, по деревьям и виднеющимся сквозь листву и зелень беседки. Долг... Никуда не исчез. Он всë ещë якса, адепт, защитник Ли Юэ. Даже после всего что изменилось, даже если изменился он сам. Сяо судорожно выдыхает, успокаивая дыхание, наконец чувствуя расцарапанные предплечья и виски, саднящую боль на скальпе и то, как сильно затекли ноги из-за напряжения. Он поднимается на ноги, прикрывая глаза. Вдох. Выдох. И не с таким справлялся. Пока у него есть Ли Юэ и возможность поднять копьë против врага, всë можно пережить. Внизу, под крышей, поставщик товаров перешëл на открытое возмущение, требуя вернуть товар. Сяо не вникает в суть проблемы, но прислушивается в чужие препирания. Всë на месте. Постоялый двор, хоть и не Ваншу, в который он в последнее время постоянно рвался. Уличные фонари, в чьëм свете купаются давно проснувшиеся после зимы жучки. Люди. И он сам – тоже здесь, в центре всего этого, разбитый и искалеченный самим собой, но всë равно здесь. Это заземляет. Спустя час молчаливого рассматривания порта и вникания в чужие споры Сяо слышит, как внизу кто-то открывает окно – он тут же недовольно хмурится, но не шевелится. Он не хочет спугнуть абсолютную тишину в голове. Не спокойную, не безмятежную, скорее вынужденную, иначе он просто сойдëт с ума прямо здесь. Такую же вынужденную, как перерывы между битвами: тело рвëтся в бой и дальше, но разумнее заняться лечением ран, чем тащить искалеченное тело как пушечное мясо. Глухой стук прыжка на подоконник вынуждает раздражëнно сложить руки на груди и дождаться, пока из-за черепицы не выглянет чужая светлая макушка. Он не хотел говорить. Ни с кем. Ни с Паймон, ни уж тем более с Итэром. Адепт борется с желанием отвернуться, сделать вид, что не заметил чужого присутствия, но не выходит: — Чëрт тебя подери, помоги, что ли? Сяо морщится от грязного ругательства, присаживается на край крыши, но нет нужды протягивать руку – Итэр ловко подтягивается, звучно шаркает сапогом по кирпичной стене, отталкиваясь от неë. Край черепицы крошится под чужой хваткой, но путешественнику, кажется, глубоко плевать на это. Сяо щурится, наблюдая за тем, как юноша неспешно отряхивает штанины, поправляет волосы и покосившиеся ножны. Итэр бегло осматривает его, прежде чем зевнуть себе в локоть. Адепт смотрит на него ещë немного, прежде чем вернуть взгляд на какую-то компанию молодых людей внизу. Он почти смирился с мыслью, что молчать теперь они будут вместе, потому что Итэр не спешил что-то говорить, как вдруг ленивый вопрос разрезает тишину: — Ты так и будешь тут сидеть? Сяо медленно переводит на него взгляд. Путешественник садиться рядом не спешил. — Да. Юноша тихо хмыкает, осматривает крышу и вид с неë, постукивает пальцами по ножнам, но якса не шевелится. — Мог бы выбрать место поуютнее. Когти раздражëнно постукивают по затëкшим коленям. — И как, — продолжает Итэр, — Помогает? — Помогает, — сухо отвечает он. Путешественник думает над чем-то, и адепт готов поклясться, что если сейчас прозвучит что-то хотя бы отдалëнно напоминающее жалость, то он бросится прямо на асфальт. Дыхание предательски спотыкается, когда он слышит шелест чужих одежд рядом – Итэр присаживается на корточки к нему лицом, облокачиваясь локтями на колени. Сяо выжидающе смотрит. Не двигается. Сил нет. Ни на споры, ни на составление планов. Остаëтся только молча ждать какой-то участи, которую ему припас слишком сосредоточенный и явно долго думающий над своими словами Итэр. — Слушай, — он делает короткую паузу, будто взвешивает слова, и адепт медленно моргает в ответ, показывая, что он тут, — Можешь молчать сколько хочешь, но я не собираюсь делать вид, что мне нормально на это смотреть. Сяо опасно щурится. — Кто тебя просит смотреть? — Никто, — беззаботно пожимает плечами юноша, и чужой атласный плащ едва слышно шуршит по черепице, — Как ты не можешь не сидеть здесь... Он не отвечает, отводит взгляд – всего на миг, но этого достаточно, чтобы Итэр нагло продолжил: —...Так и я не могу не влезать, потому что мне не нормально смотреть на то, как ты себя грызëшь. — Ты несëшь какую-то чушь, — отмахивается он от юноши. Он почти готов перестать воспринимать чужие слова всерьëз, принять их за очередной спор ради спора или за новую неуклюжую попытку юноши завести разговор, но Итэр взъерошивается в одно мгновение, сдувает раздражëнно локон с лица, и чужой голос – ровный, без нажима, но не без лëгкого раздражения – удивляет: — А ты – нет? — Я вообще ничего не говорил, — раздражëнно шипит адепт, совершенно не понимая, к чему этот странный, совершенно нелогичный и колючий разговор. — В этом и дело, — говорит Итэр, и Сяо чувствует на себе пристальный, липкий взгляд, — Ещë и совести хватает называть упрямым меня. Сяо резко поворачивает к нему голову, тут же сталкиваясь с изучающими золотыми глазами. В них не было злобы или желания поцапаться, а только лишь сосредоточенность, словно юноша сидел за партией го. Адепт смотрит испытывающе, вспоминая, как сильно иногда не понимал Итэра. В груди нарастает тихое, но знакомое напряжение. Не злость – ещë нет. Но очень близко. — И что ты хочешь услышать от меня? Юноша выпрямляет спину. Пожимает плечами. Так легкомысленно и буднично, что Сяо не может не стиснуть зубы. — Вообще-то, — голос такой ленивый, будто не он сюда поднялся без приглашения и начал донимать идиотскими вопросами, — Я первый спросил. — Я просто не... —...Не хочу, чтобы меня трогали, — путешественник сощуривается, заканчивая фразу вместе с ним, — Знаю. Будничное «знаю» встаëт комом в горле. Путешественник легко покачивается на носках, молчит какое-то время, позволяя Сяо переварить услышанное. Адепт стискивает ткань на штанинах, царапает ремешок на бедре. Злится. Колючесть медленно, но верно пробивает глухую скорлупу, в которую он сам себя загнал, но якса не успевает задуматься над этим глубже – слова слетают с губ раньше: — Если ты пришëл меня раздражать, то у тебя отлично получается. На чужих губах ложится тень улыбки, но Сяо еë не видит. Знает, что была бы, но еë почему-то нет. — Приму за комплимент. А вот ты выглядишь ужасно, — чужой палец щëлкает по тëмно-зелëной, закрученной из-за его постоянных нервных махинаций с волосами, длинной пряди раньше, чем якса успевает заметить, — В Фонтейне на картинах любят изображать грациозную меланхолию. Даже название придумали: «грациозный пафос», — Сяо на мгновение теряется, вслушивается в неожиданный рассказ, рассматривает чужое лицо и вновь пропускает момент, когда палец щëлкает по второму длинному локону, — Представь: юноша умирает от раны, но кровь стекает живописными дорожками, будто еë писал ювелир. Если уж страдать, то только с изяществом. А не как ты. Сяо раздражëнно перехватывает чужое запястье, предотвращая очередной щелчок и вынуждая Итэра поднять слегка удивлëнный взгляд. — Ты не раздражать меня пришëл, — медленно говорит адепт, — А издеваться? Путешественник неопределëнно пожимает плечами. — Мне просто не нравится, как ты выглядишь, когда страдаешь. Он вновь раздражëнно стискивает зубы, мешкает, отпуская чужую руку, обвитую фиолетовой лентой. — Если ты хочешь сказать, что тебе меня жаль... — Я хочу сказать, что это меня бесит. Сяо замирает. Закипает. — Я не заставляю тебя что-то мне объяснять, — чужой взгляд смягчается, подмечая стиснутую челюсть и сжатые кулаки, будто Итэр добился своего, — И не хочу из тебя что-то вытягивать. Якса отводит взгляд. — И что ты тогда делаешь? — Просто разговариваю, — пожимает плечами Итэр, — Мне, знаешь ли, тоже не хочется молчать и сидеть в стороне, наблюдая, как ты себя истязаешь. Он говорит это так легко и просто, что адепт даже не сразу находит, что ответить. Они молчат, но тишина уже не та, что была час назад. Этот молчаливый перерыв не похож на пустоту, в которую можно провалиться с головой и захлебнуться. Он тëплый. Живой. Сяо тяжело выдыхает, отворачивая голову от довольного своей рискованной аферой Итэра. Злость легче. Гораздо легче, чем безысходность. Еë не нужно анализировать, с ней не нужно разбираться, она понятная. Простая. Неудержимая в своей хаотичности, но надëжная, знакомая. Отчаяние же давит, связывает, топит – злость и упрямство помогают держаться на плаву. Итэр это знал. Знал и действительно пришëл его бесить. Чужие пальцы в волосах, лëгкие щелчки по прядям, небрежный тон, тонко выверенные колкости – он всë продумал заранее. Не просто пришëл и молча сел рядом, а что-то... Сделал. Поговорил, как сам Сяо пытался поговорить с Итэром у моря – на чужом языке. Адепт сокрушëнно выдыхает, когда путешественник с интересом касается клыков на его наплечнике, прежде чем наконец опуститься на пыльную черепицу и развернуться в сторону порта. И Сяо не знает, что с этим делать. Потому что это – забота. Непривычного вида со стороны Итэра, наглая, странная, не такая тихая, как раньше. Но всë равно забота. И то чëртово чувство важности не исчезает, сколько бы он ни твердил себе, что оно случайное. Но нет. Оно живучее, как упрямый сорняк, прорастает в каждой их паузе, в каждом чужом жесте. Самое страшное – Итэр даже не пытался что-то доказать. Просто разговаривал, просто шутил, просто устроил ему день рождения. А Сяо всë равно чувствует это глупое, неправильное, неадептское ощущение ценности. — Ты пришëл ко мне, потому что тебе тяжело это видеть, — задумчиво говорит адепт – не напирает, спрашивает, пытается разобраться, — Ты делаешь это ради себя. Это эгоистично. Не нужно оборачиваться, чтобы почувствовать чужую улыбку. Он видит краем глаза, как Итэр подтягивает к себе одно колено, устраивает на нëм голову. — Ну да, — соглашается путешественник, и Сяо поворачивается к нему в удивлении, — И хвала Архонтам, что я наконец-то начинаю себя вести эгоистично. Адепт на секунду теряется. — Тебе, кстати, тоже стоит попробовать, — с улыбкой говорит юноша, и якса поспешно отворачивается, — Интересные ощущения. Он говорит об этом так легко, как будто это не что-то постыдное. Это сбивает с толку. Потому что таких чувств не должно быть у воина, а услышать, что это не так страшно, для Итэра даже желаемо... В очередной раз что-то идëт вразрез со всем, к чему он привык. Сяо касается кончиками пальцев шершавой черепицы, ведëт по ней ладонью, очерчивает стыки. Ещë больше сбивает с толку то, что он вообще думает об этом. Итэр вечно выбивает из колеи, заставляя чувствовать, задумываться о вещах, на которые раньше адепт не обращал внимания. Может, в этом и была вся суть? Если эгоизм – это просто выбирать... Но Босациус не был эгоистом. Сяо сосредоточенно потирает гудящий висок, но упасть в отчаяние не получается, когда рядом постоянно кто-то возится, фыркает, поправляет волосы, отряхивает руки. Любые решения продиктованы как долгом, верностью, привычкой, необходимостью, так и чем-то большим, личным. Что-то, что Итэр, кажется, видит в нëм яснее, чем он сам. Когти слабо царапают черепицу – не из-за эмоций, просто так, чтобы создать какой-то звук, пусть и не самый приятный. Он не привык. Ко всему вот этому. Даже к тому, что уже третий час сидит на крыше, пытаясь что-то понять о мире, в котором жил уже тысячу лет, но который всë ещë оставался непонятным. Сяо раздражëнно выдыхает, бросая взгляд на сидящего рядом безмятежного юношу. Путешественник, как назло, смотрит на порт и думает над чем-то своим, таким же тяжëлым и мрачным, как и Сяо полчаса назад. И даже при этом выглядит так беззаботно, словно не дал адепту только что безумно важный вопрос. Это... Почти забавно. — Долго придумывал ту речь про картины из Фонтейна? — тихо интересуется он. Итэр удивлëнно приподнимает брови и бросает какой-то смущëнный взгляд. Молчит, подбирает слова, словно выбирает между шутливым и серьëзным ответом, но Сяо уже знает, что юноша ответит нечто среднее: — Весь день корпел. Якса фыркает. — И не зря. Про это интересно слушать. Путешественник моргает. Задумывается. — Ну, я правда о них много думаю. — Ты правда их так долго разглядывал? Итэр щурится неверяще, и Сяо его прекрасно понимает: меньше всего на свете они думали, что будут обсуждать картины, но останавливаться уже никому не хотелось. Юноша задумчиво наклоняется спиной назад, опираясь на руки. — Иногда, — признаëтся он, — У меня есть друг художник из Мондштадта, но вот художники в Фонтейне такие... Как бы сказать... — Продажные? Светлые брови резко подлетают ко лбу в удивлении: — Чего? Нет! Я не о том вообще. Сяо поднимает глаза к небу, прежде чем вернуть взгляд на юношу и выдвинуть новое предположение: — Долго думают? Итэр фыркает. — Уже ближе, да. Они могут стоять перед холстом с кистью в руке час, чтобы сделать один-единственный штрих. Сяо скептично хмыкает, проглатывая странные ощущения от этого до безумия скучного разговора. — С собой сравниваешь? — Я же сказал, весь день корпел, — с улыбкой напоминает Итэр. Они вновь замолкают. Неуëмный поставщик под крышей, кажется, тоже наконец успокоился. Тишина какая-то наполненная, и Сяо даже не боится признать, что не хочет уходить. Это тоже странно. Как и весь вечер. — Я однажды нарисовал Паймон, — внезапно говорит юноша, и Сяо вновь поднимает на него взгляд, — Она осталась крайне недовольна. Челюсть горит от непривычного желания улыбнуться, но он сдерживается. — О? Я бы посмотрел. Итэр усмехается и качает головой. — Тот художник из Мондштадта поверх моего нарисовал нормальный портрет. Теперь где-то в Чайнике стоит. Сяо слегка наклоняет голову вбок. Ему всегда нравился Чайник – тихий и спокойный, так ещë и сделанный руками адептки, отчего там разит приятной, безопасной энергией. — Собираешься уже когда-нибудь обустроить его? Итэр молчит дольше, чем следовало бы. Золотые глаза потягиваются тоскливой пеленой, и Сяо готов стукнуть себя, хоть и не понимает, что такого было в его вопросе. — Что? — быстро спрашивает он, потому что ситуацию можно исправить, если действовать сразу. Юноша незатейливо постукивает пальцами по черепице, не сразу находя, что сказать. — Раньше не видел смысла, — наконец отвечает он, но голос будто тише обычного. Сяо едва ощутимо напрягается. Внутри что-то шевелится, но он не знает, что именно. — А сейчас? Итэр отталкивается от черепицы, выпрямляясь. Неспешно стягивает с себя плащ, устраивая на коленях. — Не знаю. И это звучит иначе. Не так, как раньше, когда он просто не задумывался – теперь он думает. Сяо потупляет взгляд, скользит им по плащу в чужих руках. Он и не знал, что Итэр... Думает. Он считал, что путешественник просто переваривает происходящее, но, видимо, всë куда глубже, чем казалось изначально. — Если всë-таки будешь обустраивать, — неловко говорит адепт, чтобы вернуть Итэра из мыслей сюда, на крышу, сам ведь пришёл к нему сюда, — Не разрисовывай там всë в золотых цветах, ладно? Чужие губы трогает лëгкая улыбка прежде, чем тëплый смех юноши заполняет пустое пространство между рëбрами.