Когда море высохнет, а камни истлеют

Мир словно замер на вдохе, не решаясь выдохнуть. Итэр устало встряхивает руки. День был слишком длинным. Монстры не утихали до самого заката, но скрылись с первым светом луны. Не вернулись в артерии – просто скрылись на ночлежку, прямо как и они сами. Они провели ещë несколько пробных сражений, чтобы отметить изменения в поведении существ, но ничего не менялось раз за разом. Все эти удручающие новости пришлось доложить милеллитам, которых надо было искать по всей долине – лишние жертвы были ни к чему, но стражи отказались уходить, утверждая, что будут охранять границы поселений. Итэр заглянул в порт Илун, в который к вечеру вернулось большинство коренных жителей, а вот основная часть туристов предпочла отбыть в Фонтейн. Хуже всего дела обстояли в деревне Цяоин: хоть там и не было слишком монстров, из деревни никто не эвакуировался – никто не захотел оставить свои дома и хозяйство. Юй Бао, как выяснилось, действительно находился в Гавани. Оставалось лишь надеяться, что и с Сюэ Мэй всë будет хорошо. Юйту дышал ровно – наконец-то. Несколько часов назад, если верить рассказам Сяо, который весь день сидел в пещере за исключением нескольких боёв, суаньни ещë шатался на лапах и постоянно норовил куда-то уйти, но теперь, наконец, просто спал. Или притворялся. Беспокоить существо не хотелось, и Итэр лишь подливает свежей воды в тарелку, которую пришлось купить во время постоянных телепортаций по всей стране, и подталкивает еë ближе к зверю, чтобы долго не искал. Здесь, у костра, всë казалось отгороженным от остального мира, будто край пещеры – невидимая грань, разделяющая эту крошечную точку на карте от всего остального Тейвата. Юйту шевелится, подкладывает лапу под чуть вытянутую морду, продолжая тихо посвистывать в боках во сне. Итэр украдкой бросает взгляд на сидящего у края пещеры Сяо, который снова возился с Коршуном, на Паймон, которая, на удивление, не принимала совсем никакого участия в заботе и сидела в углу, бездумно покручивая в руках подарок от Ань Ци, но не решаясь его открыть. Убедившись, что никто не видит, путешественник тянет руку к жëсткой шерсти, мешкает, выбирая нужное место, и в итоге чешет существо за ухом. Суаньни вздрагивает, приоткрывает глаза, словно проверяет что-то, прежде чем устало вздохнуть и вновь погрузиться в сон. Итэр одëргивает руку, когда Сяо что-то ворчит себе под нос, и хочется верить, что это не какой-то комментарий по поводу его желания почухать дикого зверя. Всë-таки это не домашние кошки, наверняка им не нужна какая-то ласка, но всë-таки Лин Юань упомянула однажды, что Юйту довольно молод – значит, наверное, чуть-чуть можно. Итэр опускает взгляд на спрятанные в подушечках лап когти. На мощные, сильные лапы, созданные для бега по скалам. На шерсть, среди которой мягко сквозила анемо природа. На уши, чуткие ко всем звукам мира. Юйту был не просто зверем. Как будто сама анемо стихия решила, что хочет быть осязаема, и нашла себе форму в острых клыках и раздвоенном кончике хвоста. — Лин Юань тебя, наверное, обыскалась, — тихо бормочет он, хоть и знает, что зверь его не понимает. Юйту дëргает ухом, но скорее из-за дыхания юноши, чем реагируя на слова. Итэр вновь касается шерсти, чувствуя, как анемо стихия едва ощутимо холодит пальцы. Юйту – земля, которая сама выбирает, кого впустить; стихия, что откликается только тем, кто по-настоящему тут, кто дышит этим воздухом, пьëт эту воду и верит в эти фальшивые звëзды на небосклоне. Он – всë то, что Итэр пропустил, хоть и исходил чужие земли вдоль и поперëк. Юйту был Тейватом и всем лучшим в нëм. Был не символом, скорее самым ярким проявлением со всей дикостью и нежностью, жестокостью войн и умиротворением спокойных дней. Путешественник сокрушëнно вздыхает, оставляя суаньни в покое и присаживаясь на холодный каменный пол. Он не вплетëн в Ирминсуль, но зато сам Тейват вплетëн в Итэра. Не пейзажами, не битвами, не праздниками и едой. А вот так – через дыхание рядом, через тех, кто никогда не принадлежал ему, но и не был чужим. Юноша зарывается пальцами в жëсткие волосы, которые не успел привести в порядок после последнего боя. Прислушивается. Мир действительно будто замер, но он уверен: выдох обязательно будет. — Выглядит получше, чем днëм. Путешественник задирает голову, рассматривая стоящего за его спиной подкравшегося адепта. — К тебе тоже относится, — хмыкает Итэр. — А к тебе – нет, — любезно отмечает Сяо, задерживая взгляд на пыльной косе, прежде чем усесться рядом. — Оба выглядите так, словно вас кошки подрали, — добавляет Паймон, и юноши недовольно фыркают. Итэр окидывает взглядом сначала адепта, потом и себя; понимает, что с феей трудно было спорить. Все сапоги в пыли, некоторые золотые вставки слегка потрескались. Он смутно припоминает, что в пылу боя слышал, как порвался плащ. Юноша тянется к золотой, немного разболтавшейся застëжке на шее. Стоит немного отдохнуть, прежде чем они пойдут на ночную разведку. Определить одно место, откуда вылезли монстры, не удалось – милеллиты, с которыми он успел пообщаться, отметили на его карте несколько точек, где скопления тварей были огромными и куда воины не стали даже влезать, но все эти точки словно ничего не объединяло. Видимо, нужно только смириться, что никакой связи и новой зацепки нет. Итэр хмурится. Плащ точно где-то порвался – спине куда холоднее, чем обычно, да узел на шее чуть сдвинулся и тянул на горле – видимо, шарф сотню раз перекрутился во время боя. Бесконечного, однообразного боя. Путешественник переводит взгляд вниз, на основание горы, где под покровом ночи не видно уже ни живых монстров, ни погибших. Юйту бубнит что-то себе под нос, переворачиваясь на другой бок. Паймон давно ничего не говорила. Всë думала и думала, да так усердно, что даже с Юйту не особо помогала, – Итэр раздражëнно стягивает с себя перчатки, из-за которых пальцы скользили по ткани – то и дело ворчала: «Юйту – зверь и не нуждается в заботе от человека, пусть лучше бежит к Лин Юань, ему положено быть там, а не с нами». Итэр долго пытался прочесть еë беспокойство, застрявшее между строк, но так и не получилось. Юноша раздражëнно цокает языком и с силой сдувает упавший на лицо локон, предпринимает ещë одну попытку победить в этой странной схватке с собственной одеждой, но узел на шее затягивается туже прежнего, а волосы, словно назло, вновь лезут на лицо. Итэр раздражëнно дëргает шарф уже хоть как-нибудь, не особо разбираясь в перекрученном узле. — Из-за шарфа так беситься? Юноша поднимает злобный взгляд на адепта, но кольнуть в ответ не успевает – чëрные когти задевают наполненную пиро энергией бусину в ухе, а чужие руки кое-где с неглубокими царапинами справляются с узлом куда быстрее. Развязанная ткань висит немного на плечах, словно размышляет, прежде чем соскользнуть с плеч и осесть на каменном полу, прикрывая поясницу. Итэр молча наблюдает за тем, как адепт молча отстраняется назад, вновь укладывая ноги в позе лотоса, словно и не шевелился. — Впечатляет, — ворчит путешественник, вслепую нащупывая плащ за спиной и перетягивая к себе на колени, чтобы посмотреть на глубокий порез от когтей неаккуратного в пылу боя Юйту, — И с мечом, и с алебардами управляешься, может ещë и моряком подрабатывал в свободное время? Сяо непонимающе хмурится – беззлобно, не сильно задумчиво, просто уже буднично показать, что шутку не уловил – и собирается что-то сказать, но их прерывает глухой, неестественно затянутый вой где-то между горами и деревьями, низкий и медленный, как будто сам воздух рвëтся на клочья. Паймон беспокойно и коротко пищит от неожиданности, а Сяо в миг напрягается, вслушиваясь и цепляясь взглядом за горизонт. — Не похоже на обычный вой, — беспокойно говорит Паймон, в миг становясь ещë серьëзнее, чем была весь день, — И слишком далеко, но как будто... близко. Суаньни беспокойно поднимает голову, ведëт ушами, прислушивается к вою. Итэр касается пальцами холодной ткани, перебирает ворох выбившихся нитей вокруг пореза – но нет ни времени, ни смысла сейчас с этим возиться. — Я проверю, — он не даëт и слова сказать адепту, который тут же недовольно щурится, негодуя, что не успел сказать это первым, — Это не боевой клич, наверное, как раз наоборот. Тянущийся вой – последний аккорд, знаменующий конец битвы – на пару секунд становится громче, прежде чем резко оборваться, словно их всех только что лишили слуха. Итэр опускает плащ на чужие колени, поднимается, прихватив с собой планер. Ветер и горное эхо приносят неразборчивые разговоры милеллитов, которые около часа назад остановились где-то возле соседней горы. Видимо, тоже уловили суть воя.

- - -

Огонь в руках вспыхивает тихо, лижет пальцы и запястья. Позвякивание серьги и шорохи травы под ногами – единственное, что он слышит, неспешно шагая к полю боя. Окровавленное, но без останков павших существ, оно кажется чужим, словно принадлежит кому-то другому. Итэр неспешно касается свободной от огня ладонью рукояти меча, скользит пальцами по холодному металлу. Как много видели эти горы? Здесь сражались за престол Гео Архонта, здесь отдыхали перелëтные птицы, здесь грохотал марш шагов, а воздух резался клинками, так что вряд ли долина, впитывающая в себя оставшуюся тëмную, густую кровь, была сильно против ещë одного сражения. Привыкла, должно быть. Сейчас здесь лишь тишина, пахнущая металлом, пеплом, миром и чем-то сладким. Итэр инстинктивно морщит нос, замирая. Сердце встревоженно клокочет в горле, и юноша опускает взгляд. В стороне от центра небольшой поляны, где земля не успела пропитаться горечью и кровью, между широкими, выглядывающих из-под земли корнями – они. Ярко-красные, немного мятые, припорошенные грязью. Единственные живые, поблëскивающие от острой пыльцы, заоблачные перцы словно прятались под широкой листвой молодых кустов. Итэр вдыхает глубже – на всякий случай, чтобы проверить, что ему не кажется, что это не дурной сон или галлюцинация. И правда: он тут же закашливается, а глаза слегка слезятся от горечи и остроты в запахе. Огонь затухает, и Итэр мягко улыбается, подходя ближе к плодам. Напуганные боем, кое-где уже опавшие, они словно защищаются, когда юноша проводит пальцем по гладкой кожице, касается не плода – памяти, собирая на руках пыльцу. Перцы даже не растут – вылезают из разломов в земле, потревоженной схваткой, но выглядят так естественно, будто кто-то лишь заботливо прополол грядки, как будто сама природа выдохнула и решила: здесь можно расти. Некоторое время он ждëт подвоха – шороха, нападения, нового сражения, но меч Нарциссенкрейца мягко опускается на траву, не задевая витиеватые стебли растений, и ничего не происходит. Земля дышит спокойно, плоды, пахнущие остротой и жизнью, растут в разломах так, словно сам мир – хрупкий, уставший, древний – решил позволить себе жить. В этом упрямом росте, в этой беззащитной стойкости было так много всего знакомого. Она всегда умела находить место для жизни там, где остальным казалось, что осталась только пустота. Всегда верила в такие же израненные, как эта земля, миры, вела его к тем звëздам, что давно уже померкли, но всë равно находила что-то важное и хрупкое даже там. Не метка, не послание, не знак – просто след, как у того, кто прошëл по снегу, оставив за собой тепло. Она была здесь. Не на этом поле, не в долине, возможно, не в Ли Юэ – здесь, везде, в артериях, в Тейвате. Тонкие листки растений скользят между пальцев, беззлобно царапают кожу, не оставляя и следа. Почти острые. Живые. Это всë – она. Не образ, не воспоминание, не картинка из сна – след, словно она прошла здесь утром, босиком, когда земля ещë холодная, и забыла об этой дороге сразу же. Не специально, не чтобы кому-то что-то показать, даже не для него, брата, а просто потому что так был устроен их мир – оставить после себя ростки. Люмин могла забыть, но не земля, не Тейват. Итэр улыбается. Не губами – чем-то внутри. Это так забавно. Перцы. Она действительно так полюбила их, когда в еë волосах – цветок, с которого началось всë путешествие? Итэр видел несколько раз как цветут заоблачные перцы. В них ведь совершенно не было ничего красивого. Цветки как цветки. Жëлтые, маленькие, почти неприметные. Он аккуратно обводит красный плод ещë раз, но не срывает, опускается на траву перед ними, рассматривая внимательно-внимательно хоть и знает, что ничего нового не найдëт. Итэр мог понять за что она полюбила их – за вкус. До смешного просто, но здесь и не нужно что-то глубокое, достаточно было и глупой остроты, того, как горят губы и как потом хочется ещë. Тейват отвечает тем, кто его любит. Итэр чувствует это всей кожей, когда касается ладонями шелковистой, чистой травы – чувствует не как Архонт или адепт, но и не как путешественник. Юноша медлит немного, с губ почти срывается глупое «можно?», словно перцы могли бы ему ответить. Он осторожно опускается спиной на багряную траву и достаточно всего одного взгляда, чтобы сразу заприметить несколько настоящих созвездий на фальшивом небосводе. Звëзды мерцают неразборчивыми, бесформенными огоньками, расплываются и двоятся в глазах, но Итэр ничего не делает с этим. «Так вот ты какая теперь», — думает он. Всего пять сотен лет – и уже совсем другая, но всë ещë его сестра. Всë ещë она: и в том, как растëт трава, и в том, как пахнет воздух после боя. Не только она, разумеется – все, кто принадлежит Тейвату. Она теперь одна из них. Люмин, все смертные и адепты, все Архонты и Фатуи, всë это – Тейват. Итэр прикрывает глаза, не думая – только чувствуя. Если он останется – он не потеряëт еë, даже если она отправится дальше. Потому что она всё ещё будет тут. Он может остаться. Она может уйти. Это – не предательство, а их тонкая, словно воображаемые линии между звëзд, объединяющих их в судьбы всех его друзей, связь, запечатанная и слившаяся с землёй. Итэр прикрывает глаза. Покой приходит не сразу. Сначала затихают нахлынувшие чувства, после – ветер, оставляя в спокойствии не только листву, но и выбившиеся пряди на лице. А потом – как будто весь мир осторожно присаживается рядом, треплет по голове и дышит вместе с ним. Тепло от перцев – не огненное, но живое – до сих пор пульсирует в пальцах. Он лежит долго. Может, минуту. Может, час. Может, когда он откроет глаза, то всë вокруг попытается его убедить, что весь мир превратился в пепел, но он не поверит. Как же мир мог пасть, если пальцы касаются травы, если нос всë ещë щекочет от острой пыльцы? Ну что за глупости. Это ощущение ускользает с каждой минутой, движется, как луна на небе – совершенно незаметно, если следить внимательно, но ощутимо, если взглянуть случайно. Итэр томно выдыхает, приоткрывая глаза. Тишина задерживается ещë на немного до тех пор, пока слабый ветер не цепляет ласково верхушки деревьев, принося с собой чужие взгляды, вытянутые тени и шорохи среди кустарников. Юноша поворачивает голову, и трава щекочет щëку. В тени – неразличимая фигура, на грани восприятия – знакомая тишина. Он не мешает, не зовëт, лишь как-то странно, словно извиняясь, опускает копьë, когда раскрывают его молчаливое присутствие. Итэр сглатывает, едва заметно кивая – можно. Медленно, осторожно, словно зверь, которого пустили в чужой сад. Итэр отворачивает голову обратно к звëздам, вслушивается в шорохи длинного рукава, в то, как близко шуршание травы, когда якса останавливается рядом – не ближе, чем нужно, не дальше, чем обычно. — Я... — озадаченный голос едва слышен, и Итэр поворачивает к нему голову, рассматривая снизу, — Увидел из пещеры, что ты лежишь. И пришëл. Мало ли что. Он осторожно кивает, чувствует, как при движении коса растрëпывается сильнее, но ему совершенно всë равно. Сяо мешкает, не претендует ни на что, и Итэр с улыбкой подмечает, что совсем отвык от такого адепта – готового уйти в любой момент, потому что чувствует, что ему не место. Уйти, но иначе, чем раньше. Не в ярости, не в злости, не в неловкости – уйти, чтобы вернуться попозже, когда Итэр закончит. — Всë хорошо, — искренне отвечает он и приглашающе похлопывает по траве, — Я просто остался.

- - -

— Всë-таки они какие-то слишком острые, — морщится Паймон, глубоко вдыхая после того, как за раз осушила бутылку воды, — Знаешь, путешественник, ты как с Сяо повëлся – сразу растерял свой вкус в блюдах. Откуда ты вообще взял эту гадость? Я про перцы, если что, — наигранно-испуганно добавляет фея, когда якса с подозрением щурится. — Они появляются в местах, где сильно меняется поток артерий земли, — бесцветно говорит Итэр, не поднимая глаз от своей тарелки, — Вроде как побочный эффект. Тот, кто... — вздыхает юноша, и Сяо отводит от него взгляд, не в силах смотреть на это, — Кто меняет поток, наверное, очень любит их. Кажется, мир теперь тоже об этом помнит. Паймон понимающе ахает. Сяо не встревает, рассматривает суаньни постарше, что стоял неподалëку и заботливо вылизывал Юйту. — Кто-то из Ордена? — уточняет Лин Юань. Чужие палочки для еды тихо щëлкают в воздухе, когда юноша берëт с тарелки ещë один плод. — Что-то вроде того, — кивает Итэр. Напряжëнное молчание перебивает только хруст веток в костре, да изредка доносящееся игривое рычание из глубины обители Лин Юань. Солнце только-только выглянуло из-за гор когда они отправились к адептке, чтобы помочь Юйту добраться до своего логова – зверь всë ещë не мог спокойно ходить, а до пещеры в таком состоянии ему пришлось бы добираться слишком долго. Сяо едва слышно выдыхает. Итэр настоял. Он не спрашивал. Настоял – значит, важно. Интуиция юноши всегда работала как-то странно: то семья Чжэньи и Цзы Юй оказалась для него слишком важной, то теперь Юйту, которого они видели третий раз в жизни. Сяо неуверенно поднимает взгляд на сидящую рядом с ними за костром Хозяйку Горы. Идти к ней было... Ну, разумеется, не страшно, но как-то неловко. Даже сейчас все молчат. Паймон не пытается разрядить обстановку, Итэр – перевести тему с Ордена, а Лин Юань и вовсе выглядела слишком задумчиво, словно не была уверена в своëм решении поднять эту тему. «Значит, ты против методов Ордена?» «Разумеется. Они не видели этот мир тысячи лет назад, не знают о нëм совершенно ничего. Они не относятся к природе и законам мира с уважением, однажды это сыграет с ними злую шутку» «Фу Цзинь тоже так думает?» «Она всегда была слишком мягкотелой для их методов» Сяо устало потирает переносицу. Это всë было странно. Будто в другой жизни. В прошлый раз адептка утверждала, что Фу Цзинь не решилась бы использовать методы Ордена. Он тогда почти поверил ей. А потом всë обрушилось сплошным водопадом: смерть мага Бездны, Цзы Юй с Чжэньи, два тяжëлых разговора с Фу Цзинь, страшные, действительно страшные мысли, от которых до сих пор становилось не по себе. — Ты знала в наш прошлый визит, что она с ними? Кончик раздвоенного хвоста адептки слегка подëргивается. Сяо невозмутимо пожимает плечами. Всë равно разговор бы зашëл, так зачем тянуть? — Знала, — спокойно отвечает девушка, внимательно изучая юношу, — Но я верю ей. Он наклоняется чуть вперëд, задумчиво опираясь локтями о колени. — Но ты говорила, что не согласна с Орденом, — беззлобно напоминает он. Ему действительно хотелось разобраться. Теперь. Раньше бы и возиться не стал. А сейчас оставалось только задаваться вопросом: сколько ещë он пропустил в жизни и сколько его принципов остались неразрушенными? — И ты... Он осекается, не зная, как закончить. Наша соперница? Еë союзница? Лицемерка? Или знаешь что-то об этом мире, чего не знаю я, но знают все остальные, а мне потом опять сидеть неделю на крышах и переваривать? — Всë равно осталась с ней, — бесцветно подхватывает Итэр, и Сяо кивает, — Вы ведь вдвоëм урегулировали артерии вчера? — Если бы каждая из нас вгрызалась только в свою правду, игнорируя чужую, — она бросает красноречивый взгляд на адепта, — Мы бы не прожили вместе и дня. Она всë ещë моя подруга, пусть я и не согласна с еë выбором. — И ты еë не остановишь? — хмурится якса. Лин Юань качает головой. Сяо недовольно складывает руки на груди, постукивая когтями по предплечью. — Я не могу. И не должна. Всë, что нужно, я уже сказала ей, — девушка отводит взгляд к бурлящему на огне котелку, — Что это опасно и что цена за ошибку для неë будет слишком высока. Но я не могу лишить еë выбора, даже если не разделяю его. Это... похоже на правду. Он раздражëнно ëрзает на месте, проходится когтями по плечу, слегка расчëсывая его, словно только что на него налетела туча мух. — И это не предательство? Лин Юань хмурится. — Предательство? — То, что она не поддерживает твои взгляды, — настаивает Сяо, — Это не предательство? Она не отвечает сразу. Смотрит вдаль, туда, где старший суаньни пытался разгрызть наложенную на лапу Юйту повязку, явно не пребывая в восторге от методов лечения смертных. — Я думаю, если бы мы равняли правду только по своим ранам – остались бы одни. Война всегда начинается с того, что кто-то решает: ты – не со мной. Сяо всем существом чувствует на себе чужой взгляд. Осторожный, неуверенный, который растворится сразу, как только он обернëтся. Он понимающе не оборачивается, опуская руки на колени и стискивая тонкую ткань штанов. — Тогда как жить, если ваши пути расходятся? — почти вполголоса спрашивает Паймон, чья рука замерла над тарелкой уже очень давно, — Разве так вообще бывает? Лин Юань снисходительно щурится, чуть вздëргивая морду. — С уважением, — мягко отвечает суаньни, — Однажды Фу Цзинь пришла сюда со своей Архонткой и научила меня жить по-другому. Я не забуду еë доброты только потому, что еë путь иной. Паймон медленно кивает. Сяо сбито выдыхает, ловя внимательный взгляд золотых глаз. Итэр не отворачивается. Якса знает, что он не умеет быть тонким, что иногда шутки путешественника слишком заумные, что общаться с Мораксом с тех пор как тот поселился в Гавани и вовсе невозможно – половины фраз не разобрать. Сяо знает, что он слишком резкий, слишком прямой. Не идиот ведь. Или лучше бы был им? Потому что тогда не пришлось бы справляться со стуком сердца в висках и где-то в горле. Итэр осторожно кивает, опуская взгляд на свою пустую тарелку. Адепт переводит взгляд на подошедшего – точнее, проковылявшего – к ним Юйту. Повязка на лапе была расцарапана и погрызена, но всë равно держалась крепко; видимо то, что у Итэра были друзья-врачи, всë-таки дало свои плоды. — Нам пора идти, — говорит адептка, и три пары глаз в удивлении поднимаются к ней. — Как так! Вы же уже дома. Паймон думала, что мы ещë поболтаем, — не понимающе хмурится фея. Лин Юань поднимается с места, урчит что-то Юйту, и тот покорно подходит к ней ближе. — В обитель Властительницы лекарств, — терпеливо объясняет она, и Сяо слышит, как в чужом голосе сквозит усталость, — Ждать по несколько месяцев после каждой сломанной лапы фамильяров – верный путь к голодной смерти. Итэр громко смеëтся, и адепт в удивлении косится на него, но ничего не говорит. Юйту топчется на месте, прежде чем подойти к юношам и боднуть в плечо сначала Сяо, а потом и путешественника, сразу получив от обоих заслуженную порцию похлопываний по голове и бокам. Якса с интересом рассматривает жëсткую шерсть, которая словно рассыпалась под его касаниями. Надо отдать суаньни должное: он отлично сражался и здорово помог им. Пусть бой в итоге так ничем и не кончился, но, может быть, если бы не Юйту, он бы не нашëл в себе сил смириться с выбором отступить. Выбор отступить. Действительно... выбор. Слово вяжет на языке, хоть он и не говорит его вслух, но зато почти не отдаёт тупой болью в рёбрах. Почти. Взгляд спотыкается о подрагивающие кончики пальцев Итэра, и адепт не понимающе хмурится. Юйту, тронутый напоследок за ухо, фыркает, прежде чем широким прыжком выпрыгнуть из пещеры, чтобы проверить территорию перед тем, как на неë ступит хозяйка. Сяо чувствует, как где-то в груди становится на мгновение теплее – преданность этого существа приятно удивляла. Лин Юань говорит что-то про «благодарность» и «ухаживали», прежде чем отправиться вслед за фамильяром. — Нам тоже пора? — Сяо поворачивается к Итэру, но тут же осекается. Он не умеет тосковать. В целом мало чего умеет из того, что умеют смертные, даже такие странные, как Итэр. У Сяо никогда не бывает слов для того, чего нет и чего не чувствует. Он тосковал лишь по яксам, но даже к ним это чувство слегка притупилось, оставляя место для каких-то новых ощущений от мысли, что они погибли так, как прежде всего хотели. Но это не мешает заметить, как устало юноша приваливается к стене, будто та вдруг стала мягкой подушкой. Стоит шорохам травы вокруг обители смолкнуть, оставляя их наедине с бурлящим котлом, тишина становится слишком ощутимой, будто кто-то выключил едва слышный, но привычный гул. Адепт переводит тревожный взгляд на фею, но и та молчала – кажется, впервые не находит нужных слов. Может быть, потому что правда рассчитывала на разговор. — Мы же не могли оставить его себе, — говорит Сяо, подсаживаясь ближе к юноше, из которого словно весь дух выпустили. Он сотни раз видел что-то такое. Как детей ругали и не разрешали домой забрать уток или червей. Может быть Итэр поник из-за этого? Сяо сосредоточенно смотрит. Он хочет понять его хотя бы раз. — Не могли, — согласно кивает юноша. — Мы знали с самого начала, что Юйту принадлежит Лин Юань, — неуверенно продолжает он, чуть сутулясь, — Разве нет? Я думал, ты знаешь. Итэр устало вздыхает, поднимая взгляд. — Я тоже думал, что знаю. Сяо моргает. Щурится, всматривается, давит в себе мысли о том, что хочет понимать этот мир, чтобы больше не было неприятных сюрпризов. — А сейчас что думаешь? — решается спросить он. — Думаю, что если даже из-за Юйту так пусто... Итэр не решается продолжить, отводя взгляд. Даже из-за Юйту. В груди у Сяо что-то дрогнуло. Сказанное ночью на выдохе «всë хорошо, просто я остался» всплывает в голове, как морская пена томно покрывает песчаный морской пляж. Тогда он не понял. Не придал значения. Итэр всегда слишком любил говорить загадками, если разгадывать каждую – свихнуться можно. Да и на загадку, в конце концов, не было похоже. Он ведь остался у перцев, остался на ночь — разве не так? Сяо чуть наклоняет голову. Смотрит. Долго. Впервые перед ним не путешественник, не гость, не соратник — просто человек, который не знает, как остаться. Но очень хочет. Адепт хмыкает, вспоминая Син Цю и тот странный обед на Праздник морских фонарей. На удивление, он знал это чувство: тебе здесь не место, эти люди – не твои, ты их даже толком не знаешь, но остаться хочется. Просто не знаешь, как это сделать. Остаться... Якса смаргивает странное ощущение ясности и понимания – почти такое же, как в бою, когда в голову приходит подходящая тактика, только без ярости. Без слов, без лязга металла о металл. Сам. Сяо чуть щурится на чужой упрямо отведëнный взгляд, на напряжëнные пальцы, перебирающие в руках снятую с уха серьгу. Видимо, Итэр сам ещë не до конца осознал, что сказал. Адепт кивает самому себе, поднимаясь с места. Значит, он пока не имеет права спрашивать.