Когда море высохнет, а камни истлеют

Все говорят, что остаться – это выбор. А раньше Паймон думала, что остаться – это просто... Ну, остаться. Просто быть с тем, кто тебе важен. Разве нет? Фея скидывает с себя одеяло, и оно тополиным пухом опускается куда-то на пол. А теперь всë какое-то другое. Взять к примеру Путешественника. Он больше не говорит «вперëд, Паймон!» с тем же восторгом. Вместо этого он смотрит вдаль, как будто в нëм два человека. Один здесь, с Паймон, а другой – где-то далеко, куда его зовут другие вещи. Фея поднимается на локтях, обводя взглядом их комнату в порту Илун. Итэр спал. Конечно, он спал, ведь он так много думает и выглядел последнюю неделю так измученно, будто днями и ночами сражался с гео слаймами. Именно с гео, потому что их путешественник особенно не любит. Паймон устало зевает. Хотя то, с чем постоянно боролся юноша, было пострашнее гео слаймов. Да, наверняка. С чем сражается Итэр? Какому пути следует? Она слышала эти вопросы тысячи раз, и у Паймон начинали заканчиваться шутки на этот счëт. А сейчас их и вовсе нет – как-то не до шуток стало. И ей, и Итэру. «С чем он сражается?», — спросил бродяжка перед отъездом в Ли Юэ. «Со врагами, конечно!» — гордо ответила она, потому что так и было. «Куда вы отправитесь дальше, после Инадзумы?» — заботливо спросил Кадзуха на корабле по пути в новый регион. «Куда путешественник скажет!» — беззаботно ответила Паймон, зная, что за неë всë решат. Фея смахивает слëзы после зевка, смотрит на безмятежное, мягкое лицо друга. Теперь всë было совсем по-другому. Вот так вот было всë нормально четыре года, а потом случился маг Бездны с нефритом, и всë закрутилось-завертелось так, что у Паймон до сих пор болит голова. Она попробовала остановиться, хорошенько поспать и поесть, но когда увидела окровавленную кофту Сяо – поняла, что не может так. Не потому что «невозможно», а потому что не хочет. Паймон лениво смотрит на настенные часы. С каких таких пор она просыпается в семь утра? И вот вроде она на том же пути что и раньше. Снова с путешественником, снова в пути. И всë же... Не также. Паймон удручëнно падает спиной на кровать, но сон не идëт обратно. Теперь она с ним не потому что у неë нет защиты, а потому что хочет. И потому что Итэр тоже хочет – она поняла это, когда он вернулся от мага Бездны и крепко-крепко обнял еë. И когда... Воскрес. Тоже крепко, тоже обнял, как будто ему без неë было тяжело там, перед лицом смерти. Видел ли Итэр после смерти еë? Вспоминал ли? Раньше она бы не смогла ответить точно, но сейчас знала: конечно, вспоминал. Фея ведëт плечами. Какое мрачное утро... Она подтягивает ноги к груди, обнимая их. Не надо будить Итэра, пусть отдыхает в редкий момент, когда как будто весь Тейват вокруг них вдруг пропал и осталась только эта комната. «Раньше всë было понятнее», — думает она, прижав подбородок к коленям, — «Была цель: найти Люмин. Люмин нашлась, но остались задания, вкусная еда, злодеи, которым нужно навалять» Мир не стал хуже – он стал... другим. Объëмным. Как пейзаж на картинах Фонтейна, который они потом с Итэром увидели лично. Как же он затаскал еë по этим галереям... А теперь будто не было ни Люмин, ни злодеев. И уж тем более Люмин никогда не была злодейкой. Паймон еë не знает, но уверена, что они подружились бы. Наверняка она такая же, как Итэр, только немножко более суровая. Ну ничего, и с суровыми она научилась дружить. Люди вокруг них оказались не просто встречными, а важными. Даже Сяо. Не сбежал, не умчался так, как он это любит делать, а как-то задержался на недельку-другую, а сейчас и вовсе будто не собирался уходить. Она же видит. Не глупая, хоть и многие еë такой считают. Тот же Сяо. Хотя, нет, не считает – он же не глупый. Вместо того, чтобы быть дураком, которыми полон Тейват, он смотрит на Итэра, а Итэр смотрит на него, вот тогда-то Паймон и поняла, насколько эти двое похожи. И при этом – такие разные. И они точно знают друг о друге что-то, чего не знает даже она, самая близкая, самая преданная. Но это не страшно. Паймон правда боялась, что будет лишней между ним и Люмин, но сейчас это не пугало. Просто... странно. Как будто раньше всë было про неë и путешественника, а теперь они оба учатся быть с кем-то ещë. И всë же – внутри чуть щемит. Противно так скрипит, как самая древняя дверь на свете. Как будто Итэр стал взрослым. Словно бы росла не только их карта и богатства, но и он сам. А она? Паймон медленно приоткрывает глаза. Птицы назойливо щебечут что-то за окном. Солнце всë не выходило из-за туч, не решаясь, быть ему сегодня или нет. Менялась ли она? Она смотрит на путешественника. Всë такого же до противно сонного, что даже завидно становится – она бы не отказалась поспать ещë пару часов. Наверное, надо спросить у него. Ему ведь виднее со стороны. Но не будить. Сначала встать, умыться, может быть слетать за завтраком для всех... Паймон задумывается. Раньше она никогда не была такой самостоятельной, а теперь знает, что делать, если путешественник спит слишком долго. Это и есть взросление? Не ждать, пока тебя возьмут за руку и отведут в ресторан, а слетать туда самой? Поболтать с продавщицей, попробовать выпытать что-то насчëт Цзы Юй, которая так давно не появлялась в городе, прогуляться одной... И это не страшно. Не потому что никто не выпрыгнет из кустов и не укусит – ещë как укусит, просто теперь она готова. Значит, укус будет не таким болезненным.

- - -

Итэр ещë минут пять назад заметил на себе недоумëнный взгляд, но он занят немного другим – сдерживается изо всех сил, чтобы не мазнуть пальцем по чужому уголку глаз. — Ты снова смотришь. — Люди всегда смотрят, Сяо, — невозмутимо отвечает Итэр, всматриваясь в светло-красную полоску, — Для этого глаза и нужны. Он видит, как адепт щурится, касается кончиками пальцев своего глаза, и Итэр недовольно фыркает. — Что не так? — чужой голос с ноткой раздражения – мягкого, скорее из-за непонимания, чем из-за злости. — Мне вот интересно, — медленно говорит путешественник, наконец отводя взгляд от полоски и встречаясь взглядом с яшмовыми глазами, — Ты это рисуешь сам? Сяо по-совиному моргает. Паймон недовольно фырчит, хлопая ладонью по столу, и карта на мгновение подлетает в воздух: — Вы снова отвлекаетесь от дела! — Неужели тебе никогда не было интересно? — разочарованно спрашивает Итэр, виновато поглядывая на фею. Утро было странным. Он проснулся из-за стойкого ощущения, что на него кто-то смотрит, а когда открыл глаза – обнаружил парящую над его головой Паймон. Где-то в этот момент Итэр был уверен, что поседел от страха, но проверить не успел – фея бросилась осыпать его странными вопросами, на которые он не мог не дать ответы. Ещë утро было пасмурным. Наступил май, а вместе с ним небо словно по расписанию затянулось тучами, предвещая сезон дождей. По словам Сяо, они «легко отделались» – обычно в начале мая куда более жарко, чем сейчас. Возможно, всë дело было в артериях земли, а, возможно, просто это север страны. Впрочем, причина не так уж и важна. Урожай хороший, а жители Ли Юэ только довольны отсутствием необходимости париться в тропиках похлеще сумерских. Из-за угрозы дождя им пришлось перебраться с излюбленного всеми тремя крошечного балкона внутрь комнаты, поэтому завтракать и устраивать мозговой штурм по поводу поисков механизма приходилось в утреннем полумраке. Паймон мешкает с ответом. Она, конечно, стала куда серьëзнее, чем в начале года, но любопытство не растеряла. Итэр отводит от неë взгляд, вновь испытывающе смотря на гудящего от негодования адепта, который явно занимался поиском более мягкой формулировки ответа. — Мне, по-твоему, заняться больше нечем? Получалось так себе, но в его глазах нет и капли настоящего раздражения, поэтому Итэр подтягивает к себе ногу, опираясь пяткой о сидение деревянного стула. — Это не ответ, — любезно встревает Паймон, соглашаясь отложить разговор о механизме чуть-чуть на потом. — Конечно, нет, — фыркает адепт, отворачивая от них голову в попытке скрыться от взглядов, — По вашей логике я и плечо разукрашиваю каждое утро? Итэр переглядывается с Паймон. Та активно кивает, и он осторожно мажет пальцами по чужому предплечью, заставляя яксу снова смерить их недовольным взглядом. Путешественник выставляет чистый палец вперëд на оценку феи. — Ну да, логично, замучаешься такой узор каждый день вырисовывать, — мудро кивает девочка. — Сяо, а лоб? — интересуется путешественник, и тот снова фыркает. Паймон хмурится и вновь хлопает по карте: — А теперь серьëзно! Они послушно возвращают всë внимание карте. Итэр легко берëт свою уже давно остывшую чашку с чаем, запивая удовлетворение от полученного ответа на давно терзавший его вопрос. — А что у нас вообще по плану? — задумчиво потирает голову фея. Итэр чувствует, как плечи тяжелеют от вопроса. Кажется, они уже готовы к тому, чтобы наконец перейти к действиям: Сяо выглядел куда свежее, чем недели назад, Паймон стала немного лучше спать, да и сам он, пообедав у Лин Юань перцами, чувствовал себя спокойнее, хоть и прощание с Юйту вышло довольно тяжëлым, но перенеслось гораздо лучше. Он возвращает чашку на место, обводит взглядом комнату – полутень, собирающийся дождь за окном, мерные постукивания тëмных когтей по кружке – всë по-прежнему, но почему-то внутри все мысли затихают, словно были студентами и студентками Академии, а в аудиторию зашëл профессор. — Найдëм механизм, — нехотя отвечает он, — И разрушим его. Паймон выжидающе молчит. Сяо рядом хмурится, тоже смотрит на него. Итэр слегка теряется и шумно сглатывает, понимает, что даже если бы обладал силой всех Семерых, у него всë равно не хватило бы духа повернуться к Сяо. Они смотрят на него с ожиданием, словно должно быть что-то ещë. Но этого нет. Итэр чувствует, как холодные пальцы накатившего ужаса окольцовывают шею. Молчание затягивается. Юноша неловко, криво улыбается. От этой тишины становится откровенно не по себе, и он выдыхает, собираясь с мыслями, потому что если не скажет ещë хоть что-то, то сердце просто-напросто перестанет стучать: — Ну... Может быть, заглянем в мебельный. Я вчера перед сном подумывал присмотреть что-нибудь для Чайника. Это с горем пополам срабатывает. Паймон слегка удивляется, но тут же радостно хлопает в ладони: — Ах, всë-таки интерьер в стиле Ли Юэ? Подожди, потом это обсудим, — тут же спохватывается фея, но взгляд становится живее, — Как там дела с монстрами-то в итоге? Итэр медлит. Опускает взгляд, ищет что-то под столом, – может, правильные слова – но всë равно краем глаза видит, как адепт даже не дышит, только смотрит куда-то сквозь него, кажется, медленно осознавая, что произошло. — Я проверил все точки вокруг и внутри периметра, где появились монстры, — выдавливает из себя Итэр, потому что тишина вновь затягивалась, — Но ничего толком не нашëл. Паймон недовольно вздыхает. — Сяо, как твоя карма? Адепт крупно вздрагивает, словно только что проснулся, и тут же поворачивается к фее, отчитываясь: — Карма усилилась только когда мы были у Лин Юань, потому что рядом терраса Чиван, соответственно, и Заветный Нефрит, — ровно говорит юноша, наклоняясь ближе к карте, — В остальном... спокойно. Спокойно? Кому-то действительно сейчас было спокойно? — Думаю, дождь может их немного задержать, — Итэр соскабливает со стенок черепной коробки слова, чтобы не молчать, говорить хотя бы что-то, — Несколько механизмов телепортации они всë-таки отключили, я проверял, пока Юйту отдыхал. Надо будет сегодня там всë проверить. Сяо не смотрит на него – целиком сосредоточен на карте. — Разлом? — предполагает Паймон. — Его начали застраивать, — коротко отвечает адепт, и Итэр тушуется, чувствуя, что лучше не встревать сейчас, — И это уже не владения Фу Цзинь. — Где-то у Лин Юань? — предпринимает ещë одну попытку фея. — Я бы почувствовал. Они некоторое время молчат. — Тогда где же? — Где угодно, — бесцветно отвечает Итэр, — В любой случайной пещере. Думаю, всë-таки в районе стены Чичжан, раз и оттуда когда-то был контакт с Селестией. Начнëм с неё после того, как проверим механизмы телепортации. — Селестия, — внезапно говорит Сяо, кажется, просто чтобы сказать это вслух. Итэр чувствует, как сердце ухает куда-то вниз от неожиданности. Не из-за какой-то странной, односложной догадки адепта без объяснений, просто... Кажется, он слышал это слово единственный раз в жизни и только от Венти. Как-то это... Неестественно? Странно звучит из уст адепта. Как если бы мясо было кислым, а лимон – острым. — А? — переспрашивает Паймон. — Мы нефрит нашли, — обрывисто говорит Сяо, замолкает на мгновение, собираясь с мыслями, прежде чем озвучить их нормально, — У горы Минъюань. Там был маг Бездны, у которого впервые обнаружили нефрит. С чего всë это и началось, — в горле встаëт ком от того, как подрагивают чужие ресницы на этих словах, — Это же рядом... С Селестией. И портом Илун, где карма постоянно была в беспокойстве. Паймон радостно сияет, победно потирая ладони: — И Цзы Юй с Чжэньи остановились рядом с портом! И монстры там же появились. Сяо, какой ты молодец! — И правда, — кивает Итэр, не зная, с каким именно из утверждений соглашается, — Всë сходится. Вроде как, стоит порадоваться этому. Бросить Сяо что-то насчëт его гениальности, получить что-то такое же совершенно не колкое в ответ и начать собирать вещи, отправив Паймон за продуктами в дорогу. Они наконец-то действуют, они встали на ноги после разговора с Фу Цзинь, они... Они почти закончили. — Тогда не будем терять время! — бодро отзывается Паймон и уже разворачивается, но никто не двигается. Сяо будто не слышит. Его коготь всë ещë застыл на нарисованной вершине горы Минъюань. Итэр колеблется, не решаясь его окликнуть, словно если они будут сидеть здесь и молчать, то день не кончится. О чëм он думал? Об окончании путешествия? О том, что Итэр отправится дальше на поиски Дайнслейфа, а он – обратно в Гавань, защищать страну? Но ведь так и будет в любом случае. Иначе и быть не может. Может, он думает о том, что они целый месяц жили под боком у механизма, но осознали это только сейчас и что они упустили слишком много времени? Что путешествие могло кончиться быстрее, если бы они были капельку внимательнее и не прерывались на собственные переживания? Винит ли он в этом Итэра или, что ещë хуже, себя? Юноша устало вздыхает и мотает головой. Как он успел так накрутиться за считанные минуты? Им в любом случае нужно сначала заняться делом, а потом... Потом. — Думаешь, всë и правда было продумано заранее? — не может не спросить он, но якса не поднимает взгляд, — Нефрит, порт, монстры... Даже Юйту оказался в этом районе. — Это неважно, — глухо отзывается Сяо, и Итэр поджимает губы, — Важно, что они могут быть там. И что мы знаем, куда идти. Тишина вновь расползается по комнате, и Итэр готов хоть запеть, чтобы не было так тошно и угрюмо. Сяо, наконец, убирает палец с карты. — Идëм, — говорит он, и в чужом голосе сквозит что-то едкое, — Надо проверить. — К горе Минъюань? — уточняет Паймон. — Нет, — резко отрезает Итэр, и фея недовольно фыркает, — Сначала телепорты и стена Чичжан.

- - -

Итэр с замиранием сердца смотрит на виднеющуюся вдали парящую беседку, в которой совсем недавно они праздновали день рождения Сяо. Пустая и нетронутая никем после них, она возвышалась над водоëмами, укрывалась нежной розовой листвой, словно пытаясь скрыть от всего остального мира невидимых гостей. Это был третий или четвëртый по счëту телепорт – он уже сбился. Или не считал изначально. Помечал механически на карте, зачëркивая те, что они уже посетили, прежде чем когтистая ладонь ощутимо сожмëт плечо и перенесëт их в следующее по списку место. Каждый выглядит одинаково: с надломанным шестом и разбитым основанием, которое обычно переливисто сияло нежно-голубым отблеском. Видимо, Чжэньи действительно не знал, как работают механизмы, поэтому просто рушил всë, что могло разрушиться. Маршрут у них был не сокращëнный: они могли бы проверить механизм телепортации и точку между ним и следующим ближайшим, но единогласно приняли решение рассмотреть всë детальнее. Правда, этот был последним. Итэр на всякий случай подходит к механизму и касается его. Ничего. Даже искры. Знал, что не сработает, но всë равно попробовал. Чтоб наверняка. Сяо стоял рядом, покручивая в руках Коршун. Молчал. В который раз за этот невыносимо долгий день. Ну и ладно. Зато проверяют тщательнее, чем раньше. Чтоб наверняка. Перчатки на руках адепта опасливо скрипят, сжимая оружие сильнее, и Итэр качает головой, предчувствуя замах: — Не думаю, что если ударить, механизм вновь заработает. Паймон беспокойно хмурится, переводит взгляд с одного на другого. Даже лучше, чтобы она не понимала – для неë путешествие не кончится, когда механизм будет сломан, значит, нет поводов для переживаний, а ей полезно хотя бы немного побыть в долгожданном спокойствии. — И что делать? Тебе ведь они понадобятся в будущем. Итэр покусывает внутреннюю сторону щеки: — Может быть, найдëтся другой способ телепортироваться внутри Ли Юэ? — аккуратно спрашивает он, не зная, хочет ли знать ответ и может ли адепт его дать. Найдëтся ли, Сяо? — Наверное, можно спросить кого-то из механиков, — пожимает плечами якса. Итэр тяжело вздыхает, прикрывая глаза. Видимо, не может. Или не хочет. Или просто не понял – с адептом так бывает иногда. Якса вновь отворачивается к механизму, медлит. Казалось, в нëм всë ещë билось стремление что-то сделать, всë исправить, но не было ясности – зачем. Итэр не может оторвать взгляд от чужой макушки, в которую совсем недавно вплетал трепыхающихся кристальных бабочек. Как будто очередной день, как будто ничего не происходило, как будто они не разойдутся через неделю так, словно этих трëх месяцев и не было. Юноша шумно сглатывает, отворачиваясь от адепта, чтобы не терзаться сомнениями, смотрит на Паймон, но та, внезапно оказавшаяся во главе сегодняшней операции и измотанная частыми телепортациями, уже завалилась на траву и устало смотрела куда-то наверх, но всë ещë была довольна их прогрессом. Итэр осекается, так и не найдя ничей взгляд, не найдя кому можно было бы что-нибудь сказать. Неужели действительно только он замечал, что происходит? Он устало потирает лицо, кидая взгляд уже не на них, а на возвышающиеся вдали горы каменного леса Хуагуан, топя в душе клокочущее одиночество. Вслушивается в порывы ветра, в шум листвы, вдыхает глубоко свежий, влажный от созревающего дождя воздух. Наверное, он не был один. Теперь у него есть Тейват. Странный, необъятный, когда-то не его, но теперь – словно родной. Перед глазами стоят образы свисающих с витиеватых стеблей перчики. Он не собирается уходить. Всë это загнало его в угол, и бежать больше некуда. Когда уходил Юйту, он понял важную вещь: если даже с ним, кульминацией природы Тейвата, было так тяжело расстаться, то что же будет когда они с Люмин отправятся дальше? Итэр никогда ни о чëм не жалел в своей жизни, он не знал этого чувства, но был уверен, что если не попытается остаться – это неизведанное ощущение вины за свой поступок станет постоянным гостем в тесном черепе и в конце концов разнесëт его в клочья хуже любого проклятия Ордена. Он не хочет уходить. Вместо этого он хочет возвращаться каждый год в Мондшдадт и распивать вино, когда не придëтся больше скрывать свой возраст; хочет хотя бы разок встретить Алису лично; хочет выслушивать крики Паймон во время очередной партии в Священный Призыв Семерых; хочет защищать землю, которая так много ему дала и, если наступит час и ничего не изменится, быть похороненным в ней же. Люмин поймëт, он уверен. Она прошла не меньший путь, чем он, и знает, как прекрасен может быть Тейват. Они посещали и другие миры, встречали тысячи других людей, но никогда и ни с кем не было желания сказать «я хочу остаться» так, как это было сейчас. Он хочет остаться. Не ради Паймон – она не привязана к местам. Не ради друзей и подруг – он даже не знает, как объясняться с каждым и каждой из них, когда действительно останется. Не из-за воспоминаний – он всегда их носит с собой. Итэр устало поправляет чëлку, чтобы ощутить себя, чтобы немного заземлиться. Он хочет жизни здесь, потому что впервые в жизни чувствует себя кем-то, кто может остаться. Он же решил, что будет тут. Медленно привыкать к мысли, что жить можно спокойно и размеренно, не спешить успеть что-то сделать, потому что однажды уйдëт вместе с Люмин. Решил же. Почему тогда так тошно? Можно не бояться, что путь оборвëтся, что Люмин схватит его за шкирку и потащит к следующему миру. Можно вернуться к каждому близкому другу и провести с ними столько времени, сколько захочется, не переживая, что нужно успеть сделать как можно больше до отбытия. Но при этом он всë равно торопится. Теперь – не из-за Тейвата. Из-за него. Из-за них. Из-за того что однажды всë стало звучать иначе. Тейват не изменился – зато изменилась тишина в шагах, тональность ветра, даже вкус слов, которые он больше не произносил в пустоту. Когда появился Сяо – не герой, не бог, не воин, не спаситель – всë изменилось. Не стало ярче или громче. Просто глубже. Итэр приподнимает руку, смотрит на неë внимательно. Не дрожит. С чего бы ей дрожать, если рядом с Сяо не было страшно задуматься даже над «а если остаться?», которого раньше не существовало в его жизни. Зарождалось, прорывалось, но по-настоящему всё же не существовало. Просто благодаря ему Тейват не кажется таким чужим, как раньше. Сяо ничего не обещал, не просил, не звал – просто был где-то рядом, привычно молчаливый и неподвижный, как и положено быть тому, кто никогда не рассчитывал ни на чьë присутствие; но именно в этом молчании, в неловкой сдержанности, где слова не нужны, оказалось правды больше, чем во всëм, что Итэр слышал за своë бесконечно долгое странствие. Он переводит взгляд – не сразу, будто поднимая его откуда-то изнутри. Сяо сидит на корточках у механизма, не двигается, только слегка склоняет голову, будто прислушивается – то ли к мыслям, то ли к грохоту грома где-то в горах, то ли к уже несуществующим звукам механизма. Его силуэт знаком до последней детали, но всë равно – каждый раз немного новый. Если бы не Сяо, он, может, и остался бы на Тейвате, но не задумался бы, зачем и почему ему так важно остановиться. В висках гудит что-то кроме расплëскивающейся, переполняющей благодарности, которую хочется сказать как можно быстрее, потому что может не успеть. Остаться на Тейвате, но не всë равно не успеть сделать кое-что важное – новая возможность сойти с ума от того, как сильно жалеешь о своëм выборе. Он смотрит ещë какое-то время – почти нечаянно, будто поймал в себе это движение взгляда и не стал ничего менять. И Сяо, разумеется, замечает – он всегда замечал. Не сразу. Просто приподнимает голову, прежде чем медленно обернуться. Глаза у него обычные – яшмовые, усталые, внимательные, немного настороженные. С губ яксы почти срывается какой-то вопрос, но ветер растворяет его, так и не позволив Итэру его услышать. Адепт не зовëт, не просит, не спрашивает, и Итэр не чувствует обиды, потому что в этой сдержанности не отстранëнность – уважение, право выбора. Долгожданная и настоящая свобода.

- - -

Итэр возится у курильницы в центре небольшой площади стены Чичжан, кажется, меняет благовония на какие-то свои, которые прикупил для Чайника, пока они собирали сумки в дорогу. Двигается размеренно, с какой-то новой, тихой сосредоточенностью. Он мог бы помочь ему. Раньше бы помог. Раньше вообще не смотрел бы на то, что помогает, а теперь не смотреть сложно. Но сейчас – просто стоит поодаль, чувствует, как каменная крошка хрустит под ногами, слышит, как ярко-красная листва испуганно шуршит от порывов ветра. Скоро станет тише. Рано или поздно становится. Он вернëтся к прежней жизни, но теперь – побитый осознаниями и с расцарапанными висками, которые не хотел заживлять, чтобы каждый раз, когда пальцы касаются лба и волос, он помнил: теперь есть выбор. Сяо всегда знал, что в какой-то момент всë закончится, но никогда не думал, что так – без криков, крови, рвущейся реальности, лезвий в чужих глотках. Что конец может быть не смертью, а жизнью. Спокойной, обычной, смертной, и это – очередное откровение, что да, так бывает, но с ним гораздо проще смириться. Раньше у всего был звук: звон оружия, шорох плащей, боевые барабаны. Теперь были только шаги. Дыхание. Курильница, в которую кто-то заботливо положил благовония. Тишина, в которой не отзывается ничего. Сяо медленно выдыхает, прикасаясь к виску. Не болит. Напоминает. О том, что теперь он делает выбор сам. Теперь нет наложенных самим собой оков, говорящих ему когда нужно исчезнуть и за кого умереть. И никто не скажет когда можно остаться. С приказами, конечно, проще, чем выбирать самому. Адепт внимательно скользит взглядом по сильной спине, по оголëнным позвонкам, когда юноша наклоняется, заботливо стряхивая пепел от благовоний на пол. Он двигается так, словно в нëм нет этого напряжения, нет хотя бы капли мысли «не хочу, чтобы кончилось так глупо». Сяо отворачивает голову в сторону, не в силах смотреть на чужую едва уловимую улыбку. На языке раскатывается горечь – не обиды. Страха, что для Итэра всë уже ясно. Что юноша сделал свой выбор, а сам он стоит в нескольких шагах от того, кто не боится конца. А сам – боится не конца. Того, что для Итэра он уже случился. Прошëл. Это... странно. Все три месяца они переживали все паршивые дни рядом, но не сегодня. За весь день он взглянул на Итэра лишь раз, хотя ещë утром ощущал чужие касания поверх зелëных узоров под кожей. Он делает полшага вперëд. Останавливается. Раньше не думал. Раньше он шëл, не разбирая, кто идëт первый, кто последует, кто отступит. Всë было ясно: враг – впереди, цель – уничтожить. А сейчас всë вновь кувырком. Сейчас хочется подойти – но почему, если не нужно защищать? Хочется сделать шаг – для чего, если врагов нет? Хочется сказать, выдавить хоть что-то, хоть самую страшную глупость на свете – зачем? — Стена Чичжан над обителью Лин Юань, знаешь? — незатейливо, нарочито вскользь спрашивает Итэр, не оборачиваясь. Сяо шумно вздыхает. Разумеется, он знал. Знал, что они ни черта тут не найдут, но зато у него было время. Собраться с мыслями, с силами – сказать хоть что-то, пока не стало поздно, пока механизм не сломан, путешествие не кончилось, а они – рядом. Что сказать – он не знал. Но что-то нужно. Он же решил выбирать – он выбирает сказать. Но разгребать последствия осознания, что он может делать что-то сам, было куда сложнее, чем казалось там, на крыше. — Знаю, — он не узнаëт свой голос, но этого и не нужно. Итэр сдержанно кивает, отряхивает руки и отходит чуть назад, рассматривая курильницу. — Здесь тоже ничего нет. Сяо шумно сглатывает, и горечь катится к груди. — Ничего нет, — эхом отзывается он. Злость поднимается резким жаром – на себя, на свою тишину, на то, что в голове мысли-мысли-мысли, роящиеся и вопящие, но он не знает, не понимает как. Как сказать хоть слово тому, кто тащил его на спине, пока он валился от боли. Почему это так сложно? Сложно ли было Итэру оттирать с его лица кровь так, будто это что-то изменит, будто еë вообще возможно отмыть? Почему тогда ему, казалось, только ему сложно выдавить из себя хоть какой-то звук тому, кто видел его порой не просто жалким, – прямо как сейчас – а по горло в этой вечной, не отмываемой бойне, но всë равно не отшатнулся? Юноша неспешно поворачивается, и внутри всë щемит от этого взгляда. — Осталась только гора Минъюань, — тихо говорит Итэр. Сяо не шевелится. Кажется, даже не дышит. Словно только что увидел нечто настолько страшное, что всë тело решило оцепенеть – сдаться, потому что бежать бесполезно. — И всë, — на выдохе выдавливает из себя он. Итэр неуверенно отводит взгляд, чтобы через мгновение вернуть его обратно. — И всë. Гулкое и глухое, не колючее, но всë равно острое, острее Коршуна в лучшие дни, острее собственных клыков и когтей. Сяо делает полшага назад – обратно, откуда только что сдвинулся с места, и злится, злится, бесконечно злится на себя, но не может. Какого чëрта? Он так много прошëл и сделал, он смирился с тем, что вся его жизнь порушилась на крошечные хрустящие осколки; так кичился и подсознательно гордился тем, что наконец-то может выбирать – зачем это всë, если сейчас он не может сказать то, что хочет, то, что выбрал? Он рядом. Стоит, ждëт, как всегда не давит, только смотрит-смотрит-смотрит – он заслуживает большего, чем такую тишину. — Подожди, — сипит Сяо, зажмуриваясь, чтобы собраться с мыслями, чтобы вырвать из бесконечного потока лопнувшего пузыря злости на себя хотя бы одну крошечную, хотя бы отдалëнно нужную мысль. Зажмуривается, но через мгновение испуганно распахивает глаза, но Итэр здесь, стоит, терпеливо ждëт, весь напряжëнный и натянутый, как струна на гуцине, но ждëт, потому что он попросил. Сяо выдыхает – коротко, будто от кашля. — Я, — опять ты спотыкаешься, опять молчишь, слишком долго, слишком медленно, — Не знаю... Как. Он задерживает дыхание на мгновение. Ждëт, что разверзнутся небеса, что прямо сейчас его охватит карма, что он обезумеет – а судя по тому, как часто бьëтся сердце, то и дело угрожая сломать рëбра, он совсем близок к сумасшествию, – и последнее, что Итэр о нëм будет помнить... Да ничего он не будет помнить, потому что Сяо ничего и не сказал. Итэр едва заметно наклоняет голову вбок. Молчит невыносимо долго, но ему – можно. Тишина у Итэра совсем другая. В ней нет места ни злости, ни желанию разодрать запястья в кровь, ни подступающему сумасшествию. — Я знаю. Как звон фарфора, как хрусталь, как первая капля дождя на глади воды. Сяо шумно выдыхает, прикрывая глаза. Конечно, он знает. Никто не знает, а Итэр – знает. Не потому что читал мысли или был божеством, а потому что Сяо сам так захотел – чтобы знал только он. Это оно? То, что приносит возможность выбирать? Всë вот это – гудящее на кончиках пальцев, дрожащее в горле и голосе, вязким мëдом растекающееся в рëбрах; не слабость – сила, но не та, что разрушает, какая-то другая, терпкая, пронизывающая всë тело? Право сказать, право промолчать, право быть услышанным – право остаться? Он открывает глаза, рассматривает лицо напротив, которое раньше видел не чаще, чем раз в год, а теперь понимает, что не смог бы пройти без него весь этот кромешный ад в последний месяц. Итэр не спасал, не укрывал, не отговаривал – оберегал и был рядом так, как умеет. Этого оказалось достаточно, чтобы сейчас стоять тут, сжимать кулаки до побелевших костяшек, впиваясь когтями в кожу, и выдавить ломкое, тихое, но впервые – живое: — Нам надо поговорить.