Когда море высохнет, а камни истлеют

Итэр сосредоточенно скользит взглядом по своим разноцветным рукам. Это начинало раздражать. С загаром, который появлялся лишь на оголëнных кусках кожи, нужно было что-то делать. Он пробыл в Натлане немного больше недели, но за это время загар, сошедший за три месяца жизни в северных землях долины Чэньюй, успел вернуться и очертить его тело полосками. На то, чтобы посидеть на солнце и загореть по-человечески, времени у него совсем не было, вот и приходилось любоваться чередующимися полосками на руках, словно он был тигром. Впрочем, до тигра ему, конечно, ещё далеко. Уже почти зажившее плечо выглядело куда более смуглым, чем запястье с ожогом, которое он не рискнул оголять на солнце. Он раздражëнно фырчит и натягивает перчатки обратно, елозит на скрипучем стуле в «Народном Выборе». В Ли Юэ было невероятно душно, а жаровня вместе с терпкими ароматами еды в плотном воздухе только ухудшали ситуацию. Он устало вздыхает, грустно рассматривая чашу с горячим чаем перед собой. — Ну что ты, путешественник, горячий чай отлично помогает справиться с такой жарищей, — улыбается собеседник, и Итэр поднимает скептичный взгляд на чужую рыжую чëлку, — Это куда лучше, чем хлестать что-то холодное и мучиться потом с температурой. Я всегда это говорю младшим. Он, в общем-то, не собирался обедать с Чайлдом, но тот будто и не спрашивал – перехватил у банка, куда Итэр вместе с подругой направлялся с целью положить часть гонорара с редких поручений в Натлане, поспешно объяснил что опаздывает куда-то и назначил встречу тут. На вопрос «почему тут, а не на чайном дворе?» ему уже никто не ответил – Тарталья вихрем умчался вниз по лестнице, бормоча что-то Наде на языке Снежной. Собственно, те отрывки слов, что он успел услышать, и заставили его не отказаться от странной и спонтанной встречи. Против знакомых Предвестников он давно уже ничего не имел, к незнакомым пока что относился с опаской, – впрочем, как и ко всем незнакомцам, кто имеет какую-то власть – просто у него, разумеется, на недолгую передышку в Ли Юэ были совершенно другие планы. Тем более что дни в Натлане выдались, мягко говоря, сложными – хотелось отвлечься от мрачноватых мыслей о драконах и новой информации, что свалилась на их голову. Он с беспокойством поглядывает на сидящую рядом Паймон, которая выглядела довольно спокойно. Она действительно очень повзрослела. Мысли вновь возвращаются к диалекту Снежной, и он не без любопытства наблюдает за тем, как юноша напротив осушает свою чашу с чаем. — Какие же тут крошечные кружки, — бубнит Чайлд, покручивая глиняное изделие в руках, — Как они только из них пьют? Два глотка – и уже ничего нет. А ведь ещë и не до краëв наливают. — Наверняка с этим связана какая-то жутко грустная и важная легенда, — хихикает фея, подливая юноше из чайника, — Ты хотел с нами о чëм-то конкретном поговорить? Тарталья задумчиво хмыкает и кивает в благодарность, когда чаша в руке тяжелеет. — Не то что бы, — уклончиво отвечает он, и Итэр ловит себя на мысли, что настолько яркие голубые глаза выглядят слегка пугающе, — Даже если и попытаюсь что-то выведать, вы ведь мне не скажете, — тонко улыбается он, — Значит, и спрашивать смысла нет. — Ха! И поэтому ты решил, что мы сами тебе всë расскажем? — складывает на груди руки девочка, — Уверена, мы не расскажем о Капитане ничего из того, что ты ещë не знаешь. Предвестник легко пожимает плечами, тоскливо улыбаясь кончиками губ. Попытка не пытка. — А ещë я знаю, что вы скоро отправитесь в Снежную, — в голубых глазах мерцает интерес, и он чуть наклоняется вперëд, — Точнее, в Нод-Край, верно? Хочу забронировать вас двоих сразу после того, как ваши дела там закончатся. Итэр тихо фыркает, приподнимая брови: — Идёшь ва-банк в поиске информации? Тарталья коротко хохочет, качая головой. — Вот и нет. Просто всегда интересно послушать о том, как твою страну видят иностранцы. Особенно такие необычные, как вы. Итэр с интересом хмыкает, улыбаясь кончиками губ. О страсти Чайлда к Снежной он прекрасно знал, так что почему-то его слова даже не вызывают подозрений. Тарталья мог обмануть, когда хотел, – прямо как и сам Итэр, может, на том и спелись – но огонькам в жутких голубых глазах можно было позавидовать. К тому же, Итэр вполне мог понять его чувство. Если бы у кого-то из его друзей – или в целом у кого-то – была возможность взглянуть на те места, где он рос вместе с Люмин, где хранятся миллионы воспоминаний, впечатлений, где камни помнят каждую разбитую коленку, а заботливые ивы – каждую проронëнную слезу, он бы не отказался от возможности показать и рассказать. Только вот такой возможности у него нет; зато есть у Тартальи, так что отказывать не хотелось. — Если это не закончится внезапной поножовщиной, то я не против. Чайлд снова тихо смеëтся, пожимая плечами. — Не вижу ничего плохого в спаррингах. К тому же, на льду, в снегу и тяжëлом обмундировании это даже интереснее. Итэр отводит взгляд в сторону, кивая. В спаррингах и правда ничего плохого нет. О снеге, льде и шубах он пока не может никакого впечатления составить. — А что за дела у тебя тут? — интересуется Паймон, и Чайлд скептично изгибает бровь, — Мы не пытаемся что-то выведать! Просто интересно. Видели как ты уходил куда-то с Надей. С Надей, точно. Итэр собирает мысли в кучу, вспоминая о цели встречи, которую перед собой поставил. Язык Снежной звучал... необычно. Оно и понятно, кажется, он ни разу не слышал, чтобы кто-то на нëм что-то говорил – он в целом редко слышит диалекты других стран, с ним-то все общались на общетейватском. Если постараться, то диалект Снежной можно было понять – языки стран отличались либо какими-то локальными словами, как, например, в Ли Юэ – обращения; либо по построению предложений. В общем и целом можно было понять, но просто понимать ему уже мало. Он был слишком жаден до культуры Тейвата. По глупости он даже попросил Ифу поболтать с ним по-натлански, – надо же, как поверил в свои силы, хотя прочитал всего пару книжек, да и то это были поразительно слащавые романы от Ситлали – но к концу пламенной речи ветеринара он бросил все попытки уловить смысл. Зато теперь он точно понимал: мало того, что он не знал, где и как ему остаться в пределах Тейвата, так ещë и не знал, с чего стоит начать. Сильно просчитался в своей уверенности, в общем. — Ещë я слышал, как ты говорил на языке Снежной, — незатейливо говорит Итэр, по привычке складывая руки на колени, — Очень красиво. — Скажи! — улыбается довольно Тарталья, — И откуда такой интерес? Даже не знаю. Просто я теперь хочу остаться на Тейвате, но для этого нужно с чего-то начать. Я знаю, что вы все думали, что я уйду, и наверняка даже говорили столько честных и личных вещей, потому что думали, что я унесу ваши секреты за пределы мира. А ещë я, кстати, старше тебя раз в пятьдесят – но это ведь ничего, правда? Ну да, годами врал, но кто из нас не без греха? — Ну, я уже довольно много времени провëл в Тейвате, — легко пожимает плечами Итэр, постукивая пальцами по колену, — Было бы интересно выучить какой-то язык. — И ты решил начать со Снежной? — рыжие брови вновь подлетают ко лбу, и Итэр невольно задумывается о том, что у Чайлда, должно быть, невероятно много мышц в лице, раз он так умело оперировал бровями, реагируя ими на каждое слово, — Хотя ты там ни разу не был, а сам сидишь в Гавани и ждëшь, пока тебе принесут цзяоцзы, — он слегка щурится на этом слове, — Ты уверен, что Снежная – то, с чего стоит начать? Язык всегда являлся тонкой связью между личностью и местом, где ты вырос. Это звучало даже в том, как Тарталья произносит название своей страны – он даже не пытается убрать мягкий, одновременно шипящий и звонкий акцент. Привязывать себя к какому-то конкретному региону он пока не спешил, но и свою любовь к Ли Юэ отрицать не собирался. Эта страна привнесла слишком, слишком много всего в его жизнь, но и без этих глубоких смыслов ему здесь просто нравилось. Даже вот эта майская влажная жара – солнце здесь было не таким агрессивным, как в Натлане, но до тропиков Сумеру, где хочется расплавиться по земле, Ли Юэ тоже было далеко. Итэр с сомнением потирает кончик носа. Возможно, Тарталья всë-таки был прав. Он хотел попробовать выучить его язык, потому что совсем скоро они отправятся на его родину, но, видимо, раз даже Аякс не настаивает на изучении этого диалекта, ему действительно стоит пока что отложить эту идею. — У Паймон складывается впечатление, что ты ревнуешь язык к путешественнику. Итэр тихо смеëтся. Паймон с Чайлдом не слишком хорошо ладила, но, кажется, это никогда не было взаимно. Прямо перед носом опускаются долгожданные цзяоцзы, и Сян Лин радостно подмигивает друзьям, прежде чем вернуться обратно в душный ларëк. — Глупости какие, — пожимает плечами предвестник, бросая взгляд на палочки для еды, — Я был бы только рад. — Ты ведь знаешь язык Ли Юэ? — любопытствует Итэр, подтягивая тарелку ближе к себе. Тарталья отрывает слишком сосредоточенный взгляд от палочек, устремляет его куда-то в небо, прежде чем вернуть на юношу напротив. — По долгу службы много чего приходится учить, — кивает всë-таки он, — Дипломатию никто не отменял, а разорять бюджет Панталоне на переводчиков не хочется. Итэр скептично приподнимает брови. — Ну, — мешкает Аякс, — Не мне не хочется. Ему. Паймон громко хохочет, похлопывает в ладони: — Правильно, правильно! Мечами махать каждый дурак умеет, а вот учить что-то – другое дело. Я не про тебя, — исправляется фея, замечая на себе осуждающий взгляд друга, — Ты-то вон как хорошо по-тейватски уже говоришь! Он довольно кивает. Да, у него не было учителей, но многочисленные путешествия научили его быстро адаптироваться под новый язык, учитывая то, что везде была хоть и очень, очень отдалëнно, но всё же похожая система. Бывали, конечно, случаи, когда им с Люмин до последнего приходилось изображать глухих, чтобы просто по-быстрому исследовать мир и умчаться дальше, так и не найдя нужный цветок. — И с чего же ты начинал изучать его? Тарталья моргает, не сразу понимая, о чëм речь. Итэр уже давно привык, что в разговоре с участием Паймон тема обязательно уходит куда-то в сторону. Чайлд действительно задумывается, почëсывает щëку, прежде чем всë-таки взять палочки в руку. — Вообще, с терминов, которые мне нужны были в работе, — медленно вытаскивает из своих воспоминаний он, — Если и учил какие-то слова, то всегда начинал с тех, которые понадобятся мне в первую очередь. Кстати, обычно это были какие-то любезности, их тут очень любят, а если надо кого-то очаровать, то вежливые фразочки всегда выручали. Итэр терпеливо моргает. Его никак не волновали чужие попытки очаровать кого-то знанием языка, но начинать ему с чего-то точно придëтся. Потом он, конечно, расспросит кого-то из коренных жителей Ли Юэ, но опыт иностранца тоже был бы как нельзя кстати. Мысленно записывает: «всегда начинал с тех, что понадобятся мне в первую очередь». Вполне полезно, оставалось только понять, что ему, Итэру, могло потребоваться в первую очередь, если он хочет углубиться в культуру, а не заговорить зубы – это у него прекрасно получалось и на общетейватском. — И как оно? — любопытствует Паймон. — Не так сложно, если сосредоточиться, — довольно заявляет Тарталья, трясущимися палочками удерживая креветку, — Но расхождений с моим родным слишком много, поэтому обучение немного затянулось. Они замолкают. Где-то у пристани громко вопят уставшие от жары чайки, мисс Лань тихо переговаривается с каким-то искателем приключений, а на кухне Сян Лин постоянно что-то громыхает так, словно ресторан вот-вот развалится. За столиками больше никого не было, оно и понятно – все либо сидели по домам, либо отдыхали у моря, там, где прохладнее, чем внутри душной Гавани. А вот Верр Голдет вместе с мужем, как выяснилось утром, когда он пришëл в на удивление пустой постоялый двор, вообще отправились в Натлан на отпуск, так что заселял их какой-то совсем уж хрупкий юноша-стажëр, на которого даже дышать страшно было – развалится ещë ненароком. Из старых знакомых лиц их встретила только особенно злая из-за отсутствия хозяйки Ванилька. Ну и Тарталья у банка. Ещë неизвестно, кого из них Паймон была не рада видеть больше. — И как ты его учил? — всë-таки спрашивает Итэр, когда понимает, что толкового ответа ему так и не дали. Тарталья хитро щурится, и голубые глаза вновь сверкают в интересе. Чайлд в целом всегда выглядел так, словно был полностью уверен в том, что делает, и единственное, что указывало на обратное – плюхнувшаяся обратно на тарелку креветка, но рыжая бровь даже не дрогнула. — Мне стоит потребовать с тебя купить мне десерт за консультацию. — Тут не принято десерт заказывать после еды, — встревает с мудрым видом Паймон, бросая взгляд на чашу с чаем, — Как и еду запивать чаем. Сян Лин нас не поймëт! — Жалко – так бы и сказали, — фыркает мужчина, — Я ведь не отсюда, мне можно. Итэр медленно моргает. И снова Тарталья был прав – уже второй раз за этот обед. — Десерт, значит, десерт, — соглашается он на такую странную сделку. Тарталья довольно кивает. — Я начинал с письменности, — говорит он, дождавшись момента, когда Итэр попросит у Сян Лин принести три порции танъюаней и забрать одну с собой, — Во всяких договорах красиво поставить подпись тоже очень важно. Это же договор, — с нажимом говорит он, — В нëм всë важно. На полном серьëзе у одного из работников банка не приняли бумаги, в которых почерк был, как они сказали, «неблагородным». Итэр сосредоточенно кивает. Он прекрасно помнил, как несколько раз переписывал письмо для Сянь Юнь, потому что та могла счесть грязное письмо или кривые иероглифы за неуважение. Что-то простенькое и бытовое он вполне мог нацарапать, как и прочесть, но этого уже недостаточно. —...и только когда я вылил ему на голову суп, он наконец смог это признать, ты представляешь? Юноша часто-часто моргает, когда слышит обрывок чужой истории. Он отвлëкся на несколько секунд, но Паймон уже закашливалась чаем в смеха, и Итэру приходится оставить расплывчатые мысли в стороне и заботливо похлопать подругу между лопаток.

- - -

Он устало скользит пальцами по заточенному Коршуну, который ещë несколько часов назад был запачкан густой кровью монстров, но благодаря стараниям прохладного горного ручья нефритовые пластины привычно матово переливались на тëплом солнце. Ветра давно не было, но трава всë равно шелестит под его шагами. У обладания анемо-стихией было такое огромное количество преимуществ, что адепт уже давно перестал считать. Сейчас, например, можно было пустить холодный ветер вдоль всего тела. Такая желанная всеми прохлада всегда была у него под рукой. Он не особенно чувствителен к жаре или холодам, но тело всё равно реагировало: то коченело у Хребта так, что приходилось разминаться каждый час, чтобы быть готовым к бою, то кожа краснела и зудела на жарком летнем солнце, а разум словно кто-то заливал мёдом. Ветер приносит запахи с земли: нагретый песок, какие-то цветки-сорняки с горьковатым ароматом, а ещë принесённые с собой пепел, смола и жара куда более мощная, чем здесь. Когда Итэр вернулся, он понял это сразу. Отправляться сразу в Ваншу не было никакого смысла – всë равно юноша точно будет там, это было очевидно. К тому же, в тот момент, когда чужие шаги коснулись границы страны, под его собственными ногами захлёбывался в ярко-оранжевой крови лавачурл. В общем, не до того слегка было. Сяо останавливается у озера Цинсю, задумчиво оборачиваясь на виднеющийся каменный вихрь Разлома. Он с подозрением щурится, прежде чем фыркнуть. Идиотское чувство дежавю приятным воспоминанием стискивает плечи. Переменные всë те же: горы, постоялый двор, Итэр и возвращение, которое откладывается не из-за страха, а потому что... Как возвращаться-то? Изменилось только ощущение. Тогда он лишь думал, что его могут ждать, и мысли эти были словно запретными и невозможными. Сейчас знает – ждут. И всë равно будто идëт наощупь в кромешной тьме. Якса сосредоточенным взглядом обводит раскинувшиеся перед ним руины, что словно уходили в небеса, но то явно было иллюзией. Горы и башни на ней вполне себе конечны. Всë также одиноки, как и столетия назад, но до облаков всë-таки не дотягивались. И всë же. Возвращаться было как-то странно. Он никогда не искал ни с кем встреч, обычно они находили его. В этой ситуации на случайное пересечение или обязанность ничего не спишешь. Сяо задумчиво стягивает с себя маску, и та бездушно смотрит на него в ответ. Всë такая же безмолвная и слегка стëртая на золотых элементах, которые стоило бы заменить. Доски под ногами мягко пружинят, будто его ждали. Он несколько раз предлагал госпоже Голдет свою помощь, но та сказала, что выселит его, если он притронется к дереву. Сяо решил не испытывать судьбу. Здесь гораздо теплее, чем в горах. Тише. Пахнет древесиной, пылью и тянущимся откуда-то снизу шлейфом тушëных овощей. И ещë – мëдом и рисом. Так часто пахло во время Праздника Морских Фонарей, и адепт невольно сглатывает. Он не задерживается, не топчется у двери, как это бывало раньше – мешкает лишь несколько секунд перед дверью. Само по себе возвращение не требует слов. А вот речь – да. К сожалению. Сказать хоть что-то всë равно придëтся. Сяо за эту неделю успел забыть, каково это – стоять и заранее придумывать какие-то слова, которые предательски не складываются в предложения. С чего начать? С рассказа об охоте? О недавнем новом визите Е Лань? С того, что знал, что Итэр будет здесь? Или с молчания – самого честного, что есть между ними? Адепт хмурится, раздражается на мгновение сам на себя. Пройденный же вроде этап. Зайдëт – а там всë как-нибудь само собой пойдëт. Как в бою, но лучше. В нос бьëт сразу несколько ароматов – и того самого мëда с рисом, и туши, и тонкого, едва уловимого аромата свежего и нагретого майским солнцем хлопкового постельного белья. За окном радостно щебечут птицы, где-то внизу здания скрипят половицы, на соседнем этаже шипит кошка, но Сяо уже не слышит. Вместо всего остального, что происходило снаружи, здесь, в этой комнате – глухой, вязкий, неровный шорох потрëпанной кисти по слегка жëлтой бумаге. Взгляд осторожно касается полоски света. Растянувшаяся по всей комнате, по низкому столу и бумаге, она с завистью повторяла кольцом вокруг запястья положение фиолетовой ленты, изредка слезала чуть ниже, иногда – чуть выше, когда кисть то касалась бумаги, то тянулась в сторону вязкой туши. Рука неуверенно вздрагивает, и чëрная капля – она совсем не кажется чëрной в свете солнечного света – тут же срывается с растрëпанного кончика. Бумагу терпеливо промакивают какой-то тканью, и юноша устало вздыхает, и Сяо, конечно, не слышит вздоха, ведь тут, в комнате, только шорохи кисти. Но видит его на дрогнувших ресницах, на поджатых губах, в терпеливом взгляде золотых глаз, которые смотрели не на него – только на бумагу. Он втягивает воздух слишком резко, будто не дышал всë это время, а лëгкие только сейчас вспомнили, что им положено двигаться. С дрогнувшей в тонких пальцах, которые всегда стискивали меч, а теперь так осторожно держали хрупкое дерево кисти, вновь срывается капля. В рëбрах скребëт. В голове – ни одной мысли. Это совершенно невыносимо. Шаг вперëд, но будто не его собственный, будто кто-то толкнул в спину, но в груди нет боли, а лопатки не горят от удара. Он медленно моргает в попытке прийти в себя, но не получается, словно меч из раза в раз выпадает из неумелых рук, словно он не умеет ходить, дышать, существовать здесь, в этом шорохе кисти, в солнечном свете и чужом медленном дыхании. Может, он правда не умеет. Он не знал. Сейчас – он не знал ничего, наверное, даже собственного имени. Особенно точно не представлял, почему так невыносимо. Почему кисть, бумага, свет на пальцах и завязанном высоком хвосте светлых волос задевают сильнее, чем слова, чем тишина, чем что угодно. Глухой шаг привлекает чужое внимание, и мгновение назад поджатые губы вздрагивают в улыбке раньше, чем взгляд золотых глаз находит его собственный. Сяо вновь медленно моргает, хочет вцепиться хоть во что-то, чтобы заземлиться, но сил хватает только на то, чтобы согнуть пальцы в кулаки. Не сильно, не больно – просто чтобы почувствовать что-то физическое помимо покалывания в лëгких и чего-то ещë растëкшегося там же. Юноша вопросительно склоняет голову вбок, и кончики волос почти-почти мажут по совершенно безобразному иероглифу – почти, но всë же повисают в миллиметре над белой бумагой. Сяо кажется, что если они всë-таки испачкаются в туши, наступит конец света. Он испуганно моргает – надо сделать хоть что-то, чтобы этого не допустить. Шумный выдох помогает сделать движение, подойти ближе, но на юношу смотреть всё равно было невозможно, поэтому якса смотрит на кривые линии плохо различимого иероглифа. Одного и того же, упрямо повторëнного по меньшей мере десятки раз, но всë ещë слишком далëкого от идеала. Взгляд цепляет раскрытую книгу – трактат с описанием необходимой позы за каллиграфическим столом – и становится только хуже. Тонкие пальцы ненавязчиво касаются его ноги, и ему приходится перевести взгляд на юношу. Итэр слегка щурится – то ли от солнца, то ли что-то заподозрил, но даже если и так, Сяо всë равно. Он даже не попытается переубедить юношу, если тот что-то скажет. А он не скажет. Та тишина, что была у них, была самой дорогой для обоих. Якса в третий раз за последние несколько минут заставляет себя моргнуть. Кулаки сжимаются чуть сильнее, словно это может придать ему сил, чтобы спокойно опуститься рядом. Не придают. Он случайно цепляет коленом чужие бëдра, мажет плечом по чужому слегка загорелому, наверняка царапая клыком на наплечнике кожу, но Итэр и бровью не ведëт – смотрит сосредоточенно, также бережно, как несколько минут назад смотрел на иероглифы. — Мне будет неудобно писать, — негромко говорит юноша, едва заметно улыбаясь. Сяо машинально дëргается в сторону – не думает ни секунды, словно тихий голос пробуждает от долгого сна. Рука – лëгкая, тëплая, с чëрными пятнами на самых кончиках пальцев, которые мажут по коже следом – касается его локтя. Только когда Итэр отводит свой невыносимый взгляд обратно на бумагу, когда тонкие пальцы напоследок мажут по широкому рукаву, а едва заметно дрожащая кисть вновь нависает над бумагой, Сяо моргает в четвëртый раз. Следит внимательно за тем, как конец горизонтальной черты тонкой-тонкой нитью убегает вверх из-за того, что чужое запястье не расслабилось вовремя; следит и не понимает, как Итэр это делал. Как? Кисть ведëт по бумаге, но по ощущениям – словно по его щеке, или плечу, или горлу. Он шумно сглатывает, продолжая наблюдать. Взгляд бегает по бледным на фоне остальной кожи пальцам, листу бумаги, осевшей на стол пыли, раскрытой книге; бросается на чужой сосредоточенный профиль и слегка нахмуренные брови. Итэр старался. Сидел здесь уже какое-то время. Ждал. Вместо того, чтобы сидеть и беседовать с кем-то, старательно выводил иероглифы. Его иероглифы. Из его языка. Потому что остался. Сяо прикрывает на мгновение глаза, потому что это было слишком, но кисть всë равно шуршит, и тушь, которой не существует, очерчивает восходящую черту вдоль рëбер. Или не рëбер – глубже, по чему-то настолько глубокому и беззащитному, что Сяо не знал, что оно вообще существует и требуется в защите. И он не знает, что с этим делать. Даже не знает, как это назвать. И нет никаких вопросов – это самое непонятное. Он знает. Что Итэр действительно старался. Что он купил трактат, чтобы заняться каллиграфией сразу, как вернëтся в комнату. Что он делает это не для Сяо – может, он даже и не думал о нëм, когда садился писать. Только и исключительно для себя, потому что не мог связать и двух слов на каком-то языке. Потому что каждая черта, каждый его вдох и выдох сейчас – свидетельство. Доказательство. Что кто-то – по своей воле, не по приказу, не ради выгоды – может прийти и сказать: я хочу быть частью этого. В лëгком движении плеча, в шуршащей циновке, когда юноша устало ëрзает на затëкших бëдрах, во всех этих движениях – неуверенных, кривых, но настолько честных, что перед глазами плывëт – было то, чего ему не хватало всю жизнь. Ответ на вопрос, который он всегда боялся себе задать, но на который Итэр сам того не зная ответил – и для этого даже не нужно было касаться. Стоила ли его служба этого? Стоили ли все войны, смерти, вот всë то, что он пережил за свою невыносимо длинную жизнь – стоило ли оно того? Есть ли во всëм это продолжение – или только руины и память? И вот оно – продолжение. Не в войне, не в победе. А в том, как подрагивают светлые ресницы, как рука случайно проводит идеальную линию, а в следующий раз снова кошмарную, и Итэр замирает, прислушивается к себе, вспоминает, как сделал это в прошлый раз. В том, как один человек ласково ведëт пальцем по бумаге, смахивая пылинку, будто то не просто бумага и иероглиф – пепел, из которого можно что-то возродить. Возможно, самого Сяо. Который защищал не просто землю и смертных. Защищал возможность дать однажды кому-то полюбить Ли Юэ также, как полюбил недавно и он сам заново – по выбору, а не по долгу. Итэр всë также пишет, сосредоточенно хмурится, один раз всë-таки нетерпеливо фыркает, но тут же подбирается, выпрямляет спину и расслабляет плечи. Морщится от чего-то, чуть машет головой, и якса поднимает взгляд от чужого профиля к вискам юноши. Он знал это чувство – когда-то давно и у него были длинные волосы. Рука сама тянется к сильно отросшим за последний месяц волосам, – немного жёстким, немного влажным, не до конца высохшим после душа, из-за чего, видимо, выбор и пал на высокий хвост, – и от собственных касаний аромат цедры чуть усиливается. Приходится привстать, чтобы найти в ворохе волос красный шнурок и ослабить его, спустить чуть вниз от загривка, и Итэр благодарно выдыхает. Невозможно было смотреть на всë это и не коснуться. Сяо усаживается обратно, вновь переводит взгляд на новые иероглифы, что совершенно предательски вышли ещë хуже, чем раньше из-за дрожащих линий. Адепт резко выдыхает через нос в смешке, и юноша недовольно фыркает, заканчивая последнюю черту уже ровнее. — И давно ты? — хрипло спрашивает адепт, тут же прокашливаясь. Не уточняет – вернулся или пишет. Пусть Итэр скажет хотя бы что-то. — Совсем нет, — отзывается юноша, держит ладонь над бумагой ещë несколько мгновений, но всë-таки откладывает еë на подставку и поворачивается к яксе. Они смотрят друг на друга, но юноша внезапно меняется в лице, болезненно морщится, и Сяо с беспокойством бросает взгляд на ожог. Итэр тут же ëрзает, поднимается на колени, шипит, опускаясь обратно в позе лотоса и блаженно прикрывая глаза. — Как только так можно сидеть часами? — всë также тихо спрашивает он, ощупывая свои ноги. Адепт бросает долгий, пустой взгляд на чужое движение, но тут же возвращает всё внимание обратно юноше. Моргает. — Обычно так сидят только когда пишут стихи, — медленно говорит он, — Или короткие записки. В следующий раз садись по-человечески за стол. — В книге написано, что терпение – часть дисциплины, — на выдохе говорит Итэр, приоткрывая глаза. Якса тихо хмыкает. — Между терпением и издевательством над телом есть разница. По подоконнику с внешней стороны окна что-то звонко стучит, и раздаëтся трепыхание крыльев какой-то птицы. Они со странным интересом следят за тем, как воробей прыгает по деревянному подоконнику, чирикает что-то себе под нос, заглядывает в окно, но, не найдя ничего стоящего, улетает обратно. Итэр вновь поворачивается к нему. Приоткрывает губы на мгновение, но устало выдыхает и закрывает обратно. Сяо понимающе моргает. Говорить всë ещë сложно. Но они, вроде как, справляются. — Ты снова загорел, — совершенно по-глупому кивает Сяо на чужую бледную кисть, будто Итэр и сам не знал. Но тот то ли подыгрывает, то ли что-то ещë, но послушно приподнимает перед собой ладонь, рассматривает переход цвета на коже и кивает. — Не успел как следует обгореть, но солнце постаралось, — усмехается он и тянется к крышке, накрывая ею тушь. Сяо качает головой, и, не дожидаясь приглашения, чуть отодвигается назад и в сторону, позволяя юноше вытянуть затëкшие ноги рядом с ним. Собственно, получилось ровно так, как он и предполагал: он зайдëт в комнату, а дальше всë как-нибудь само собой сложится. Итэр устало прикрывает глаза, но через секунду всë-таки смотрит сначала на свои руки, а потом и на него. — Расскажешь, что я пропустил?