Когда море высохнет, а камни истлеют

На окраине Драконьего хребта невероятно хорошо – мороз ещë не колючий, но уже было, чем дышать, в отличие от такого душного сейчас Ли Юэ. Дешëвая, но всë-таки шëлковая тряпка скользит по лезвию меча Нарциссенкрейца, вбирая в себя последние капли густой крови. Та мажет широким штрихом по ткани, чем-то похожая на хвост метеорита – здесь, на Тейвате, не было звездопадов без причины, ведь звëзды несли в себе огромное значение, но это вовсе не значит, что Итэр никогда не видел чего-то подобного. Много что видел, мало – запомнил, но вот точно сохранил в памяти то, как в одном из миров они с Люмин таким же жарким маем сидели где-то на отшибе вселенной и любовались звëздами. Под ногой тихо хлюпает оранжевая жижа, вытекшая из поверженного слайма, и Итэр брезгливо потряхивает стопой, словно это могло освободить недавно купленные сапоги от густой жидкости. Адепт рядом неодобрительно фыркает, но всë это тонет за плотной и тяжëлой маской, поэтому Итэр не обращает внимания. Соскабливает кончиком меча с сапог останки пиро слайма, и те крошечным горным хребтом остаются на самом краю лезвия. Недолго, правда – юноша резко встряхивает кистью, и вся эта сомнительная субстанция резко разбрызгивается по тонкому слою снега. Тот сразу же тает, обнажая замëрзшую траву. Брать передышку от путешествий – дело, конечно, хорошее, но вот форму терять не хотелось совершенно. Наоборот, ночные вылазки и умывание в ледяной воде только закаляли. Закалиться стоило, впереди его ждали морозы, а в хорошей компании перетерпеть покалывание на коже было гораздо проще. Он кутается в тëмный плащ, – подарок Сюэ Мэй и Юй Бао – но внутреннее покрытие из конопляного холста не грело. Это, впрочем, и не нужно было – в любой момент он мог обтянуть себя собственной пиро энергией, которую вернул себе в последнюю поездку в Натлан, но пока что просто не хотел. Он и не думал, что Сяо согласится. Всë-таки хребет не являлся частью владений Ли Юэ. Как адепт сам объяснил: «иногда хожу сюда, чтобы твари не лезли к деревне Миньюнь». Паймон в шутку назвала это профилактикой – якса не особо понял, но и спорить не стал. А вот то, что Паймон откажется, было совершенно очевидно – она бы в жизни не променяла тепло и летний жар на, как она сама выразилась, «холодрыгу». — Странное место, — бормочет Итэр, когда под ногами уже не снег, а холодные каменные плиты с узором. Он бросает взгляд на выраставший словно прямиком из земли лес Гуюнь вдали, — И не Ли Юэ, и не Мондштадт. Идëшь себе по делам, а потом земля словно забывает, что ей положено быть тëплой. — Не положено, — мягко отзываются где-то за спиной, и Итэр оборачивается, цепляя взглядом тяжëлую маску в чужих руках. Значит, привал, — Сколько себя помню, здесь всегда так было. Итэр щурится, гордо улыбается, складывая руки на груди и кутаясь в тëмный плащ ещë плотнее. Стоять было куда холоднее, чем зачищать окраины хребта от различных тварей – стоило бы развести костëр, но насладиться моментом торжества своих редких знаний, обгоняющих даже кого-то такого древнего, как Сяо, хотелось больше. — Не совсем, — возражает он, выпуская из поля зрения адепта и подходя к ближайшему погибшему дереву; ветви, покрытые тонким слоем льда, звонко хрустят под пальцами, — Когда-то тут было... как везде, — неуверенно начинает он. Если умолчать о некоторых подробностях, а он практиковался в этом последние несколько лет, то всë-таки что-то можно было рассказать адепту и сохранить его в безопасности, — Тут была целая страна. Одна из самых древних что я пока что встречал. Кажется, она старше даже Моракса, — улыбается он, когда слышит глухие шаги за спиной, — Здесь даже росла часть Ирминсуля, и принцесса королевства родилась как раз возле него, за что получила дар предвидения. Может, случайно совпало, — он прижимает хворост к груди, поворачивается на пятках, едва не сталкиваясь с адептом. Итэр с интересом ловит чужой любопытный взгляд, — Но с тех пор я и решил, что Тейват всегда отвечает тем, кто его любит. Хворост царапает нагрудник, цепляет тонкий шëлк плаща; где-то в стороне тихо тявкает лиса, укутанная в белую шубку – так и не найдëшь на снегу, если не знаешь куда смотреть. Сяо не моргает, только лениво бегает взглядом по его лицу, ждëт продолжения рассказа, но Итэр щурится, ловко огибая адепта и присаживаясь на корточки. В мëртвой тишине хребта перчатки шуршат по каменному полу оглушительно громко, и через пару минут плиты нагреваются – так костëр быстрее разгорится. — И чем всë кончилось? Ветки тихо трещат под его горячими касаниями – сушатся, иначе из-за влаги, собравшейся на жухлой коре, никакого толкового костра не выйдет. Как он только выжил здесь в прошлый раз без пиро энергии? Итэр задумчиво хмыкает. — Тем, что ты видишь сейчас, — уклончиво говорит он, — И то, во что превратится мир, если Орден потерпит неудачу. А ещë, — поспешно добавляет он, отряхивая руки и поднимаясь на ноги, — Ещë всë кончилось причиной, по которой я не могу до конца осуждать Люмин и еë планы. Сяо медленно кивает. Отводит на мгновение взгляд на мелькнувшую в голых кустах лисицу, прежде чем обернуться на всполохи огня, упавшие на уже сухой хворост. Едва ощутимое тепло приятно лижет пальцы даже сквозь плотные перчатки. — Не можешь осуждать, — повторяет он, подступая чуть ближе к костру; он бы не простудился из-за отсутствия тепла, но ощущать его всë равно приятно, — Но и не можешь согласиться. Итэр ведëт плечами, но всë же кивает. — Звучит как удобная позиция, — соглашается с не прозвучавшим вопросом юноша, — Но это куда сложнее, чем просто выбрать сторону. Быть где-то... между. И не иметь нигде места. Выбрать сторону. Якса задумчиво поднимает взгляд в сторону огромной колонны над верхушкой горы. Раньше ему никогда не приходилось выбирать. Ни сторону, ни мебель. Теперь всë слишком по-другому, и свыкнуться с этим откровенно тяжело. Выбирать – значит, иметь шанс ошибиться. Ошибался ли он когда-то в жизни? Жалел ли о чëм-то? Сяо чуть приподнимает плечи, но в них нет обычного напряжения – не защита шеи, а какое-то издевательство, очередная глупая шутка тела. — Я знаю, — кивает в итоге он, и Итэр чутко улыбается в ответ, кутаясь в плащ, — Теперь. Хворост тихо потрескивает где-то у ног. Только лишь благодаря острому слуху он слышит урчащее внизу море. Сяо отводит взгляд на отмель Яогуан. Они редко обсуждали Люмин и Орден, хоть и с того разговора, когда адепт узнал правду, прошло так много времени. Он смутно припоминает, как Итэр в то время избегал взгляда, как он нервничал во время разговора с Чтецом Бездны, но вот зато отчëтливо помнит чужой взгляд, в котором плескалось уверенное желание всë рассказать. — Ты, — неловко выдавливает из себя Сяо и тут же прикусывает клыком язык, понимая, что ступил на тропу вопроса. Отступать было уже поздно – Итэр с интересом склонил голову вбок, готовый слушать, — Долго не говорил мне о ней. Почему? Юноша задумчиво чешет щëку, складывает руки на груди и тут же опускает их вниз, приподнимает плечи, и кончик слегка покрасневшего от мороза носа утыкается в ворот плаща. Говорить сложно. Тишины уже мало – всю жадно выпили. — Я уважал твою службу, — бормочет юноша, отводя взгляд, — И не хотел ставить тебя перед каким-то моральным выбором. Тяжесть повисает в воздухе, и Сяо растерянно бегает взглядом по лицу напротив. Он не сразу понимает, в чëм дело, а когда осознаëт, сказать ничего не может. Итэр был уверен, что выберут не его. И он... в общем-то, прав. Если бы разговор состоялся на пару недель раньше, если бы он произошëл не из желания Итэра, если бы Сяо не задержался ещë на несколько дней, чтобы потом столкнуться с Фу Цзинь и осмыслить новый образ жизни – он бы действительно выбрал не Итэра. Точнее, речи о выборе бы и не шло – только о долге. — Я бы, — он запинается, когда юноша возвращает внимание к нему, — Я бы продолжил защищать Ли Юэ, даже если бы это значило быть с тобой по разные стороны. Тогда. Итэр кивает, шмыгая носом и потирая замëрзший кончик носа. Конечно, кивает – не дурак ведь. Был бы дураком, Сяо бы и не задумался над тем, чтобы отправиться куда-то вместе. Просто вместе, а уже потом – рядом. — И сейчас я всë ещë сражаюсь за Ли Юэ, — продолжает якса, вытаскивая из себя каждое слово силой. Для него-то всë было очевидно, а вот для Итэра – вряд ли. Юноша много чего умел, но чтение чужих мыслей пока в набор способностей не входило. Вроде бы? — Просто... не за них, — он легко кивает в сторону парящего шипа, — И не за Орден. Чужие кончики губ подрагивают в улыбке, и он отворачивает голову в сторону, рассматривает Коршун в своих руках. Он не сразу слышит чужой голос, тонувший в тëмных шелках воротника: — Получается, мы на одной стороне. Раньше мне это казалось невозможным. Сяо фыркает. Подходит чуть ближе к костру и носком сапога подталкивает вальяжно рассыпавшийся по краям хворост глубже в разгоревшийся огонь. Итэр рядом лениво зевает куда-то в локоть – надевать плащ по-человечески он упрямо отказывался, так что руки в рукава засовывать не спешил, отчего обычно изящный плащ выглядел бесформенной кучей ткани. Якса свой хранил в комнате. У него не было нужды носить какую-то тëплую одежду, ему было всë равно и на холода, и на жару, ведь тело всё стерпит, но плащ внезапно оказался довольно полезным во время сезона дождей. Почему он никогда не додумывался? Ноги, конечно, всë равно скользили по мокрой траве, а Коршун норовил вывалиться из рук при недостаточно крепкой хватке, но хотя бы с головы не текли ручьи прямо на лицо. Особенно под маску. Жутко неудобно. В ней и без того угол обзора сильно снижался, а в дождь еë и вовсе хотелось швырнуть куда-нибудь в кусты от раздражения. В плащ был укутан кулон, который подарил ему Чжэньи. Это было не совсем подарком, но и поводов выкинуть он не нашëл. Сяо тихо хмыкает, вспоминая о нефрите. Видимо, вот так всë и начинается. Через пару лет тоже утонет в коробках, как и Итэр со своим Чайником. Он украдкой косится на юношу, который то стоял на краю каменных плит и смотрел куда-то в сторону Инадзумы, то подходил обратно к костру в попытках отогреться. Идиотское сердце постукивает где-то в горле, и приходится сглотнуть пульс, отвлекаясь от своих мыслей и воспоминаний. — Ты говорил, что тут где-то рос Ирминсуль, — припоминает через время Сяо, когда в сотый раз перекручивает историю хребта в голове в попытках обнаружить что-то новое. — Ну, его часть. Корни. Можно сказать, часть артерий земли, которая вылезла на поверхность. Якса задумчиво хмыкает, осторожно касаясь взглядом чужих ресниц. — Стоит уделить особенное внимание и хребту? Если тут, теоретически, артерии могут использоваться для чего-то вроде того, что было в долине Чэньюй. Итэр легко качает головой. — То дерево уже мертво. Собственно, поэтому тут и нарушена погода, — он приподнимает голову, подбородком указывая на тучи над ними, — Так что тут вряд ли что-то произойдëт. Точнее, — он хмурится, подбирает слова, — Произойти-то может, но это не будет связано с Люмин. Поводов для беспокойств нет. Точнее... Сяо поспешно кивает, не требует большего, и Итэр благодарно улыбается, кивая. Ему до смерти любопытно узнать подробности, но если юноша утаивает, значит, на то есть причины. Значит, знать об этом прямо сейчас необязательно, а само знание может погубить. Если Итэр знает о потенциальных опасностях и держит ухо востро – этого достаточно. — И вообще, Люмин бы вряд ли потащилась в такой холод, — фыркает он, подходя ближе к костру и опускаясь перед ним на корточки; плащ совершенно неаккуратно волочится по каменному полу, но юношу, видимо, это не особо волнует, — Ещë бы и ругала, что я утащил еë в самую глушь. Коршун мягко погружается древком в сугроб неподалëку. Сяо не знал, что такое нашло на Итэра сегодня и почему он так болтлив, но, поразмышляв ради приличия, адепт пришëл к выводу, что ничего плохого в этом нет. Спешить им некуда. — Был опыт? Итэр задумчиво хмыкает, поднимая взгляд к небу. — Как-то разок был, да. По поводу снега. — У вас, — медленно говорит адепт, потому что влезать в чужое пространство было слишком странно, но юноша явно повеселел от того, что его сегодня готовы выслушать, — Был снег? Там. Где это «там» находится, якса никогда не спрашивал, а юноша никогда не спешил рассказывать. Но сейчас речь не о «там», а о снеге, – отвратительно-горьком когда-то давно, но ненавязчивом, податливом и мягком сейчас – поэтому Итэр кивает, запрокидывает голову, чтобы нащупать его взгляд. — Был. Каждую зиму, как и полагалось. Зимы, правда, были очень долгими, снег по полгода мог лежать, — рассказывает он, и Сяо медленно моргает, складывая руки на груди и растирая замëрзшие предплечья. Холода он не чувствовал, но мышцы всë равно реагировали, так что греться изредка тоже надо, чтобы сохранять возможность легко вступить в бой в любой момент при необходимости, — И мы как-то раз, когда были детьми, сбились с тропы в лесу. Лес мы, конечно, знали наизусть, но делали вид, что не помним дорогу, — улыбается Итэр, опуская голову и чуть ближе наклоняясь к костру, — Знаешь, это как когда слушаешь какие-то страшные истории. Вроде знаешь, что это всë вымысел, но всë равно слушать гораздо интереснее, если заставляешь себя поверить на момент рассказа. Вот так и мы – поверили, что в лесу одни, что везде какие-то страшные звери. И когда ближе к вечеру мы встретили нашего лесника, старого друга семьи, Люмин будто бы по-настоящему испугалась и начала бежать. Далеко, правда, не убежала, — юноша держит театральную паузу, и Сяо не пытается сдержать дëрнувшиеся уголки губ, потому что, ну, а зачем, в конце-то концов, ему это делать? — Она тут же врезалась в дерево, и с его веток на меня свалилась куча снега. И, несмотря на то, что виновата в этой нелепости была она, именно меня Люмин потом ещë неделю обзывала подснежником. Я, вроде как, даже обиделся. Сяо скептично приподнимает брови. — Подснежником? — Цветок такой, — поясняет Итэр с улыбкой, — У неё, видимо, какой-то пунктик на цветы. Адепт тихо хмыкает. — И с каких пор название цветка – обидное прозвище? — совершенно искренне интересуется он, обходя юношу и останавливаясь на месте, где тот и сам стоял недавно, чтобы взглянуть на затянутую туманом Инадзуму. Юноша молчит слишком долго, и якса фыркает себе под нос. — Мне любые прозвища не нравились, кажется, — пытается припомнить он, ковыряясь палкой не то в хворосте, не то в запревшей и пыльной памяти, — Ну, у неё с ними было туго. Прямо как у Паймон. — Да, — со смешком соглашается якса, — Меня она просто глупым называет. Итэр тихо смеëтся. — Вот у вас, например, — он запинается, словно хочет исправиться, но всë же продолжает, — В языке Ли Юэ. Как ты говорил? «Шицзе»? Вот это я понимаю: прозвище. Звучит очень... нежно? — неуверенность в чужом голосе и нежелание оценивать чужой язык заставляет что-то заскрипеть в рëбрах. После того, как он обнаружил юношу за каллиграфией несколько дней назад, Сяо не мог ему запретить оценивать какие-то слова. Тем более, когда оценка такая... честная, по-своему очаровательная и совершенно объективная. Но больше без стука в комнату Итэра он не заходил. Каждый раз, когда он заявлялся к юноше без разрешения, к себе он всегда уходил на ватных ногах. — Это не совсем прозвище, — глухо отзывается адепт, осторожно поправляя, но тут же запинается. Продолжить объяснения – признать то, как сильно он привязан к яксам. То, что он их безумно ценил, вряд ли было секретом для Итэра. Просто говорить вслух – это совсем другое. Его ведь могли услышать. — А как тогда? Вот чëрт. — Ну, — бормочет якса, потупляя взгляд в пол, хоть его и не видят. Хорошо, что отвернулся. Так даже проще. Можно и дальше наблюдать за пушистыми зябликами, которые уместились на голых ветках деревьев, — Это, как бы... Во-первых, от обращений никому не обидно, — Итэр тихо посмеивается, и раздаëтся тихий звук – Сяо оборачивается на мгновение, чтобы застать складной нож в тонких пальцах, нарезающий на камне какие-то овощи, и адепт отворачивается обратно, — Во-вторых, это не столько прозвище, сколько обозначение ответственности. Связи, — совсем бормочет адепт, — И не за единичный случай. Без веского повода никого не назовëшь вот так. За спиной мерно постукивает нож, изредка скрипит по камню, когда сгребает скромный ужин с самодельной доски. Овощи плюхаются в бурлящую воду, и Итэр едва слышно шипит, видимо, встречая горячие капли своим лицом. Сяо вслушивается в эти звуки, улавливает едва слышное «угу» и тихо выдыхает. Хорошо, что ему не пришлось объясняться. Плохо, что Итэр и так понял, насколько это важно для него. Потому что «важно для меня» всë ещë звучит странно. Неправильно. Так, как не должно быть, но вот оно, пожалуйста – существует вопреки всем законам. — Хорошо, что ты объяснил, — в его голосе звучит улыбка, — Теперь понимаю, почему в прошлый раз ты сказал, что подобное было бы странно от меня услышать. Сяо ведëт плечами, когда от неаккуратных движений даже до него долетает горячая капля и обжигает предплечье. Ему до сих пор было не по себе за те сказанные слова, но Итэр, кажется, не обижался. Нет, не кажется – действительно не цеплялся за эти слова. Вместо того, чтобы затаить обиду, он купил тушь и каждый вечер перед тем, как адепт отправится на охоту, вяло жаловался на то, что получается до сих пор плохо. Показывать иероглифы, кстати, отказался. Сказал: «хватит с тебя потрясений». Сяо тогда не понял, какого рода потрясений с него хватит – то ли речь была о кошмарных иероглифах, то ли о том, как он неуклюже рухнул рядом и слишком близко. Не хочет он слышать ответа, уж тем более от Итэра. — Получается, и тебя младшие как-то называли? — любопытствует юноша, и заоблачный перчик звонко хрустит в его руках, когда срезают верхушку. Сяо задумчиво бросает взгляд на грозные тучи, которые могли принести снег, но почему-то оттягивали это. Называли ли? Только старшие, вроде как. Все, кто был младше, находились у него в подчинении, а там не место каким-то связям. — Вроде нет, — легко пожимает плечами он, — Просто генерал Алатус. Взгляд бездумно блуждает по отмели Яогуань, по тëмному силуэту Нефритового Дворца. Он молчит ещë некоторое время, набирает побольше воздуха в лëгкие, чтобы добавить ещë несколько моментов по поводу обращений, если уж Итэр всë-таки захочет их использовать; прислушивается перед этим к постукиванию ножа, чтобы улучить момент, когда юноша снова будет резать и слушать, а не сметать овощи в котелок. Но слух не находит нужных звуков – ни ножа, ни хруста овощей, ни булькающей воды, ни даже чужого дыхания. Сяо часто моргает, оборачивается в непонимании, тут же сталкиваясь с расфокусированным взглядом замершего юноши. — Итэр? — с тревогой зовëт он. Юноша медленно моргает. Генерал Алатус. Итэр чувствует, как вот-вот выронит нож из рук, поэтому откладывает в спешке продукты. Уже очищенный картофель скатывается с доски, падает прямо на золу, но ему глубочайше плевать на это сейчас. Он шумно сглатывает, прикрывая глаза. Генерал Алатус. Как просто. Буднично. Без веса. Он говорит это. Сказал. Так, будто... Чëрт. Он сказал это так, будто это ничего не значит. Но оно же значит так много. Это же имя – его имя, его звание; это то, как его больше никто не зовëт. Имя, которое осталось в прошлом вместе с кровью, которую не отмоешь; которое больше не принадлежит никому – и всë-таки прозвучало, как будто всë ещë могло кому-то принадлежать. Просто прозвучало. Просто – прозвучало. Ни защиты, ни гордости, ни боли, ни забвения самим Сяо. Ни «называй меня так», ни «забудь это», ни «но это уже не моë». Итэр с опаской приоткрывает глаза, уставляясь на собственные бледные ладони. На фиолетовую ленту. На имя, которое неожиданно для него самого, но осознанно для яксы попало в его руки. На вот это вот всë, что Сяо ему бессовестно доверил. Не спрятал, не унëс с собой в могилу и не похоронил вместе с яксами... Яксы. Генерал. Итэр часто промаргивается, наконец поднимаясь на ноги и поворачиваясь к встревоженному адепту. Нужно выдавить из себя «всë хорошо», но он ведь не поверит. Генерал Алатус. Генерал, которому однажды доверили страну и который не опозорил своë звание. Справился так блистательно, что Итэру приходится шумно вдохнуть воздух, чтобы заставить себя подышать хотя бы немного. Там, у стены Чиван, Итэр был уверен, что ни карма, ни скверна, ни собственные огрызки личности, потрепавшиеся за столетия, не станут какой-то помехой для того, чтобы быть рядом. Но он никогда не осознавал... масштабы. Знал их. Уважал. Обожал слушать про якс и про прошлое Сяо – не потому что это нечто особенное, а потому что хотелось по крупицам составить прошлое этого адепта и знать. Быть ближе. Он слышал истории, легенды, он стоял рядом, он даже однажды сказал «может, нам не надо прощаться?», которое перевернуло жизни их обоих. Но знать – это одно. А носить в руках, в груди, в памяти, – совсем другое. Это имя, эту часть положили ему в ладони без предупреждения и просьбы, без робкого «можно?». И вот оно у него есть. Алатус. Не как память или легенда, а как что-то живое, доверенное – выросшее из их общей тишины. В глазах сухо, и он медленно моргает – Сяо тут же подходит ближе. И это так смешно, – кажется, смешок даже срывается с губ, но он не слышит, не чувствует как сложно оказывается дышать, как холодный воздух покалывает в носу и лëгких. Хочется сказать «спасибо», но это не та благодарность, что теснится в рëбрах. Хочется сказать что-то глупое вроде «я сохраню», но и этого недостаточно, потому что это имя – не подарок. Право – доверенное, переданное, и теперь оно у него и за него нужно отвечать, потому что он теперь не просто «рядом» – и рядом не просто с Сяо. С тем, кто раньше был генералом, кто держал имя страны, носил собственное имя – и теперь доверил это ему. Он молча подходит ближе, – куда уж ближе? – и рука осторожно ложится на чужое сильное плечо, не задерживается, скользит к шее, и он чувствует, как дëргается чужой кадык. Нужно. Он обязан. Не кому-то – себе, иначе его прямо сейчас разорвëт в клочья. Ладонь скользит выше, очерчивает линию подбородка, чтобы остановиться на мягкой щеке. — Алатус, — глухо повторяет Итэр, сам себя не слышит, когда язык звонко бьëт по нëбу, а в конце этого имени, такого чудесного и вкусного, шипит не только он, но и всë внутри. Якса медленно кивает, расслабляется немного, когда, видимо, думает, что всë в порядке – но всë так не в порядке, что хочется по-детски расплакаться, однако вместо этого его губы дрожат в наверняка самой идиотской улыбке на свете. — Вроде того, — почти неслышно отзывается Сяо. Холодные кончики пальцев – даже не они, кажется, просто когти – касаются оголëнного предплечья, и Итэр готов взорваться от счастья, что додумался не надевать рукава, потому что если бы он сейчас не ощутил этого касания, он бы пропал. Уже не взорвался, его не порвало бы в клочья – банально пропал бы так, словно никогда и не существовал, потому что конкретно в этот момент у Итэра в голове нет ничего, кроме чужого имени и риторического вопроса – зачем вообще существовать, если он не касается так осторожно и до сих пор слегка пугливо. Юноша чуть ведëт пальцами по щеке выше, касается кончиками до чужого уха. Идиотское желание повторить это имя ещë тысячу раз сдавливает горло, и Итэр просто надеется, что этот момент никогда не закончится – вот этот, в который в нëм всë дрожит, как хрусталь в стеклянном шкафу, а бирюзовые пряди касаются его тыльной стороны ладони. Он фокусирует взгляд на чужих глазах, смотрит внимательно-внимательно, не имеет ни малейшего понятия о том, что видит в яшмовых глазах напротив, но всë равно смотрит, прикрывает свои лишь на мгновение, когда чужая ладонь пропадает с его предплечья, чтобы через мгновение поправить соскользнувший с него шëлковый плащ. Сяо шумно выдыхает, и Итэр поспешно делает полшага вперëд, чтобы поймать чужой выдох и держать его в руках также, как хрупкое прошлое, почти ушедшее в забвение; также, как самого яксу теперь – всë это и есть Алатус. Посчитал ли Сяо, что если это имя можно произнести вслух, то оно не развалит ничего на куски? Адепт ведь всегда так – даже сейчас, когда Итэр стоит так близко и зачëсывает бирюзовую прядь за его ухо – боится, что не удержит, что разрушит, что то ли карма, то ли скверна, то ли всë разом вырвется и погубит всë живое. Значит, имени не боялся? Значит, оно снова живое? Значит, и Сяо снова живëт. Неумело, неуклюже, – вот как сейчас, когда неловко и вслепую нащупывает своей ладонью его и касается кончиками пальцев запястья, но не в просьбе убрать руку, а чтобы попросить задержать прикосновение так, как умеет – но живëт. И Итэр так чертовски счастлив быть рядом в этот момент. Это стоило каждой пережитой боли с того момента, как он ступил на Тейват. Абсолютно. — Генерал Алатус, — совершенно по-идиотски повторяет он. Для себя или для Сяо повторил – он не знал точно, но когда после этого чужие ресницы подрагивают перед тем, как адепт прикрывает глаза, Итэру кажется, что он разучился дышать. — Всë хорошо? — срывается на шëпот якса, не открывая глаз. — Всë хорошо, — тут же отзывается он, — Всë прекрасно, Алатус. Адепт тихо смеëтся, и внутри всë так предательски скулит от этого смеха, что он бы хотел закрыть глаза, но не может – смотрит внимательно на чужую улыбку, не менее ценную чем всë то, что и так уже было у него в руках. — Зря я это, да? — с улыбкой спрашивает адепт. Шутливо, лукаво, не забирает свои слова, имя, смех, всего себя назад, но Итэр всë равно поспешно мотает головой, поглаживает большим пальцем раньше холодную, но сейчас согретую своими касаниями скулу. — Совсем нет, — отвечает он, ловя чужой взгляд из под ресниц, — Совсем нет. Он касается большим пальцем кончика чужих глаз и красной полоски возле них. Ведëт вдоль неë незатейливо, и в памяти всплывает чужое возмущение от странного вопроса о происхождении этих линий. Итэр улыбается чуть шире, когда пальцы остаются чистыми. Действительно узор под кожей, или на ней, или прямо вместо кожи – он не знает точно, но знает, что этот узор видел этот мир во всех его проявлениях, видел самого Сяо в любом состоянии, и Итэр слегка завидует этим красным полоскам. — Ты так резко замолчал, — шепчет адепт, и юноша чуть щурится в ответ, улыбаясь кончиками глаз. Тому не озвученному, потому что они дорожили каждой секундой тишины, необязательно было существовать вслух – оно уже существовало в чужой ладони, что накрывала его собственную. Он не знал, что ответить – уверен, что не хватит никаких слов, чтобы выразить всë то, что он пережил за эти минуты. Он обратно прикрывает глаза, вслушиваясь в чужое чуть сбитое дыхание, растворяясь под чужой ладонью. Теперь, когда он впервые понял, насколько он близко, когда всë стало настолько важно, когда на языке крутилось чужое имя, которое хотелось повторять до бесконечности, слова – странные, ломанные, на всех диалектах подряд, потому что он совершенно не думает – срываются с губ сами: — Я просто, — он спотыкается, сглатывает, чтобы попробовать ещë раз, — Я просто рад быть здесь. Рядом, — расплывчато отвечает он, и якса снова коротко смеëтся. Не отвечает ничего, но этого и не нужно. Может быть, потом адепт всë-таки расспросит его, что произошло, а он так и не сможет найти нужные слова, но всë это будет когда-нибудь потом, когда придëтся отстраниться, вспомнить о кипящей воде, о сгоревших прямо в огне овощах. Это будет задачей его-из-будущего, а задача его-из-настоящего – снова опустить ладонь к линии челюсти, к шее, снова поднять, прокрутить имя и звание ещë раз, случайно поймать кончиками пальцев чужое дыхание и мысленно поблагодарить адепта за то, что сохранил Ли Юэ, а Ли Юэ – за то, что сохранило Алатуса.