Когда море высохнет, а камни истлеют

Гавань всегда была шумной. Разумеется, он знал это. Но сегодня всё было куда громче, чем обычно. Не в плане голосов, их-то он давно научился не слушать. Зато шумным было всë остальное. Чайки вопят слишком истошно, люди снуют туда-сюда, мельтешат перед глазами. Всеми, вроде как, ожидался какой-то концерт, вот город и был на взводе. Ещë и через неделю состоится Фестиваль лодок, тогда точно все сойдут с ума. Сяо недовольно морщится от слишком яркого – громкого – солнца и отходит в тень. Единственную не занятую другими людьми. Нервно топает ногой. Янь Фэй попросила встретиться именно сегодня, именно здесь и именно сейчас, в полдень, самое жаркое время дня. Наполовину адептка и ученица той, кто сегодня называла себя мадам Пин, между прочим, так что отказывать нет поводов. Никакого уважения. Могла прийти на Ваншу. Можно подумать, он запрещает. Нет, запрещает, конечно, если дело какое-то мелочное, откровенно идиотское или дела нет вообще, но уж бумаги-то можно было принести. Да, у него лемниската и ему не нужно тащиться через половину страны, – меньше, конечно, но кто его сейчас упрекнëт в преувеличении? – но можно было, например, с телегой продуктов для Янь Сяо отправить. В конце концов, дождаться, пока Итэр сам вернëтся в Ли Юэ и отдать бумаги ему лично. Через него-то это зачем делать? Сяо раздражëнно разминает шею, и когда видит вдали машущую ему Янь Фэй, думает, что вот прямо сейчас возьмëт и выскажет всë. Чем ближе становилась девушка, тем скорее уменьшался его энтузиазм вылить на кого-то свои переживания, но тем сильнее становился лëгкий флëр неловкости. Он же не злился на Янь Фэй, просто она удобно подвернулась ему под руку, стоически выдерживая всë это ворчание. В голове, конечно, выдерживая – в реальности она ни о каких своих пороках не знала, улыбалась и тащила с собой какой-то увесистый кожаный конверт. Он злился не на Янь Фэй. А на что – сам понять не мог. — Здравствуй, здравствуй, — тут же тараторит девушка, и Сяо молча моргает, надеясь, что это сойдëт за приветствие, — Мне немного неловко, но путешественник просил очень срочно, а раз просил, то совершенно не хочется отправлять почтой, — слегка морщится она, — Я совсем недавно выиграла у почтовых связей с Мондштадтом суд, поэтому, ну, знаешь, лучше перестраховаться и передать лично, вдруг увидят моë имя и просто выкинут бумаги. Он когда возвращается? Ну, примерно всегда. Странно, правда? До сих пор непривычно. — К Дуаньу, — скупо отзывается адепт, с сомнением поглядывая на какой-то конверт с документами, — Что-то надо передать? — Ага, конверт, — смеëтся Янь Фэй со своей же шутки, и якса терпеливо вздыхает, — Вообще, да. Передай ему, что буду ждать встречи, когда вернëтся. Надо будет ещë кое-что оформить на будущее, но пока ему и этих лицензий хватит. Сяо кивает. Итэр там что-то рассказывал о том, что хочет перетаскать часть завалявшейся натлановской руды в Ли Юэ и продать, но если в прошлый раз удалось продать немного и знакомым лицам, то несколько ящиков придëтся всë-таки оформлять по правилам. В чëм конкретно заключались эти правила, Сяо не знал, но юноша очень просил помочь, пока сам занят чем-то важным в Мондштадте. Не отказывать ведь. Какая разница, быть раздражëнным в стенах Ваншу или тут, посреди Гавани. Тонкостей торговли он не знал, но зато точно был уверен, что именно тут, в Ли Юэ, больше всего ценят хорошую и экзотическую руду. Любовь к камням и торговле, вроде как, часть идентичности всех жителей, и Итэр умело этим пользовался. Умело, но с уважением – в общем, максимально по-итэровски. Сяо осторожно забирает конверт, и девушка цепляет своими пальцами его, из-за чего адепт тут же мрачнеет. — Уверен, Итэр был бы тебе благодарен, — тянет он, потому что вежливость и тактичность, которые тоже были в крови у них с Янь Фэй, ещë никто не отменял. Девушка кивает, ещë немного стоит, постукивает неловко пальцами по увесистому кодексу в руках – в итоге так ничего и не говорит, лишь улыбается также бодро, как и прежде. — Тогда я побегу, — говорит она, — Рада видеть тебя в полном здравии. — Удачи, — осторожно бросает он, постукивая пальцами по конверту и, чуть подумав, слегка кивает на прощание. Янь Фэй улыбается шире и совсем слегка кланяется, прежде чем развернуться куда-то в сторону торговой гильдии «Фэйюнь». Сяо смотрит ей вслед, и былое раздражение вновь возвращается. Деревянный пол комнаты в Ваншу привычно пружинит под ногами. Собственные шаги теперь – глухие, Коршун в руках – тяжëлый, а бумаги то и дело норовили выскользнуть из рук, поэтому он поспешно оставляет их на столе рядом с небольшой горстью амулетов. Он смотрит немного на конверт. Потом – на амулеты. Наверное, он просто устал. Такое случалось даже с ним, просто не всегда им признавалось. Рассматривая красный оттиск на конверте, Сяо пытается хотя бы смутно припомнить, когда последний раз спал. Вроде бы неделю назад. Или полторы? Он устало вздыхает, прикрывая глаза. Морально не хотелось спать – хотелось понять, что опять с ним происходит. Лучше всего думалось, конечно, за тарелкой тофу, особенно в такие редкие тихие и тëплые дни, когда весь постоялый двор закрыт на пару дней перед огромным шквалом туристов, что наплывут – смешно, да, Паймон бы посмеялась – к Фестивалю лодок. Раз все заняты, а на Ваншу нет никого, кроме работников, работниц и его самого, можно спокойно пообедать на широком балконе, куда он лично вчера помогал таскать столы и стулья. Ну, как помогал – делал всë сам под чутким руководством госпожи Голдет. Когда долгожданный пружинистый тофу тает на языке, становится чуть получше. Он долго выдыхает, приоткрывая глаза и рассматривая въевшийся под кожу вид, открывавшийся с балкона. По чуть-чуть он начинал понимать Моракса, который целыми днями где-то сидел, что-то пил, куда-то смотрел и о чëм-то думал. Это иногда правда было нужно. Помогает, правда, ненадолго – он терпеливо опускает взгляд вниз, себе на ноги, куда запрыгнула кошка хозяйки. Имя у неë было какое-то настолько идиотское, что он даже не запоминал – так что просто кошка хозяйки. — Чего тебе? — хмуро бормочет он, когда она тянет любопытную морду к тарелке. И чихает прямо в неë, не выдерживая букета цветочного, орехового и ванильного ароматов. Сяо устало вздыхает. Он, разумеется, не брезгливый, съест и так, но всë равно как-то печально в и без того безрадостный день. Кошка топчется у него на ногах, поскальзывается на ткани, но всë же усаживается, запрокидывая голову. Адепт тянется палочками к дальнему, потенциально чистому кубику тофу, закидывая себе в рот и вновь прикрывая глаза. Тофу приятен, но ничего кардинально он не меняет. Шум в голове не утихает, просто слегка приглушается теплом в горле. Кошка на ногах снова беспокойно ворочается, елозит, цепляет ткань одежд, и Сяо, не открывая глаз, наугад тянется рукой, чтобы сбросить это безобразное создание. Вместо отстранения – короткое, почти машинальное почëсывание где-то по боку. Он даже не смотрит, чешет рассеянно, будто свою усталость утрамбовывает в белую шкурку. Кошка шипит недовольно, пытается укусить, но не дотягивается, сама спрыгивает на пол как всегда без предупреждения, будто обиделась. Лапы стучат по дереву – и вот еë уже нет. Он остаëтся один. Всë также сидит, с опущенной на колени рукой и с почти пустой тарелкой под носом. Понимает только через мгновение – пока она была тут, было чуть спокойнее. Он проводит ладонью по столу, не зная зачем, и чуть хмурится. Наверное, просто день такой. Или неделя. Или он сам – такой. Сон тоже ничего не решает. Точнее, не идëт. У него и времени особо не было на дневной сон – надо было подумать, как всë это дело исправить, куда отправиться патрулировать после встречи с Итэром, стоит ли ему сегодня ночью заглянуть в долину Чэньюй или можно ещë пару дней туда не возвращаться, нужно ли навестить Властелина Камней перед Дуаньу, куда делись те самые ноты для флейты, которые якса не успел выучить наизусть, но которые запропастились, хотя они звучали так хорошо. Дел внезапно становилось много и с каждым днëм только больше. Раньше он... ну, не думал. Шëл и делал. Теперь же осмысливать надо было слишком много. Не спал – так и нечего стоять у Каменных Врат в назначенное время так, будто ничего неприятнее в жизни, чем конверт с бумагами в руках, нет. Есть, конечно. Например, вот это безобразие в лëгких, которое преследует его вот уже несколько дней подряд. Причëм преследует, как назло, совершенно ненавязчиво, где-то фоном – он даже не думал о нём до сегодняшнего дня, а оно всë равно было. Он осторожно поглаживает пальцами бумажный конверт с красным оттиском. Вздыхает, протягивая его не менее уставшему, удивительно бледному и уже привычно измотанному Итэру. Юноша аккуратно протягивает руки, сжимает пальцами конверт, но Сяо не отпускает сразу. Медленно моргает, прежде чем всë-таки отдать бумаги и дать чужим пальцам соскользнуть с его собственных. — Янь Фэй сказала, что ждëт тебя, когда вернëшься, — тянет он, чуть хмурясь, — Что-то ещë надо подписать. На будущее. — Не думаю, конечно, что торговля – моя стезя, — лениво отвечает юноша, и хоть и в голосе скользит призрачная улыбка, до губ она всё-таки не добирается. — Мне ей это передать? — на всякий случай уточняет адепт. Итэр качает головой. — Просто мысли вслух. Ей ничего не надо передавать, ты и так очень помог, — он чуть склоняет голову вбок, рассматривает внимательно, и Сяо отводит взгляд. Не на что тут смотреть. Ну да, не по себе немного. Если каждый раз переживать, когда ему тревожно, никаких нервов не хватит. Причëм у обоих. Ну вот – Итэр тут. Изменилось ли что-то? Якса раздражëнно складывает руки на груди, поглаживая пальцами по предплечью. Даже Паймон нет рядом. И всë равно не по себе. Пока он шëл в сторону Каменных Врат, было время на подумать. Например, о том, что, может, он привязался слишком – пугающе – сильно, и теперь каждая разлука с юношей будет полна вот этого странного гудения где-то внутри. Но нет, пронесло – Итэр тут, рядом, и всë равно гудит. Адепт раздражëнно цыкает. И в каком месте «пронесло»? Только сильнее всë запуталось. — Кстати, о руде... — Хочешь ещë куда-нибудь послать меня? — колко бормочет Сяо, не глядя. Итэр приподнимает в удивлении брови, хмурится на мгновение, моргает часто, слегка склоняет голову, будто серьëзно обдумывает вопрос. Адепт бросает на него короткий взгляд, не понимая, как в одном человеке эмоции могли сменяться так быстро, и злится ещë больше. Не на Итэра – на себя. Для него-то и одной неопознанной было слишком много, чëрт разберëтся, что с ней делать. — Хочу, — устало отзывается юноша, подходя чуть ближе и смахивая с клыков на его наплечнике невидимые пылинки. Сяо внимательно следит за чужими пальцами, не сразу слыша продолжение, — На утëс, который на противоположном берегу от винокурни. И от Мондштадта недалеко, и в пределах Ли Юэ, — спокойно продолжает юноша, отвлекается от клыков и поднимает взгляд, отступая на прежнее место, — И не послать, а позвать. Второе заседание через два дня, так что можем встретиться завтра. Если свободен. Сяо медленно моргает. В голове что-то усердно шевелится, пытается сложиться в единую картину, но юноша ждал ответ, поэтому этот неумелый предмет искусства придётся отложить на время. — Свободен, — медленно вытаскивает из горла адепт, тихо выдыхая, — Но если ты собираешься меня расспрашивать о... — Не собираюсь, — качает головой Итэр, и Сяо всë-таки переводит на него взгляд, — Когда я вообще о чëм-то тебя расспрашивал? Просто хочу... не знаю. Побыть с тобой? Адепт медленно моргает. И правда. Спрашивал – да, но не расспрашивал, а разница между этими словами колоссальная. С чего он вообще это выдал? — Тогда позовëшь, — всë-таки отзывается он, когда молчание затягивается. Итэр неуверенно улыбается ему на прощание, отворачивается, касается изогнутого механизма телепортации и исчезает – также внезапно, как появился, пока адепт его ждал. Сяо нервно постукивает ногой по деревянной пристани. Раздражало. Он думал, что всë дело в том, что Итэра нет рядом. Вот сейчас он был, но ничего не изменилось. Или не был? Якса раздражëнно щурится, выбивая из лëгких воздух лемнискатой, и через мгновение под ногами тоже дерево, но другое – почти родное. Он бездумно смотрит на стоящий у входа Коршун. Дела – это не рядом. Разговор – не рядом. Рядом – это тогда, на хребте. Сяо злобно рычит себе под нос, но всë же терпеливо опускается на кровать, думает немного, прежде чем всë-таки забраться на неë с ногами и попробовать уснуть ещë раз. Гудение в рëбрах никуда не исчезло, только сжалось в одну точку между пальцами, которые хотели коснуться, и не посмели. Он устало приподнимает руку, привычно опускает себе на грудь, надеясь, что всë-таки уснëт. Когти бездумно царапают наконечник стрелы на груди, но он холодный и острый, поэтому пальцы перебираются к жемчугу на шее. Тоже холодные, а больше ничего нет. Он поднимает ладонь выше, к шее, и тут же одëргивает сам себя. Ну что за нелепица. Сяо измученно прикрывает глаза, чувствует, как в раздражении дрожат ресницы. Почему чего-то хотеть так сложно? В этом нет чего-то очаровательного, нет трепета или благоговения, лишь паршивый, куцый, идиотский страх. Почему обязательно должно быть тошно, прежде чем он попытается сделать что-то себе в угоду? Говорить не может, спрашивать себе не позволяет, теперь ещë и касания, которые так долго выступали хорошим связующим звеном, тоже резко поменяли вектор куда-то в сторону простого «‎хочу дотронуться просто так»‎. Перекраивать себя заново, раз за разом вырывать только укрепившиеся корни – невыносимо. Каждый раз разбирать себя, перебирать каждую косточку, скрупулëзно расплетать каждый капилляр, на волокна разделять мышцы, чтобы в итоге всë собрать обратно примерно в том же порядке, но всё равно немного иначе. Сяо тяжело вздыхает, кладëт руку себе на лоб, глаза открывать не хочет даже когда окончательно становится ясно, что дело не во сне. Не в Итэре. Даже не в касаниях. В нëм самом. Он что, теперь на каждое своë желание будет вот так без сил лежать на кровати, смотреть в потолок и проклинать самого себя? Это же не дело. Особенно теперь, когда есть самое страшное и важное желание – выбирать, и оно даже начало выполняться. Он ведëт запястьем по лбу, касается пальцами щеки. Не положено. Не пристало. Не его это всë. И речь уже не о законах мироздания, не о долге или приказах – глубже, тоньше, незаметнее. Речь о нëм самом, о запретах, которые было так легко поставить, чтобы защититься, и так мучительно сложно разрушить, даже когда хочется. Но тогда ведь было так хорошо. Спокойно. Безопасно. Сяо устало приоткрывает глаза, упираясь взглядом в потолок. Нужно как-то пережить эту ночь.

- - -

— Ты решил меня напоить? — Это не вино, — осуждающе щурится Итэр, но тут же неловко улыбается, — Мне не продают. Так что это просто сок. — В такой бутылке? — Сок тоже может быть красивым, особенно когда сделан из лучших сортов винограда. Сяо внимательно смотрит на чужие пальцы, держащие тëмную бутылку со слишком изящной для такого простого напитка этикеткой. Он с подозрением поднимает взгляд на сидящего рядом юношу, но тот пожимает плечами. — Я же не заставляю. — Продажи и правда не твоë, — хмыкает он, протягивая руку и забирая бутылку из чужих пальцев. Итэр тихо смеëтся, ëрзает на тëплой траве, одновременно и расслабляется, и не теряет жуткой усталости, выраженной и в слишком громко упавшем на траву мече, и в успевших появиться под чужими веками тёмных разводов, и элементарно в тяжёлом вздохе и быстром, извиняющемся «‎друга судят за убийства, странно это всё» в попытке опередить чужой вопрос‎. Сяо подтягивает к себе какие-то нелепо-большие мондштадтские кружки, которые притащил вместе с не-вином юноша, и думает. Забрать бутылку – хороший повод, чтобы нащупать чужие пальцы. Только вот больше бутылки в руках Итэра нет. И что делать? Внутри всë неприятно скрипит и ноет. Светлая жидкость – кажется, юноша не лукавил, когда говорил, что это просто сок – тихо плещется в непрозрачных кружках. Солнце медленно склонялось к горизонту, но всë равно грело изо всех сил, напоминая, что май неумолимо клонится к завершению, как и очередной день. Гудящий и долгий, навязчиво зудящий и напоминающий о том, что Сяо ничего не может с собой поделать. Итэр ненавязчиво отклоняется назад, опирается ладонями о траву, рассказывает о чëм-то незначительном, но Сяо всë равно слушает. Правда. За его спиной – Ли Юэ, а перед глазами – изящная винокурня. И он слушает. Даже о том, как Паймон чихнула ровно шестнадцать раз подряд, когда ей в лицо кто-то из их друзей выдул одуванчик. Якса поднимает взгляд на светящиеся вдали, на другом берегу, цветы. Здесь же, чуть поближе к ним, едва заметно витал в воздухе острый аромат заоблачных перчиков. Сяо едва слышно хмыкает. Тоже можно было неплохо расчихаться. Он слушал. И о мондштадской прохладе, и о Барбатосе, о котором он уже давно ничего не слышал, и о чëм-то ещë. Вот это он прослушал, потому что был занят – сосредотачивался на удивительно холодных для юноши пальцах, когда передавал кружку с налитым по привычке не до краëв соком. Итэр снова что-то почти тараторит, словно пытается их короткую встречу, которая наверняка кончится с первым светом луны, по максимуму наполнить новостями за последнюю насыщенную неделю, которую они вновь провели порознь. Сяо не мог его осуждать – он в целом мало чего мог сейчас. Кружку держал ровно – уже хорошо. Юноша вытягивает руку, машет ею у него перед носом куда-то в сторону Вольфендома – кажется, говорил о каких-то противных и кислых ягодах, и Сяо на секунду теряет нить. И рассказа, и сдержанности. Пальцы слегка резко касаются чужого запястья, чуть цепко, но так проще, ведь чем действовать более резко, тем меньше шансов передумать на полпути. Он не держит, не притягивает, просто касается – и внутри всë затихает, чтобы заскрипеть с новой силой. Итэр медленно опускает руку, не одëргивает, кажется, даже продолжает бормотать рассказ – то ли действительно бессвязно, то ли Сяо опять не слышит, пока под тем, что даже с натяжкой хваткой назвать было невозможно, кожу холодит знакомый шëлк с собственных одежд. Он ведëт большим пальцем к коже, прежде чем отнять руку и даже не поднять взгляд на юношу, лишь рассеянно кивнув на его рассказ. Почти не страшно. Почти. Итэр замолкает, но эта тишина – мягкая, драгоценная – впервые не радует. В тишине его, яксы, и его переживаний, скворчащих мыслей слишком много, и он выпытывает из себя куцое «и чем там всë кончилось?», лишь бы юноша сказал хоть что-то. Тот тихо рассказывает и щурится в подозрении – видимо, Сяо не угадал с вопросом, упустил концовку, которая уже была, но ему всë равно. Зато не упустил ползающее в груди желание повторить. Вещи не взаимозаменяемые, каждая из них важна, просто одна из них сейчас – чуть больше, потому что выть хочется от того, что у него почти получилось. Не как на хребте, до Итэра ему далеко, но получилось. Юноша не одëрнулся. Он сам не стал хуже. Ничего не поменялось в мире: рассказ продолжается, птицы всë также щебечут радостно на ветках, из чаши всë также тянет сладким виноградом, солнце всë также неуловимо клонится к закату – зато внутри поменялось всë. С корнем, с перебором каждой косточки, но совершенно не больно – по-своему плохо, но плохо настолько, что становится нестерпимо хорошо. То ли от самого касания, то ли от той силы, что распирала грудь – будто если он смог даже это, то он сможет что угодно. И этой силы не было бы без Итэра. Он спокойно жил всю эту тысячу лет, не задумываясь над тем, чего хочется – но зачем ему такое спокойствие, которое шло не от желания, а от того, что всë, что не приносило спокойствия, он в свою жизнь просто не пускал? Язык проходится по клыкам, и он чуть ëрзает на месте, поворачивается к юноше целиком. Тот, кажется, спотыкается в речи, но продолжает говорить, улыбается едва заметно – так, что мог заметить только он. Сяо бросает короткий взгляд в сторону, туда, где в кучу были свалены и меч, и копьë, и чужая защита в виде наколенников, плаща, перчаток, нагрудника и кучи других нужных в бою и не очень вещей – для полноты картины не хватает только собственной защиты, но соскрести еë с костей и кожи будет сложно. Он переводит взгляд на золотые глаза напротив – но он попробует. Потому что одного лишь желания без действий для них всегда будет мало. Ладонь осторожно ложится на чужое сильное плечо, ведëт выше и замирает – кажется, вместе с Итэром. Сяо сосредоточенно смотрит на собственные когти, которые едва давят на кожу, и сам не может шевельнуться – не когда юноша осторожно касается его колена, вынуждая поднять бездумный взгляд на него. — Расслабься, — сипит юноша, — Это сложно, но так будет... Просто попробуй. На чужих губах уже нет беззаботной улыбки, она не находится ни в золотых глазах, ни в голосе, и адепт испуганно ослабляет хватку, чуть двигает ладонь к себе, но Итэр наклоняется ближе – и чужое плечо тут же догоняет когти. Он неуверенно бегает взглядом по лицу напротив, по тонким пальцам, стиснувшим кружку – не понимает. Это же должно быть приятно, как было ему там, на хребте, разве нет? Сяо часто моргает, чувствует, как тревога кусает лëгкие, он почти отстраняется, но колено вновь осторожно поглаживают. Якса мешкает. Итэр не отстранялся, не пытался уже что-то рассказать, только пристально смотрел, изредка моргая – наверное, это всë-таки разрешение. По крайней мере, ещë раз он точно может. Может же? Он упрямо выдыхает, чуть приподнимается на коленях, – тут же ругает себя за это, потому что чужая ладонь соскальзывает с ног, но отступать уже поздно, он физически не может заставить себя отступить, пока Итэр сидит и смотрит так терпеливо – чтобы дотянуться до шеи. Касаться её страшно и странно вдвойне – это одно из самых уязвимых мест, если уж он и мог касаться, то точно не тут, не сейчас, не здесь, поэтому пальцы, повторяя чужие движения среди молчаливого снега, осторожно касаются мягкой щеки. Так хорошо. Так свободно. Он не смотрит на Итэра, чувствует чужой взгляд, но не может ничего считать с него – внутри дрожит всë так сильно, словно вот-вот с хрустом треснет, но он всë равно рискует, укладывая ладонь полностью на щëку. Сяо двигается ещë ближе – не может не двинуться, потому что тогда точно хрустнет-треснет, расколется на такие крошечные осколки, что не собрать и за тысячу лет. Пальцы ловят тëплое неровное дыхание, и его мало, потому что Итэр кое-как дышал за них двоих, и приходится неуклюже отставить кружку из второй руки куда-то на траву, чтобы полностью взять чужое лицо в свои руки. Юноша прикрывает глаза, и Сяо наконец может посмотреть на него – в его руках – целиком, но Итэр тут же открывает глаза, словно передумывая упускать момент. Он бы с радостью отвëл взгляд в сторону, но в момент, когда золотые глаза, в которых не было и намëка на смех, на злость, на хотя бы одну мысль, взглядом цепляются за его собственные, он больше не может. Пальцы сами вспоминают новое движение, ведут по чужим скулам, и Итэр шумно выдыхает, не моргает ни разу, дрожит так предательски и ощутимо, что на мгновение даже становится страшно и за него, за собственные руки, в которых чужое лицо, часто ловко граничащее между строгостью и мягкостью, казалось по-новому хрупким – и от этого становится только хуже. Он так боялся. Себя, своего неумения хранить и беречь; так боялся того, что если отпустит прямо сейчас, то никогда не простит себя за это, как и не простит Итэра за то, что позволил ему отпустить. — Расслабься, пожалуйста, — срывается на шëпот юноша. Сяо плохо от того, как он чувствует, как при чужой речи двигается челюсть, как замирает дыхание; так плохо, что он не сразу понимает смысл чужих слов – это уже не совет, а просьба, и адепт не может еë не выполнить. Он резко выдыхает, опускает плечи, впервые замечает, что и сам крупно дрожит и также впервые – что это не хочется прятать. Поздно прятать, поздно стало не сейчас, не на хребте, а там, у стены Чиван, когда он даже не думал, что слово «прятать» вяжется со словом «поздно». Что «я» вяжется с «касания», с чужой такой же дрожью, с собственным желанием одновременно и исчезнуть с лица земли, и не умирать больше никогда. Он не знает, что делать дальше. На хребте никаких других касаний не было, у него нет никаких мыслей, и страх снова сковывает пальцы. Итэр, кажется, видит это, – конечно, он ведь всегда всë видел, потому что был так близко, что не заметить было невозможно – тянется первым ближе. Тëплые ладони нашаривают его бока, цепляются жадно за белую кофту, и Сяо шумно сглатывает, только сейчас чувствуя, как сильно ему нужно было ощутить что-то ответ. Он осторожно сгибается чуть в сторону, опуская ту же руку, и мажет кончиком носа по чужому виску, ловит ухом резкий выдох юноши. Зелëный узор привычно покалывает как и каждый раз, когда он звал его по имени, но нет нужды куда-то бежать на этот зов, как нет и тревоги, возникающей каждый раз с этим покалыванием. Мчаться никуда не надо – вот он, буквально в его руках, трясëтся, как от холода, прижимается ближе, утыкается лбом в его плечо и чуть бодает, ведëт ладонями к лопаткам, и во всëм этом хочется раствориться. Лишь спустя несколько мгновений он осознаëт, что его обнимают, что чужие сильные руки прижимают его к себе – и от объятий, обычно так сильно похожих на удержание, впервые не страшно. Он елозит неуклюже, пытается высунуть руку, чтобы окончательно обвить руками чужую голову, прижать к себе и совершенно бессовестно и нагло зарыться носом в светлые волосы, потому что неизвестно, когда ещё такая возможность представится. — Всë хорошо? — приглушëнный голос юноши отдаëт где-то в груди, и Сяо кивает часто-часто, чтобы наверняка. — Всë хорошо, — шепчет он светлым волосами и аромату цедры, потому что они точно умели хранить самые страшные секреты, — Всë потрясающе, Итэр. Юноша то ли всхлипывает, то ли смеëтся, бодает едва ощутимо и крепче обнимает, и Сяо прикрывает глаза. Это не должно заканчиваться. По всем законам мира – его собственного, нового. В чужих руках тепло и безопасно, так, как не было давно – наверное, никогда, возможно, в другой, старой жизни, но она совершенно ничего не значила сейчас. Не тогда, когда Итэр двигается ещë ближе, хотя ближе буквально некуда, но всë равно делать с этим что-то надо было, потому что юноша тоже хотел что-то сделать – также мучительно сильно, как и он сам. Он осторожно ведëт пальцами по волосам – зарыться целиком ладонью не получается из-за косы, но это он попробует когда-нибудь потом, теперь у них этого «потом» было много, так много, что когда-нибудь смелости точно должно хватить на ещё один такой раз. Одного этого жеста достаточно, чтобы юноша расслабился, заворочался в объятиях, навалился на него, не намереваясь отстраняться. Приходится сесть обратно на траву – дрожащие колени не выдерживали чужого тела, и это так смешно и по-идиотски, словно бы он, якса, не мог выдержать кого-то настолько лëгкого, как Итэр, и он улыбается чуть шире такой глупости. Может быть, сейчас он вовсе и не якса, а просто кто-то, кто не хочет разрывать такие нужные сейчас объятия, вот он и не выдерживает; и нужные не от боли, не от необходимости почувствовать себя в безопасности, а просто потому что хочется быть здесь, прижимать, перебирать, дышать глубоко – и от этого «хочется» всë дрожит внутри уже не от страха. Как будто если обнять, то сохранить точно получится, словно чужое дрожащее тело – кульминация всего того, что так не хотелось терять. Юноша снова нетерпеливо возится, устраивается удобнее. — Я так скучал, — тихо признаëтся Итэр, и Сяо тихо мычит в ответ, потому что это – его максимум сейчас, — Так скучал, Алатус. Он так и не понял, что такого юноша нашëл в этом имени, что его так сильно зацепило – и тянуло спросить, послушать, но не сейчас. Попозже. Будто если он скажет хоть слово, то кому-то из них придëтся отстраниться – Сяо не был уверен, что у него хватит смелости сделать это всë ещë раз, но чужой горячий нос случайно мажет по его шее, и вот уже адепт уверен, что сможет. Ради этого дыхания на своей шее – точно сможет. Дрожь постепенно отпускает его, но не Итэра. Он осторожно перебирает светлые пряди, приоткрывает наконец глаза, перед которыми всë плывëт. Слегка наклоняется назад в попытке нащупать чужой взгляд, но юноша прижимается ближе, не отпускает ни на секунду, и Сяо выдыхает, молча кивая. Он и не собирался отстраняться насовсем, просто в лëгких кольнула необходимость взглянуть на чужое лицо. Но так тоже хорошо. — Скажи что-нибудь, пожалуйста, — тихо просит Итэр. — Я не слушал твой рассказ, — шепчет он очередное признание светлым волосам. Юноша снова дрожит в его руках, но на этот раз уже точно от смеха. — Я уже не помню, о чëм он был, — с улыбкой отзывается он. Сяо тонко улыбается, кивая и проезжая носом по светлым волосам. Итэр неуверенно, едва ощутимо отстраняется, и приходится ослабить хватку вокруг чужой головы, но не убрать руки – лишь переложить предплечья на чужие впервые расслабившиеся за весь вечер, если не за последние сутки, плечи, продолжая перебирать редкие выбившиеся пряди, зато теперь он наконец может заглянуть в чужое лицо, скользнуть взглядом по раскрасневшимся – но мягким, теперь он это знал – щекам и зацепиться за мерцающее золото. — На Фестивале лодок красиво, — тихо говорит он, перебирая пальцами мягкие волосы. Итэр кивает, смотрит внимательно куда-то чуть ниже глаз, и Сяо не может это видеть, отводит взгляд куда-то в сторону – куда угодно, но юноша внезапно мягко отстраняется, и чужие волосы выскальзывают из пальцев. Адепт недовольно следит за тем, как он поворачивается к нему спиной и перекидывает косу вперëд, но сказать ничего не успевает – чужая спина прижимается к его груди, и Итэр чуть сползает вниз, тыкаясь макушкой куда-то в подбородок. Сяо медленно моргает. Так правда было удобнее – красный шнурок на косе словно сам оказывается в руках, позволяя пальцам бездумно перебирать мягкие волосы, а щека сама прислоняется к его макушке, и в носу, в дыхании, во всëм теле снова целебный аромат цедры. — Я обязательно освобожусь к этому времени, — тихо бормочет юноша, и адепт с удивлением нащупывает в чужом голосе невероятную усталость. — Ты был на нëм когда-нибудь? — шëпотом спрашивает Сяо, прикрывая глаза. Итэр качает головой, но тут же замирает, понимая, что мешает адепту этим движением. — Никогда, — отзывается он, — Обычно я в это время вожусь где-то на отшибе Тейвата без возможности вернуться посреди путешествия, но в этом году можно успеть, если постараюсь. — Постарайся, — бормочет якса, и юноша снова тихо смеëтся. — Постараюсь, — в мягком голосе звенит улыбка, — Хоть это и странно. Пальцы на мгновение замирают на кончиках светлых волос, и Итэр видит, ощущает, беспокойно тянется ладонью к его щеке, слабо поглаживая. — Ты о чëм? — Ну, странно, — легко пожимает плечами юноша, проводит пальцами по коже, и внезапно всколыхнувшаяся тревога вновь отползает в дальний угол, — Иногда кажется, что это всë происходит не со мной. Праздники, лодки, еда, музыка, — незамысловато продолжает он, зачарованно и совсем слегка нажимая на его щëку, — Моего друга обвиняют в убийстве, а я ни сном, ни духом об этом, хотя мог бы помочь вместо того, чтобы спешить бегать по странам. Мне, оказывается, писали письма, но они не дошли, потому что я постоянно где-то на ногах. Так страшно зол на себя. И оставаться тут тоже страшно. Это значит, что всë, что было до этого, останется там. А я – останусь здесь, — расплывчато бормочет юноша и резко замолкает. Сяо тяжело вздыхает. Он никогда не знал откуда пришëл Итэр, где был его дом. Знал только, что снег там лежал около полугода. И вряд ли узнает что-то больше, если не спросит. Юноша в его руках неуютно возится, приподнимает плечи, подтягивает к себе ноги, снова напрягается, и Сяо поспешно поворачивает голову в сторону, мажет носом по чужим пальцам, и Итэр тут же замирает. Не расслабляется, но уже не елозит так, словно вот-вот куда-то сбежит, словно случайно слетевшие с губ слова испортили всë. Чужие пальцы забавно вслепую ощупывают его нос и незатейливо щëлкают по нему, отчего адепт тихо фыркает, продолжая перебирать мягкие волосы и затесавшийся среди них жëсткий красный шнурок. Он и не знал, что юноша... тоскует? И это странно – кому как не яксе говорить о том, как все связаны с родными землями. У Итэра их больше нет. Сяо и самому становится странно от этих мыслей, и он выпускает из пальцев чужую косу, приподнимает руку и костяшками проводит по чужой щеке – они могут обсудить это потом, а сейчас им обоим надо отдохнуть. Адепт приподнимает голову, устраивает подбородок на макушке, рассматривая затянутое сумерками небо. Ну, как – обсудят... Юноша расскажет, а он послушает, что-то спросит и будет рядом. Но потом. Хоть утром, но не сейчас. Итэр, кажется, того же мнения – затихает наконец, не возится, опускает руки себе на живот. Он задумчиво рассматривает тëмное небо, на котором с недавних пор изредка пытается найти какой-то шов, несостыковку, подтвердить для себя, что оно фальшивое, но сейчас это неважно. Сейчас, наверное, ничего не важно, кроме тëплого тела совсем близко, мерного дыхания и долгожданной безопасности, хоть всë обмундирование лежит далеко. Сяо с интересом косится на виноградный сок – он действительно никогда его не пробовал, и этот вечер хотелось запомнить чем-то ещë. Он осторожно, чтобы не потревожить впервые по-настоящему спокойного за весь вечер Итэра, тянется к кружке, и расплескавшийся по краям кружки сок навязчиво липнет к пальцам. Адепт недовольно вздыхает, но всë же умудряется осторожно отпить. И правда – не вино. Он слабо улыбается, припоминая слова Итэра о том, что ему не продают алкогольные напитки – такое и с ним наверняка могло бы случиться, просто он никогда не пытался. — И что, ты никогда не пробовал здешний алкоголь? — интересуется он. Итэр не отвечает. Сяо хмурится, заглядывает ему через плечо – уснул. Надо же. Якса растерянно бегает по чужому профилю, по светлым ресницам, замечает, наконец, какие-то новые незначительные царапины на его лбу. Сяо отклоняется обратно, вздыхает тихо. Как-то это было несправедливо со стороны Итэра – что ему теперь делать с этим? Адепт неудобно возится на месте, кладëт руку поперëк чужой мерно вздымающейся груди. Приходится приложить немало усилий, чтобы в таком положении направить анемо-энергию в сторону обмундирования, до которого он не дотянется, но которое надо захватить с собой. Лемниската, скорее всего, разбудит Итэра, но потом он всë равно окажется в душной, немного пыльной комнате, и уснëт обратно. В конце концов, они целых три месяца провели вместе – он слишком хорошо выучил его повадки. Ветер – уже не его, а настоящий – осторожно перебирает мягкую траву, обмундирование тяжело давит на пальцы, и Сяо ещë раз обводит взглядом горящие совсем недалеко огни винокурни, прежде чем остановить свой взгляд на золотистой макушке и позволить лемнискате выбить воздух из лëгких.