Когда море высохнет, а камни истлеют

Усталость всë ещë держала за плечи как походный рюкзак, снятый не до конца и повисший на локтях, но с каждым шагом, отдаляющим его от небольшой конторы Янь Фэй – чуть-чуть отпускало. Он знал, что идти по набережной сейчас – не самое лучшее решение, поэтому, когда в его бок со всего маху врезается какая-то девочка, Итэр к этому морально уже готов. Малышка громко выкрикивает извинения, в которых нет и капли сожалений, и бьëт глубокий поклон. Мгновение – и она уже на другом конце улицы с ярким мячом в руках, ругается на своих друзей, что закинули так далеко; Итэр коротко улыбается, неспешно прогуливаясь по украшенной набережной. В то злосчастное утро, проснувшись в мягкой постели, адепта рядом он не нашëл – потому оно и было, собственно, злосчастным, ведь Итэр грешным делом успел подумать, что это всë было каким-то чудесным сном. И только когда он сумел разлепить глаза и не обнаружить рядом Паймон, когда солнце было чуть теплее, ведь находился он не в гостинице Мондштадта, а на Ваншу – только тогда он смог выдохнуть и упасть обратно на кровать. Уже потом он обнаружил и обмундирование на столе, и изящную записку. Возвращаться в Мондштадт пришлось в спешке и через механизм телепортации, из-за чего он потом целый день ходил с ватной головой, но он не пожалел ни на секунду. Правда, времени на подумать о произошедшем у него совершенно не было – сражения с монстрами, проверка Алисы и внезапная информация о Рейн захватили его быстрее, так что единственное, о чëм он думал в свободное время, – чаще всего, то были считанные минуты перед сном – были воспоминания о чужих касаниях. Итэр поспешно трëт кончик носа, чтобы не допустить лишнюю сейчас улыбку. Он не знал, что Гавань может пахнуть вот так. Обычно солоноватая набережная теперь была полна травянистым, пряным ароматом развешанных повсюду оберегов из полыни и ярко-зелëных веточек аира. Заходить к Янь Фэй за оставшимися бумагами смертельно не хотелось, но зато теперь у него была возможность взглянуть на предпраздничную Гавань. У пристани уже уместились несколько длинных и ярких лодок с головами драконов на носу, и вот мужчины притащили ещë одну, сплавляют еë вниз, и вода чуть ниже ног идëт волнами, сталкивается с каменным основанием набережной, лижет кончики пальцев на руках – Итэр резко поднимает бумаги ближе к груди, пряча их от брызг. Вдоль дороги вырастали торговые ряды и ремесленные мастерские, но пока что в них было тихо: всë основное празднество ожидалось лишь завтра, и уставшие от работы жители с затаëнным дыханием готовились встретить последний день весны. Лето приближалось неумолимо, и уже через день после праздника ему придëтся вернуться в Натлан в поисках Дайна – но до тех пор он был тут, и этим стоило насладиться. Он замедляется, глядя на праздничную суету: флажки на перекладинах между фонарями, яркие драконы-ленты, пряные ароматы трав, снующие дети в пëстрых халатах – кто-то даже в парадной одежде с вышивкой. Итэр прижимает бумаги чуть крепче к груди и понимает: он уже всë это видел. За эту весну – не раз. У себя в голове, в сумбурных мыслях перед сном, в попытках последить за Тейватом и узнать, какие ещë шаги он может предпринять к сближению с миром. С каллиграфией наконец пошëл прогресс, так что за свою ответную записку, которую он оставил перед отбытием в Мондштадт, почти не было стыдно. Но этого всë равно мало. Итэр хмыкает, рассматривая изогнутые, словно носик чайника, зелëные крыши зданий. То, что случайно сорвалось у границы между странами, было чистейшей правдой – он до сих пор ощущал себя так, словно всего лишь наблюдал за этим миром. А ещë – не знал, на что имеет право, а на что пока нет. Он неуютно ведëт плечами, чуть приподнимая их, и уставшие от недавнего сложного боя предплечья неприятно тянет. Он не решался. Не знал, будет ли это уместно. Сяо говорил, – не со зла, а честно и искренне, как раз так, как Итэру и нужно – что использовать обращения к другим будет слегка непривычно и странно, он ведь не отсюда. И тогда Итэр задумался, где была та самая тонкая грань между «я не отсюда, так что пока рано» и между «просто попробую, не получится – значит, не моë». Каллиграфия, например, и изучение языка не такая уж интимная вещь, так что грань он не переходил. А вот с желанием пощупать шëлковые одежды, укутаться в несколько слоëв жарким летом и распустить волосы, было сложнее. Глубже. Более лично. Как будто какое-то заявление, но оно ведь таким не являлось. Итэр устало вздыхает, продолжая путь – ему нужно было заглянуть ещë в пару мест, прежде чем наконец остановиться на Ваншу. Праздник догоняет пряными запахами, за поворотом его встречает небольшой ларëк с цзунцзы. Свинина, утка, грибы – всë пахнет так вкусно, что вокруг ларька собралась целая толпа. Итэр с улыбкой рассматривает длинную очередь. Хотелось надеяться, что на выручке Сян Лин такая внезапная конкуренция никак не скажется. Он собирается пройти мимо, но всë-таки останавливается. Оборачивается на толпу. Так много людей, а это даже не праздник. Завтра... можно будет затеряться. Не Фестиваль фонарей, конечно, но Сяо что-то мимоходом говорил о том, что народу всë равно много – а у него, соответственно, больше работы, ведь всякая гадость всегда тянулась к большим скоплениям людей в желании уничтожить. Итэр перекатывается с пятки на носок и обратно, постукивает расцарапанными пальцами по бумаге, и твëрдые перчатки неприятно наждачат кожу. Если уж и пробовать, то сейчас. Среди разодетых жителей Ли Юэ он выделяться не будет. До Ваншу он дойти не успевает – уже у озера Лухуа холодный, освежающий ветер треплет волосы, и Итэр слабо улыбается, останавливаясь и оборачиваясь. — Что это за привычка такая новая – появляться за спиной? — любопытствует он вместо приветствия. — Устал, что ты реагируешь не вовремя и врезаешься в меня. Юноша коротко хохочет, рассматривая маску в одной руке, а Коршун – в другой. Иногда складывалось впечатление, что адепт и спит с этими двумя вещами в руках, была бы третья – таскал бы и флейту. — Я временно не на Ваншу, — медленно начинает он, когда молчание затягивается, — Слишком шумно. Полный двор туристов. Итэр склоняет голову вбок, подходит чуть ближе, и Сяо совершенно очаровательно уводит взгляд куда-то в сторону. После того вечера они ни разу не виделись – ночью адепт умчался в долину Чэньюй на разведку, а утром Итэру пришлось вернуться в Мондштадт, чтобы ему в очередной раз напомнили, как он оказался не у дел и вне плана. — Как жаль, — тянет юноша, — А я отправил туда Паймон где-то час назад. Видимо, она до сих пор пытается стрясти с Верр Голдет комнату для нас. Адепт фыркает в смешке. — И где ты сейчас? — Где угодно, но не там, — вяло отзывается адепт, сцарапывая когтями с нефритовых пластин застывшее пятно бурой крови, — Госпожа Голдет запретила мне сидеть на крыше, потому что я могу распугать постояльцев. Ты вообще понимаешь, что такое «не сидеть на крыше»? Безобразие какое-то. Итэр тихо смеëтся, щурится в улыбке, но внутри всë тянет от переживаний. Возможно, ему стоит посоветоваться с Сяо. Он-то должен его понять. И ответит точно честно – а ему сейчас так нужна вот эта его прямолинейность. Моракс бы сказал что-то непонятное или разрешил бы на правах бывшего Архонта, а это не то; Сянь Юнь бы посмеялась – не над его желаниями, а от умиления, почему-то она находила его крайне забавным; из друзей-смертных честно могла бы ответить только Ху Тао, но и то вряд ли она будет объективна на фоне последних событий. Один только Сяо... Ну, как всегда. Только он поймëт лучше всех, потому что был рядом так невероятно долго – четыре месяца, конечно, почти пустяки, но не для тех, у кого не было и одного бок о бок с кем-то. Итэр невольно вспоминает слова Чжэньи. Он в целом часто вспоминал его и Цзы Юй. Перед днëм рождения адепта мужчина сказал, что когда считаешь дни, то помнишь, что каждый день важен. Итэр наконец-то начинал понимать, почему смертные так сильно зацикливались на днях и годах, а теперь и он сам. Четыре месяца уже прошло. С ума сойти можно. — В общем, нечего таскаться и искать меня. Просто позови, — неуверенно бормочет адепт, когда тишина, которой не должно было быть спустя неделю их разлуки и такого важного последнего вечера, вновь затягивается. Итэр выдыхает, тянет руку вперëд и ведëт пальцами по длинным рогам на маске. — Нет необходимости, — чуть улыбается он, извиняясь за лишнюю тишину, — Возвращайся вечером на Ваншу. Я оставлю у тебя в комнате Чайник. Не зря ведь столько мучались с обустройством. Он не чувствует холода маски, и хочется больше никогда в жизни не носить идиотские кожаные перчатки, лучше уж стереть руки в кровь мечом. Кончики губ сами предательски дёргаются, и он едва слышно выдыхает, отводя взгляд на преданный, слегка заляпанный Коршун. Надо... спросить. Лучше у него, чем у кого-то ещë. Это не должно быть так страшно, чего он вообще боится? Итэр чуть ведëт плечом, прижимает бумаги ближе к груди, наверняка мнëт их слегка. Почему-то слишком страшно услышать «нет, не стоит тебе так одеваться». Он бы пережил это «нет» от кого угодно, но не от него. Вздыхает снова – он ведь сам хочет услышать правду, даже если она будет грубой, но зато так он точно сможет поступить правильно. В конце концов, это же Сяо, с каких пор он боится рядом с ним? — Я хотел спросить, — он чуть медлит, знает, что адепт от таких формулировок и пауз беспокоится, но очень хочется надеяться, что якса поймëт и даст ему немного времени, — Посоветоваться. Если завтра я надену что-то традиционное, из Ли Юэ. Это будет... уместно? Приходится вернуть взгляд с Коршуна на юношу, потому что тот молчал по-странному долго. Адепт думает немного, осматривает его, и Итэр слегка ëжится: неужели всë-таки нет? Сяо сдержанно кивает. — Будет. — Уверен? Я вот как-то... — Уверен, — ещë раз кивает адепт, смотрит внимательно. Итэр снова растерянно вздыхает в надежде вытянуть из лëгких тревогу. Взгляд бегает по чужому лицу, ищет хоть намëк на сомнение или лесть, но не находит – то ли к счастью, то ли к сожалению. Он слегка кивает в ответ. — Тогда возьми Чайник у Паймон сам, если собираешься сейчас отдохнуть, — без энтузиазма тянет он, потому что получить одобрения на действия внезапно оказалось тяжелее, чем «нет». Видимо, лëгкие пути ему в целом не полагаются, — Мне следует вернуться в Гавань. Да и она будет рада тебя увидеть. Сяо моргает медленно, бросает странный взгляд ему за плечо, в сторону города. Возвращает обратно. Думает над чем-то, но всë же чуть качает головой. — Только не бери... что-то белое, — советует он, — Вот белое будет неуместно. Такое носят либо монахи, — медленно поясняет адепт, когда юноша склоняет голову в бок в немом вопросе, — Либо те, кто в трауре. — Жуть какая, — бормочет Итэр, слушает внимательно, будто вся проблема заключалась всего лишь в выборе цвета, — Я учту.

- - -

Воздух будто пронзили ледяной, облитой лекарствами иглой – запах настойчиво бьëт по ноздрям, заставляя изредка смаргивать лëгкие слëзы. Складывалось ощущение, что хозяин лавки не то что обрабатывал помещение камфаром, а строил из него всë здание – он так старательно оберегал изделия от моли, что теперь, находясь в комнате вот уже второй час подряд, у Итэра начинало зудеть в висках. Как только продавец проводил тут целый день? Он осторожно проводит пальцами по кожаному поясу – надо же, пригодился всë-таки. Кажется, он купил его в свой второй визит в Мондштадт. Уточнил у продавца на всякий случай – точно ли можно? Вроде бы да. По крайней мере, выглядело более... по-родному, что ли. Свой привычный пояс сюда не подходил, во-первых, он был слишком грубым на талии, а не на бëдрах, где обычно болтался, во-вторых, от золотой бляшки пришлось отказаться в пользу медной. Итэр тяжело вздыхает, аж воздуха в лëгких не хватает. Продавец узнал его сразу же, поэтому сидел в углу комнаты удивительно терпеливо, кажется, не волнуясь на тот счëт, что он уже добрые полчаса крутился вместе с медным зеркалом в руках. Кто же знал, что нормальных зеркал в магазинах, как, например, в Фонтейне нет, и придëтся ловить блики из окон и дверей, чтобы увидеть крошечный кусочек себя, так ещë и искажëнный. Это всë действовало на нервы. Не злило – просто в такой свободной одежде было не по себе, а он ещë и примеряет поверх своей родной, из-за чего льняной чжицзюй топорщился, не сидел так, как надо. Или просто на нëм такие вещи физически не могут сидеть – не его ведь. Вот теперь он злится – на себя. Ну что за ерунда, это ведь просто одежда. Итэр вымученно прикрывает глаза. Вот в том и дело, что вовсе не «просто». Он ощущал себя по меньшей мере лысым кроликом, а по большей – кем-то, кто натянул чужую шкуру и теперь по-идиотски пытается подражать чужим привычкам. Пояс, туго затянутый под рëбра, мешал дышать полной грудью, а твëрдый воротник натирал шею. Лëн пахнет дымом и солнцем, а подол едва слышно шуршит над деревянным полом. Он всë-таки позволил себе небольшую вольность – оставил свои родные сапоги, потому что, ну, вообще-то, он недавно их сменил, зачем ему ещë одна пара обуви, так ещë и парадная. Он легко ведëт плечами, отводит зеркало от себя максимально далеко, рассматривая косой в отражении пояс. Вновь вздыхает. — Ну что Вы, — тепло улыбается продавец, поднимаясь на ноги, — Я не тороплю Вас, лишь хочу сказать, что выглядит вполне достойно. Вполне достойно. Итэр недовольно хмыкает, но тут же спохватывается, вежливо улыбаясь. Продавец-то ни в чëм не был виноват – ни в том, что он чувствует себя невероятно нелепо, ни в том, что нет рядом никого, кто сказал бы что-то честно. Он оценивающе рассматривает продавца, прежде чем вернуть взгляд в зеркало. Как-то это всë... Снова будто не с ним. Хотелось увидеть себя целиком, но нормальное зеркало у него было лишь в Чайнике, а чтобы туда пойти, нужно сначала купить. А это сложно. И вовсе не в море дело. Он неуютно ëжится, вытягивает одну ногу чуть вперëд, рассматривая свои высокие сапоги. Ну вот – свои. Родные. Поменялись тысячи раз, но хотя бы точная копия тех, в которых он впервые ступил за границу родного мира и не вернулся обратно. Итэр облизывает пересохшие губы. Теперь и они казались чужими. Как будто и там, где раньше был дом – тоже не его. Уже не его. А здесь, на Тейвате, всё ещё не его. А где оно тогда? Он не слышит чужих шагов – деревянный пол слишком мягко принимает гостью. Зато слышит, как продавец неловко кашляет; Итэр поднимает взгляд – и замирает. — Госпожа Ху, Вы за заказом? Девушка часто-часто кивает, но даже не смотрит в сторону продавца, обходит юношу, разглядывает с интересом. — Ну ничего ж себе, — вместо приветствия честно выпаливает девушка, чуть склоняя голову вбок — Я, конечно, очень рада тебя видеть, но... Сколько тебе лет, путешественник? Итэр отводит взгляд, опускает руку с зеркалом вниз, прижимает чуть к себе, словно крошечный кусок меди мог ему как-то помочь. Он до сих пор не знал, как правильно отвечать на этот вопрос своим друзьям при новых обстоятельствах. Итэр резко и непонимающе хмурится. А это вообще к чему было? — А что? — осторожно спрашивает он. Ху Тао торжественно держит паузу, обходит его по кругу, внимательно рассматривая, прежде чем остановиться и мудро выставить палец перед собой. — Ну, я думала, что кризис идентичности наступает позже, — с улыбкой заканчивает она свою шутку, приобнимая юношу за плечи, и тот слабо покачивается в объятиях, неловко похлопывая подругу по спине, — И у Син Цю что-то тоже стрельнуло. Тоже увидела его расфуфыренного на днях. Он знаешь мне что сказал на это? «Брата удивить хотел», представляешь? Ну, я ему говорю: «ты ему дай роман тот почитать», а он... Итэр с усилием втягивает воздух, не дослушивая рассказ подруги. Вот и ответ. Шутливый, но зато предельно честный. Он прикрывает глаза, не ощущая тонкий лён на широких рукавах так, словно на нëм и не было ничего сейчас. Он мог согласиться, испуганно стащить с себя чжицзюй, отдать его продавцу и больше никогда не появляться в радиусе десяти километров от этого магазина; мог, но это было бы слишком легко. Место на Тейвате легко было заслужить мечом, но этого, видимо, было маловато для того, кто на каждом шагу упоминал, что он – чужеземец. — Я не пытаюсь удивить, — всё-таки бросает он, открывая глаза. Ху Тао замолкает, смотрит куда-то себе на лоб, прежде чем вернуть уже серьëзный взгляд на друга и отпустить его плечи. Итэр смотрит выжидательно, чуть сжимает льняной рукав пальцами – не в страхе, не в боли, а в необходимости, иначе он тут же сорвëт с себя все эти вещи и всë будет зря. — Тебе ведь это не навязали? Сам пришëл? — щурится девушка. Он кивает. — Ну так не стой, как на собственных похоронах, — мягко улыбается она, хлопая юношу по спине. Итэр снова кивает, бросая взгляд на приоткрывшуюся дверь – из неë выползает продавец с кипой самых разных одежд. Юноша сосредоточенно смотрит на девушку, и становится слегка жутко. Это что там и с кем такое случилось, что она аж пять комплектов одежды заказала? Ху Тао подмечает его взгляд и широко улыбается: — Ты чего такой испуганный-то? Просто несколько вариантов. Не могу, понимаешь ли, клиента сюда на примерку притащить, — поясняет она, протягивая мужчине мешочек с морой, который тут же пропадает в его нагрудном кармане, — Ну, теперь мне пора. А тебе, путешественник, удачи, в чëм бы ты там ни собирался участвовать, — подмигивает подруга, — Ты на гонке лодок будешь? — Только если как зритель, — неуверенно натягивает он улыбку, — И... спасибо. Она довольно расплывается в улыбке, перехватывая одежды удобнее и ближе к себе. Продавец учтиво поддерживает дверь, отпуская клиентку. Итэр в миллионный раз за последние три часа поднимает зеркало, и внезапно чувствует, как сильно устал. И от запахов, и от переживаний, и от желания, чтобы этот странный поход закончился как можно скорее. Он чувствует себя по меньшей мере каким-то воришкой, когда срезает путь к выходу из города через узкие проходы между домами, когда касается механизма телепортации – и плевать, что до конца дня его опять будет мутить, зато он быстро сможет добраться до Ваншу, где совершенно невообразимым и поразительным, абсолютно точно никем не запланированным образом всë-таки оказалась лишняя комната. Итэр скользит пальцами по нагретому солнцем механизму, мешкает немного, и всë же передумывает в последнюю секунду. Гора Аоцан встречает его прохладной тишиной. Адепты здесь в обычные дни больше не встречались, а люди не поднимались больше так высоко. Здесь его точно никто не встретит и не увидит, здесь он может побыть в тишине, без дурацких шуток, от которых внутри всë опасно скрипит. Итэр с силой вдыхает свежий горный воздух, и в нëм всë: тëплая трава, едва ощутимая прохлада, прогретый воздух, рокот журавлей, аромат только-только начинавших цвести лотосов, немного пыли и влаги озера – весь Тейват, к которому он так стремится, хоть и бродил на его землях годами. Он мельком осматривает гору, встречается взглядом с изящным журавлëм у водопоя, кланяется ему слегка, прежде чем подойти ближе. Подол чжицзюйя опасно шелестит под ногами, но до земли не достаëт, не пачкается. Итэр осторожно склоняется над водой. Ли Юэ окружало море почти со всех сторон, но на всех прикинутых им местах либо могли быть люди, либо могло быть слишком опасно, а он сейчас явно не в той одежде, чтобы с кем-то сражаться. Да и озëра с реками он любил отчего-то больше, чем солëное и величественное море. Он внимательно смотрит на себя. Или не на себя – как-то он не уверен. Светло-коричневые одежды выглядят довольно привычно. Белый узор в виде закрученных облаков аккуратно красуется на рукавах и подоле, не превращается в кашу из завитушек из-за складок. Кожаный ремень – чуть более строгий, чем тот широченный тканый, который ему предлагал продавец. Внешне – вполне неплохо. Внутренне – чëрт его знает. Итэр потирает лицо, пытается забыть своë отражение, чтобы взглянуть ещë раз так, словно смотрит в первый раз. Тугая коса кажется лишней, и приходится стащить тëмно-красный шнурок. Пальцы путаются в собственных волосах, и он раздражëнно цапает зубами кончик шнурка – расплетать становится проще. Он затягивает волосы в высокий хвост, чтобы от низкого не было слишком жарко. Подвязывает – снова смотрит. Уже немного лучше. Когда он впервые увидел эти одежды, подумал, что будет смертельно жарко, но в мягком льне было куда прохладнее, чем в собственной одежде, которую он вместе с обмундированием бережно сложил на столике в центре озера, ловко преодолев скользкие от воды камни. Ткань – чужая, крой – свободный, непривычный. Итэр устало касается щеки, ощупывает еë, и отражение передразнивает его. Выглядело красиво. Как из какого-то сюжета с ширмы. И если бы дело было в красоте, он бы вернулся на Ваншу крайне довольным; но ведь это не для красоты. Ради... честности? Перед собой, Ли Юэ и Тейватом. Справедливости, за которую он так боролся всю жизнь. Внезапно эти мысли успокаивают. Он смотрит на себя чуть более трезво. Мысль – как тишина после долгого ветра. Имя – приятно горчит на языке, как цветы цинсинь. Каждый раз, когда Сяо появляется по чужому зову, вокруг тихо. Ни сражений, ни звона мечей. Руки всë равно крепко стискивают Коршун, плечи всë равно напряжены – мало ли что. Но его взгляд цепляет небрежный высокий хвост, какие-то царапины на шее, высокий воротник – и адепт выдыхает. Не спрашивает ничего, потому что тревога отпускает. И на еë месте – что-то другое. Не новое, но щемящее сильнее. Словно в груди становится больше воздуха. Сяо не сразу осознаëт, что стоит неподвижно. Что смотрит – потому что есть на что. Потому что, возможно, ещë никогда раньше он не видел Итэра таким – внутри шага. В пути. И в пути не в другую страну, а в одну конкретную и к собственному желанию. — Не белое, — наигранно-спокойно говорит Итэр, поворачивая к нему голову и складывая руки на груди. Взгляд цепляется за высокий воротник. За кожаный пояс. Длинные рукава – почти как и у него самого, но чуть свободнее. За знакомые сапоги, когда юноша чуть сгибает ноги в коленях и тянется носком к какой-то ветке, легко сталкивая еë в озеро. Зачем – неизвестно, но Сяо и не хочет спрашивать, лишь выдыхает тихо, подходя чуть ближе. И опять рядом с ним слишком много всего. Так сразу и не разберëшь, с чего сбивается дыхание. Может, со всего сразу. Он уже видел это раньше. То, как Итэр старается. Кисть в пальцах, тонкие, неровные линии на бумаге – они тогда тоже что-то сдвинули. Как будто в самом Сяо что-то кивнуло: он и правда хочет быть здесь. Но сейчас – другое. Уже не просто хочет. Сейчас он – уже здесь. И Сяо не может не чувствовать, как это отзывается где-то глубоко, тает в груди, как миндальный тофу – на языке. Покой. Тëплый и сложный – всë так, как у них и полагается. Он осторожно стягивает с себя пыльные перчатки, чтобы коснуться светлых выбившихся прядей, зачесать осторожно за ухо – и поймать взглядом чужую неуверенную улыбку. Сяо моргает лениво, взгляд не может отвести, да это и не нужно. Ни ему, ни Итэру. — Ты, — тихо говорит он, — Не выглядишь чужим. Юноша благодарно кивает, улыбается смелее, отводит взгляд, но не шевелится, только крепче стискивает руки на своей груди. Сяо чуть щурится на этот жест, но не комментирует, перебирает в пальцах светлую прядь, которую только что сам и убрал за ухо. Он так им гордится. — Завтра так пойдëшь? — интересуется он, наклоняется чуть вбок, чтобы поймать отведëнный взгляд золотых глаз. Итэр пожимает плечами, касается взглядом его запястья у своего лица, прежде чем всë же поднять глаза на него. — Не знаю, — тянет юноша, смотрит внимательно, выискивает сосредоточенно, но Сяо не за что переживать – ничего в его глазах Итэр найти не сумеет, кроме того же, что щемит в рëбрах, — Может быть, просто оставлю у себя. Временно, до следующего праздника. Привыкну – и надену в другой раз. Сяо почти кивает, но тут же спотыкается на полпути, задумывается. Осматривает юношу ещë раз, повторяет взглядом узор облаков на мягких коричневых одеждах. Привыкнет... К такому не привыкаешь. Он осторожно отнимает руку, склоняет голову чуть вбок, легко нащупывая взглядом в золотых глазах смятение. — Если меч пролежал в ножнах всю жизнь, — медленно говорит он, и Итэр моргает, слушает, — Какой в нëм смысл? Юноша молча отводит взгляд, но чужие плечи слегка расслабляются, и это – небольшая победа. Сяо невольно задерживает дыхание. Он не умеет говорить правильно. Не знает, как нужно отвечать на сомнения – особенно такие. Не может описать, как и что там внутри щемит, почему хочется дотронуться, но не чтобы удержать. Ладонь осторожно тянутся к чужим рукам, и Итэр тут же опускает руки с груди, позволяя пальцам с интересом ощупать мягкий, вполне качественный лён и такой знакомый, родной узор облаков на рукаве. Юноша наклоняется к нему осторожно, и тихо, почти касаясь лбом виска, шепчет: — Я рад, что ты здесь. В этом нет обещания, но якса всë равно чуть вздрагивает от близости. Не отстраняется – чувствует, как где-то на макушке замирает чужое тëплое дыхание. Как будто этим признанием он что-то открыл. Или позволил. И себе – и ему. Сяо улыбается едва заметно, позволяет чужому носу на несколько безобразно коротких мгновений ткнуться в собственный висок, прежде чем Итэр вновь отстраняется, поворачивая голову вбок. Якса с интересом прослеживает за чужим взглядом, и сердце на мгновение ухает вниз от вида парящей беседки на другой стороне реки. Чуть больше месяца назад он стоял в ней, смотрел на то место, где стоял сейчас, и скучал. По Ли Юэ, по яксам, по всему тому, что каким-то образом умещалось в его теле, доверху забитом скверной. Теперь крошечная часть Ли Юэ стояла рядом с ним, сомневалась, боялась чего-то своего, о чëм Сяо ещë не знает. А потом чужие пальцы впервые дотронулись до его волос, чтобы вплести кристальных бабочек. Это не было ни концом, ни началом – просто было и отпечаталось в памяти также, как вид юноши в этих одеждах. И уж тем более не было каким-то завершением, даже если они и стояли на месте, где началось их путешествие. У них нет лëгких путей – ни по отдельности, ни вместе. — Сяо, — с сомнением зовëт его Итэр, и адепт коротко мычит, — Цзунцзы... это точно вкусно? Он на мгновение задумывается. Вроде как, не пробовал никогда. — Обычный рис с чем-то, — расплывчато отзывается он, чтобы не терять авторитет в золотых глазах, — С чего ему не быть вкусным. — Я их видел сегодня, — задумчиво говорит юноша, — Бамбуковые листы, в которые рис заворачивают, вызывают сомнение. Они выглядят слишком плотными. Сяо терпеливо и легко вздыхает. — Их не едят. — Хвала Архонтам, — облегчëнно выдыхает Итэр, и якса бросает на него весёлый взгляд.

- - -

— Паймон так скучала! А то этот меня с собой к тебе не берëт, а мы с тобой, Сяо, вообще-то, столько пережили! Паймон столько надо тебе рассказать. Или этот вот тебе уже всë рассказал? Не страшно, Паймон повторит, всë равно ты, глупый Сяо, наверняка уже всë забыл. Итэр тихо смеëтся в кулак, наблюдая за тем, как якса гордо фыркает, но не злится совершенно; ради приличия отмахивается от лезущей с объятиями феи, отворачивается чуть неë, но та не сдаëтся упорно, тараторит что-то о том, как скучала, и Итэр даже слегка завидует ей и еë умению так выражать чувства. Им с Сяо явно есть чему у неë поучиться. Капли воды касаются мягкой ткани одеяний, сползают где-то по щеке. Сбоку от них вся вода была усеяна пëстрыми и длинными лодками, и даже солнце в полуденный час слегка сжалилось над Ли Юэ, не опаляя кожу, а приятно подпекая еë будто изнутри. Оттуда же, с реки, грохотали барабаны, кричали люди; Итэр при входе в Гавань слышал, как кто-то даже делал ставки на команды гребцов. Он изредка поглядывал на лодки, пытался разглядеть там знакомые лица, но пока что никого не было. Знал только, что Юнь Цзинь даëт небольшой концерт вечером, а уже совсем ближе к ночи и Ка Мин вновь ставит бесплатное выступление. Рассматривая огромную кучу народа на набережной, он невольно думает, что Нин Гуан, конечно, удивительная женщина: и к праздник организовала на высшем уровне, и с ним успевала чай распивать в начале месяца. — Ты! — злобно вопит фея, и Итэр испуганно моргает, поворачивая голову обратно к их небольшой компании, — Ты ничего не оставил рассказать Паймон! Юноша задумчиво хмыкает. Ну да, вчера вечером они слегка задержались на горе Аоцан, и новости за очередную неделю разлуки посыпали сами собой. — Расскажи ему про Вольфендом, — предлагает он, — Я собирался, но меня... перебили, — невинно моргает он, приваливаясь боком к забору и вновь отводя взгляд на реку. Сяо гордо фыркает, и Паймон радостно принимается рассказывать об их первых визитах в Мондштадт. Итэр чуть щурится – кажется, в одной из лодок была Бэй Доу, но из-за солнца было видно слишком плохо. Он не глядя протягивает пальцы к бумажному пакету в руках адепта, нащупывает оставшиеся шарики из клейкого риса и подцепляет один, притягивая к себе. Кунжут липнет к пальцам, осыпается, крошится куда-то под ноги, и Итэр осторожно отодвигает руку над водой, чтобы не запачкать одеяния. В них всë ещë было не по себе, но Паймон, увидев его, завалила комплиментами, а Сяо стоял рядом, так что становилось немного проще дышать. Не полной грудью, конечно, но пока что он умудрился не получить ни одного косого взгляда, ни самого крошечного намëка на то, что он делает что-то не так. Значит, пока что можно насладиться праздником. Каких-то планов особенных не было – ну, разве что цзунцзы всë-таки попробовать. Он не был уверен, хочет ли видеть сегодня кого-то из знакомых, кроме, разве что, Ка Мина – слишком уж хотелось взглянуть на танец Ушоу по-новому. Но это только почти ночью, и времени у них ещë полно. Сяо постоянно куда-то оборачивался, смотрел в неизвестном направлении и, когда это происходит уже в двадцатый раз за те полчаса, пока они стояли и обедали рисовыми шариками, наслаждаясь завершением гонки, Итэр не выдерживает, осматривается, но ничего толкового не находит. Это даже вопрос не беспокойства, а азарта – мало что могло действительно заинтересовать адепта. Итэр замирает, вслушивается изо всех сил, хочется даже шикнуть на гребущих по реке так, будто они услышат и приостановят гонку, но этого уже не нужно – толпа где-то наверху, возле площади Юйцзин, восторженно ликует, хлопает в ладони, и юноша ловит взгляд прислонившегося спиной к забору Сяо. — Что там? — интересуется он, улучая момент, пока рот Паймон был забит сразу двумя оставшимися шариками риса. — Из лука стреляют, — уже пустой и свëрнутый бумажный пакет из-под риса бесцеремонно оказывается впихнут в руки феи, ведь адепт знал, что пока та занята перекусом, никаких протестов он не получит. Итэр с интересом приподнимает брови, подходя чуть ближе к адепту и укладывая ладонь на перекладину витиеватого забора ему за спину. Значит, он на свист стрел так реагировал? Он качает головой, касаясь пальцами чужой обнажённой спины. Сегодня – редкий момент, когда можно расслабиться, причëм всем. Никаких поручений, никаких переживаний – Сяо не должен думать, что если где-то свистят стрелы, значит, следует насторожиться. — Просто соревнования какие-нибудь, — говорит Итэр, не отводя взгляд, — Не обращай внимание. Адепт бездумно кивает, кажется, просто чтобы кивнуть, и юноша улыбается, проводя пальцами между чужих лопаток. Он послушно переводит взгляд на вернувшуюся к своему рассказу фею, но совершенно еë не слушает. Чего он там не слышал? Откуда-то с верхних этажей доносится игра цитры – он сразу еë узнал, ведь у самого была такая же до тех пор, но сильно разбухла, прикрыв собой одно из крайне важных писем и пав зверской, но крайне героической смертью из-за потопа в Чайнике. От яксы пахнет сандаловыми благовониями и совсем чуть-чуть – красной бобовой пасты, потому что цзунцзы он всë-таки попробовал сегодня. Итэр вслушивается – и правда, едва слышно где-то в стороне свистели стрелы. Пальцы скользят по чужой напряжëнной спине, заставляют яксу хотя бы на несколько мгновений забыть о своих обязанностях и просто жить. Итэр улыбается и, не глядя, проводит пальцами по отделанному какой-то лентой краю глубокого выреза. Сяо, вроде как, умеет стрелять из лука – сам об этом ему говорил. Учитывая то, как он ловко управляется с копьëм и идеально парирует все удары меча во время спаррингов, в это легко верилось: он почти может представить острый прищур, напряжённую спину, как якса поддевает тетиву. Небрежно? Или, наоборот, с той немыслимой точностью, что была у него в каждом жесте? Когда толпа опять верещит, встречая любимую команду лодочников, и Итэр отводит смущëнный взгляд в сторону, оставляя чужую спину в покое и укладывая руку обратно на перекладину. — Это, конечно, звучит смешно, что он живëт с волками, — продолжает тараторить подруга, и Итэр наконец включается в рассказ, удивляясь, что она только сейчас дошла до разговора о Рейзоре, — Но он такой хороший и добрый! — Ты же говорила мне, что побаиваешься его, — улыбается Итэр, тут же ощущая на себе взгляд адепта. Паймон фыркает. — Это не отменяет того факта, что он добрый. Паймон много кого поба... Опасается. Опасение – разумное и взрослое, а не глупый страх! — Страхи не бывают глупыми, — невозмутимо отзывается Итэр, но всё же добавляет, — Если это не страх насекомых. — Или птиц, — кивает якса, и от внимательного взгляда становится слегка не по себе. — Птиц? — переспрашивает Паймон. — Также глупо, как и гроза, — снова кивает Сяо, — Как будто птицам или грозам есть до тебя дело. — Ну, в детстве я боялся гусей, — улыбается Итэр, и фея коротко хохочет, — Тебе смешно, а они, вообще-то, больно кусают. — Что ты такого делал, за что тебя кусали гуси? — Покормить пытался, — пожимает он плечами, — Думал, подружимся. — Такой себе план, — хихикает фея. — С тобой же получилось, — щурится довольный своей шуткой Итэр и резко дëргает плечом, уворачиваясь от щипка подруги. Когда солнце устало закатывается за горизонт, едва ли становится прохладнее, а вот людей в Гавани – куда больше. Проблемой это не было, ведь значило, что все жители Ли Юэ скопились здесь и ждали вечернее выступление Юнь Цзинь, а в их распоряжении наконец была тихая окраина порта. Итэр возится на ходу с растрепавшимся из-за лавирований в толпе хвостом, нащупывает среди светлых локонов слегка липкую прядь – оставшийся след после его борьбы с Паймон, которая пыталась заставить его съесть несколько сладких фиников. Ну не любит он эту гадость, что поделаешь. Расставаться с этим днëм не хотелось смертельно. Мягкие, широченные рукава лезут в лицо, пока он мучается с волосами, и он тихо фырчит, взмахивает локтями в надежде, что это хотя бы немного откроет обзор. Финики всë равно пришлось съесть – обменять свою гордость и вкусовые предпочтения на просьбу оставить их с Сяо вдвоëм до конца праздника. Не то что бы она ставила какие-то условия, просто ему самому до сих пор было неловко оставлять еë одну. Она, на удивление, таким возможностям только радовалась. От понимания того, как сильно она повзрослела, в груди что-то тянет от тоски. Он уверен, что они и дальше будут всегда рядышком, просто... Ну, перемены не прошли даже мимо неё – а это точно значит, что мир менялся. — Ты заметил, как изменилась Паймон? — интересуется он, наконец опуская руки и поворачиваясь к сосредоточенному адепту, который тут же отводит взгляд. Сегодняшние непонятные игры в гляделки забавляли и очаровывали. Сяо был слишком немногословен весь день, но оно и понятно. Зато теперь шумный праздник остался в Гавани, а они брели к широкому мосту у выхода из города. Якса открывает рот – и не говорит. Только выдыхает, кивает бездумно, и Итэр почти уверен, что его вопрос прошëл мимо юноши, и это почему-то греет. Кожаный пояс слегка давит под рëбрами, и Итэр снова возится с одеяниями, поддевает пояс пальцами, нащупывая на внутренней стороне мягкие нитки. Останавливается. Он и забыл почти – так усердно думал, стоит ли дарить что-то такое адепту, что даже вылетело из головы к концу вечера. — Мне нужно идти на охоту, — тихо говорит якса, но, заметив, что юноши нет рядом, оборачивается, возвращается к нему, складывая руки на груди, — Я сказал... — Я слышал, да, — кивает часто-часто Итэр, вытаскивая браслет из пояса, — Охота. Не устал? Сяо гордо фыркает, качая головой. — Я бы всë равно провëл весь праздник в окрестностях Гавани, — говорит он, чуть спотыкается, но взгляд не отводит – смотрит внимательно куда-то на высокий воротник его одежд, — Просто не так, как сегодня. Итэр понимающе кивает, мешкает снова, перебирает пальцами сплетëнные разноцветные нитки. Сяо едва уловимо настораживается – не тревожно, просто как-то по своему, словно чувствует, что разговор ещë не закончен – и склоняет голову вбок, чуть щурясь. Его хотелось поблагодарить. В конце концов, без него он бы не решился купить одежду, провести в ней весь день и стать на шажок ближе к своей цели – цели, которая не появилась бы, если бы рядом не было Сяо. Итэр остался на Тейвате не ради него, но без него не получилось бы ощутить то, как сильно он полюбил этот мир. Тяжëлый вздох уносит с собой весь энтузиазм, но отступать уже не хочется. Вспоминает, как Паймон в начале дня тараторила о своих эмоциях, о том, как соскучилась по адепту. У него вряд ли получится так много и живо – до подруги ему ещë далеко. Зато с искренностью постарается справиться. Он осторожно тянет ладонь к адепту. Тот непонимающе моргает, снова щурится, но протягивает одну руку, вторую оставляя у себя на груди. — Это оберег, — бормочет он, показывая пятицветный браслет, — Тебе он, наверное, в обычные дни не нужен, потому что ты демонов не отгоняешь, а уничтожаешь, — чуть улыбается он, поворачивая чужую руку кистью вверх и осторожно оборачивая еë нитками, — Но, может, всë-таки пригодится. Так что пусть всë равно будет. Омамори тебе тоже не нужен был, но пригодился ведь в итоге. Он затягивает браслет совсем не туго, так, чтобы не пришлось рвать или разрезать, когда якса захочет снять. Пальцы чуть крепче стискивают чужое запястье, переворачивают руку обратно – замирают. Итэр чувствует на себе внимательный, немигающий, тот самый слегка жутковатый взгляд адепта. Все крохи смелости разбегаются по углам, застревают в стыках между костей, и юноша не поднимает взгляд, пялится внимательно на чужую руку в своей. Слова не идут, но он не сказал самого главного. Сяо так много для него сделал и пока что не знает об этом, и это так неправильно, что приходится смести веником остатки самообладания в грустную крошечную кучку, которая разлетится обратно при любом чихе и обратно собрать сегодня уже не выйдет. Им было достаточно тишины, чтобы понять друг друга, но благодарность, которая томилась в груди весь день – особенная; такая, которую адепт вряд ли может понять молча, потому что никогда с ней не сталкивался. Итэр осторожно берëт чужие пальцы в свои, тянет их к губам, но не касается – только если слегка, пока говорит. — Мне хотелось что-то оставить тебе. И, не знаю, поблагодарить? — он наконец поднимает взгляд на распахнутые яшмовые глаза, и внутри всë ухает, он надеется, что не переборщил, не испугал, но сказать это всë – важно и нужно, — Так что спасибо, Алатус. Якса ничего не говорит – конечно, не говорит, но это и не нужно было. Чтобы выдохнуть и почувствовать, как стало страшно легко, хватило и того, как адепт чуть сжал пальцы в ответ. В итоге он бормочет ответное «спасибо» в ответ – глухое, едва ли слышное, но настолько важное, что Итэр не может не улыбнуться. — Ты на Ваншу? — неожиданно спрашивает Сяо, отводя взгляд. Юноша моргает, сбитый с толку, и тут же смеëтся: — Нужно вернуться за Паймон, я ей обещал помочь в толпе добраться до Ка Мина. — Мы его вроде встречали в порту? — уточняет Сяо, возвращая взгляд только тогда, когда Итэр наконец отпускает чужую руку. — Да, он ещë на Фестивале фонарей выступал год назад, — кивает юноша, — А ещë он каким-то образом суаньни умудрился приручить. — Мы, вроде, тоже. Итэр скептично приподнимает брови. — Это не как с Юйту. Он его буквально домой забрал, они даже выступают вместе. — Ты бы тоже Юйту с собой забрал, если бы тот был чуть меньше, — легко пожимает плечами Сяо, чуть улыбаясь. — Враньë, — невозмутимо качает головой Итэр. — Ты всем зверям лапы обрабатываешь? Итэр чуть мешкает. — Только тем, кого можно за ухом почухать. Сяо тихо смеëтся, наклоняет голову чуть вбок, мешкает немного, прежде чем дотянуться пальцами до маски. Итэр улыбается, складывает руки на груди, ëжится слегка от морского вечернего ветра, а через несколько мгновений и от всполохов лемнискаты.