Когда море высохнет, а камни истлеют

Спокойно. Безопасно. Сяо лениво приоткрывает глаза, цепляя взглядом какие-то бумаги в тонких пальцах. Потирается медленно щекой о чужое плечо – пришлось терпеливо дождаться, пока юноша оставит золотые наплечники и плащ в стороне, усядется спокойно на пол за низкий стол, чтобы разобраться с чем-то. Якса снова прикрывает глаза, чуть наваливается на чужое плечо. Вспоминает лениво, почти сонно. Кажется, Итэр занимался письмами. Нет, в этот раз Сяо действительно его слушал, просто юноша с мудрым видом сказал, что ему нужно «перебрать звёзды», что вряд ли являлось правдой, но Сяо поправлять его не стал, потому что навыки юноши в устной речи и без того чуть улучшились за эти три недели, пока Итэр покорял Пепельное море. Три обычные, жаркие июньские недели, наполненные одним дежурным сном, хрипами монстров и низким стрекотом энергии павших Архонтов. Совершенно обычные, но когда при встрече незатейливо коснулись его запястья с повязанным пятицветным браслетом, Сяо внезапно почувствовал, что эти недели были довольно долгими. Он опять трëтся о чужое плечо, – конечно, снова перевязанное – и Итэр тихо фыркает. — Ты не трещишь о том, как всë прошло, — бормочет адепт. Юноша тихо вздыхает. — Там было слишком много всего, — отзывается Итэр, и Сяо лениво пытается прикинуть примерный масштаб событий, — Я всë расскажу, просто... не хочу прямо сейчас. Несмотря на то, что в комнате гулял холодный ветер, струящийся с собственных пальцев, здесь всë равно было слишком тепло. Может, дело в том, что человеческие тела по своей сути теплее его собственного, а может просто и деревянный пол, и пыль, и воздух, и он сам впитали в себя за первую половину июня так много жары и духоты, что теперь до осени ощущение тепла физически не покинет комнату. Итэр, вроде как, задëрнул тонкие шторы, чтобы солнце не палило, но оно всë равно выглядывало из-за занавески, изредка опаляя чужие руки. — Плохие новости? Итэр качает головой, шуршит чем-то в руках, и через мгновение чужие пальцы опускаются на его спину. Сяо тихо выдыхает, вспоминая Дуаньу, чужой высокий хвост, коричневые одежды, тëплое дыхание на своих пальцах – так много всего. — Всë в порядке, — отвечает юноша, мешкает немного, прежде чем легко провести пальцами выше, — Просто не к спеху. Сяо слегка кивает. Он чувствовал это «потом» – ему и самому нужно было обсудить с юношей много всего по делу, но это «по делу» так не хотелось поднимать сейчас, когда они снова были рядом. Рядом. Надо же. И до сих пор оно ощущалось непривычно. Самое странное – не утихало. Сяо боялся, что ему надоест. Или надоест Итэру, у которого в жизни в целом было мало чего стабильного. А тут вот как – тонкие пальцы скользят чуть выше, ложатся на открытую шею, и адепт вздрагивает. — Паймон тебе передала каких-то драгоценных камней, — тихо говорит Итэр, и он не слышит в чужих руках писем, — Набрала в Пепельном море. Она скучает по тебе. Он не знает, как на это реагировать. Он не то что бы скучал по Паймон, но и никогда не был против еë компании – в конце концов, он прожил рядом с ней так много времени. Сяо приоткрывает глаза, ловит расфокусированным взглядом стопку писем на низком столике. Паймон часто открыто говорила ему всякие разные вещи про «скучаю» и «рада видеть», иногда даже «спасибо», но то «спасибо», сказанное на мосту у выхода из Гавани, было совсем другим. От него сбивалось дыхание, оно высеклось на подсознании – совсем другое. Смертные изредка благодарили его за помощь или спасение, Верр Голдет неизменно благодарила за помощь, но никто и никогда – просто за то, что он был рядом. — Я тоже скучал, — тихо говорит Итэр после долгой паузы, словно собирался с силами, чтобы сказать это. Сяо кивает, трëтся слегка о плечо, и юноша выдыхает в смешке. Как Итэру это удавалось – не только понять, что чувствует, но ещë и озвучить? С трудом, наверное. Однако получалось. Юноша снова тянется чуть вперëд, берëт очередное письмо и цокает языком тихо, но достаточно недовольно, чтобы адепт заинтересованно приоткрыл глаза и опустил взгляд на неаккуратный почерк. — Это что? — искренне интересуется якса, не сразу угадывая на бумаге свой родной язык. — Син Цю, — бормочет недовольно юноша, приближая бумагу к лицу, — Ты можешь это прочитать? — Я не собираюсь читать тебе письма вслух, — спокойно уведомляет его якса. Итэр снова что-то бормочет себе под нос что-то про предательства и чертей, прежде чем замолчать и попытаться вчитаться. Сяо чуть хмурится. — Ты уже... рассказал, что остаëшься? Юноша тяжело вздыхает, и адепту хочется стукнуть себя чем-то тяжëлым. — Пока нет, — отзывается Итэр, — Я всë ещë не знаю как сказать и объяснить свой поступок, не цепляя тему Люмин. Наверняка ведь расспрашивать будут. Думал соврать, что мы с ней виделись и она не против, чтобы я остался, — бубнит он, и Сяо слушает внимательно, стараясь игнорировать мягкие поглаживания пальцами где-то возле сонной артерии, — Но сколько уже можно врать. Тут надо подумать. Не над версией для юноши – с этим тот и сам вполне может справиться. Подумать над тем, как загладить свой неаккуратный и лишний вопрос, чтобы смахнуть со светлых ресниц задумчивость. — Тогда почему он тебе пишет не на общетейватском? Вроде как работает – чужое плечо слегка расслабляется. Адепт хочет прикрыть глаза и послушать рассказ, но юноша чуть ëрзает на месте и чужие пальцы, уже так близко подобравшиеся к линии волос, внезапно быстро скользят к плечу, замирая там. Сяо поднимает недовольный взгляд, но ничего не говорит. — Ну, я попросил у него книгу по каллиграфии, — легко рассказывает юноша, и адепт, чтобы как-то компенсировать отсутствие пальцев в волосах, двигается чуть ближе, чтобы слышать глухой голос раньше, чем он вырвется из горла юноши; тот, напротив, замирает, — И как-то не скажешь же, что из праздного любопытства. Пришлось признаться, что учу язык, но он и расспрашивать не стал. Предложил письмами обмениваться на языке Ли Юэ. Для нас обоих практикой будет хорошей, — Итэр чуть молчит, прежде чем весело добавить: — Теперь я в курсе всех сплетен Гавани и знаю, что Син Цю с Чун Юнем каждый день обедают одной и той же холодной лапшой. Сяо фыркает тихо, вслушивается в отдельные слова с диалектом Ли Юэ, которые юноша выучил и отточил; слова, в которых шипящие слоги отдают холодным ветром, а звонкие – яркие и сочные, как гранатовые зëрна, рассыпанные на красном лаковом подносе. — И как проще – говорить или писать? Он не знает, для чего это спрашивает, зачем ему это вообще знать, ведь с этой информацией он сделать ничего не сможет – просто хочется что-то послушать. Итэр чуть поворачивается к нему, и якса чувствует чужой задумчивый – глубокий, будто не над этим вопросом думал – взгляд. — Писать, конечно, — отзывается он всë-таки после паузы, и Сяо чуть вздрагивает – сам забыл, о чëм спрашивал, — Говорить сложно. Не в том смысле, — спохватывается Итэр, улыбается весело, — Ну, в обоих смыслах. Просто когда пишу, у меня есть время подумать, и никто не смеëтся, если я случайно вместо «рыбы» прошу у продавца «страданий». Он говорит это по-своему живо, слегка возмущëнно, но без какой-то настоящей обиды, и Сяо едва заметно улыбается. — Я приходил к Сян Лин сегодня утром, когда не нашëл тебя на Ваншу, — рассказывает он, комически вздыхая, — Попросил еë поговорить со мной не на общетейватском. Теперь, кажется, у меня в голове одновременно шесть версий произношений одного слова. И ещë две – из Фонтейна. Якса кивает понимающе. Итэр откладывает оставшиеся бумажки, вздыхает слегка, знаменуя этим свою победу по поводу скопившегося за три недели вороха писем, и адепт с ожиданием прикрывает глаза. Он не знает, повлияло ли это как-то на юношу, но тот всë же двигается к нему чуть ближе, и чужое тëплое дыхание путается где-то в его волосах. Хочется верить, что от этих тëмно-зелëных клоков хотя бы раз в жизни будет какой-то практический толк, и они смогут поймать это дыхание, как сети – рыбу. Сяо недовольно кривится от собственной аналогии. Он терпеть не мог рыбу, поэтому пусть лучше будут сачок и бабочки. Кристальные, конечно. Однажды ведь почти получилось, но тогда волосы поймали не дыхание, а трепыхающихся элементальных созданий. Что ж, он был на полпути. Отлично. — У тебя уже лучше получается, — отмечает адепт и слышит чужой смешок. — Иногда, — соглашается Итэр, бормочет это куда-то в макушку, — Если говорить медленно. И если никто не перебивает, — Сяо чуть хмурится, слыша, как юноша говорит быстрее, чем дышит, — Ещë, желательно, чтобы солнце было в зените, ветер дул с юга на восток, а на небе был парад планет. Улыбка юноши чувствуется во всëм, особенно – в пальцах другой руки, что прежде была занята письмами, а теперь на секунду касается его щеки и замирает. Сяо приоткрывает глаза и бросает внимательный взгляд на замершую ладонь, которая зачëсывает длинную бирюзовую прядь – и падает на колено юноши. Адепт медленно моргает. Хочет спросить, – всë ли так? Всë ли нормально? – но не успевает. Итэр, словно чувствуя вопрос, легко отвечает на него, устраивая щëку на его макушке, и Сяо обратно расслабляется. Значит, нормально. — Ты же так часто слышишь, когда в Ли Юэ кто-то что-то говорит. — Ты назвал меня болтливым? — А это не так? — легко парирует адепт, прикрывая глаза и вслушиваясь в чужой голос, зарождающийся где-то в солнечном плетении, — Я о том, что у тебя большая насмотренность. — Наслушанность, — совершенно неверно, но с довольным видом поправляет его Итэр, весело улыбаясь, — Просто у вас очень много сочетаний звуков, которые мне непривычны. Сяо задумывается. Он прекрасно знал об отличиях между диалектами разных стран. Не пробовал сам, но примерно представлял, какие звуки могли быть неудобными для иностранцев. Но Итэр ведь и сам не говорит ни на одном из языков, к чему он там привык-то... О. Якса приоткрывает глаза в нахлынувшем азарте и любопытстве. Юноша и без того был осторожен сегодня весь день – важно задать такой же осторожный вопрос. Вопросы... Они сложнее, чем любое сочетание звуков на свете, но попробовать стоило. Пробовать уже не так страшно. — Например? Ну вот. Идеально. И не скажешь, что хочешь узнать о нëм чуть больше, быть слегка ближе к родной культуре юноши, о которой он никогда не говорил, лишь гордо носил одежду оттуда и тоскливо улыбался. Итэр задумчиво хмыкает. — Например, слово «цзяоцзы», — адепт понимающе кивает, — На общетейватском без акцента сказать легко, а вот на вашем диалекте... Цзяо. Цзы, — по слогам и совершенно ломано произносит юноша, и Сяо улыбается, — Как будто пытаешься поймать ветер между пальцами. Ни начала, ни конца – сплошной шелест. В моём языке всë абсолютно другое. Ни шелеста, ни скольжения. Говоришь «скоро увидимся», а звучит так, будто тебя маршировать заставляют, — смеëтся Итэр. Сяо не двигается, но чувствует, как внутри всë чуть дрогнуло. Длинное, чëткое, не похожее ни на одно тейватское слово обрушивается неожиданно и резко, как падающий меч. Он прижимается чуть ближе к чужому плечу, чтобы поймать следующее неизвестное слово раньше, чем его услышит пыль, солнце, кружащийся по комнате собственный холодный ветер и кошка хозяйки на подоконнике за окном. — Не так уж грубо звучит, — он изо всех сил делает вид, что ему не интересно, — Тебе кажется. Это, судя по всему, работает – Итэр снова смеëтся, и в этом звуке сквозит вечное желание юноши поспорить, если речь заходила за вещи, в которых он уверен. — Кажется? Против фактов аргументы бессильны. Что-то длинное, неизвестное. Звук – из другого мира, и он только что был отдан ему. Сяо чувствует, что где-то между этих ровных, резких, словно взмах меча, слогов затесалась звëздная пыль, чëрное небо и сам Итэр. Якса нетерпеливо отрывает голову от чужого плеча, и юноша смотрит с любопытством и совсем слегка – с растерянностью, словно наконец понял, что его бессовестно обманули. Фраза – старая, обрамлëнная мхом каменная стена. Слоги – сплетены между собой виноградными лозами. Сяо помнит, прекрасно помнит как приятно чувствовать кожей чужую речь, и ладонь сама ложится на мягкую щëку, мгновение – чуть ниже, к линии челюсти. — Я не расслышал, — спокойно лжëт адепт, не моргает, смотрит выжидательно, двигаясь чуть ближе. — Расслышал, — бормочет сбито юноша; замирает, но не отстраняется. — Вовсе нет. Итэр отводит взгляд куда-то в сторону, и якса, вспоминая чужие жесты, слегка ведëт большим пальцем по скуле в просьбе посмотреть на него. Юноша произносит что-то ещë. Сяо завороженно наклоняется ближе, ловит неизвестные вычурные слова взглядом, чувствует мизинцем, как дрожит чужое горло при новых словах. Тихих. Сочных, щёлкающих, как гранатовые зëрна. Якса поднимает взгляд чуть выше, на кончик носа, потом – на золотые глаза, в которых явно происходила какая-то борьба. — Твоë имя, — тихо говорит Итэр, двигаясь ближе, но не отводя взгляд, — Оно могло бы быть из моего мира. По звучанию. Почти. Как будто совсем родное. — Сяо? Юноша едва заметно качает головой. — Алатус. Якса тихо выдыхает в чужие губы, поглаживая тëплую щëку. Слышать это имя от Итэра в целом было... А сейчас, зная, что и оно – старое, покрытое самой обычной грязной пылью, но недавно воскреснувшее вновь – могло быть соткано из звëздной пыли и быть по вкусу, как спелый виноград, Сяо чувствует, как внутри всë щемит. Предательски совершенно, но всë же – щемит. И собственное имя из чужих губ, и чëрное небо – всë это хочется забрать с собой, запечатать в груди, сохранить где-то там, куда влезть удалось только Итэру. Юноша осторожно сглатывает, и под пальцами дëргается чужой кадык; Сяо двигается чуть ближе, касается носом тëплой кожи, и внутри всë дрожит. — Алатус. Снова это старое имя, звучащее на другом языке так знакомо, но всё равно иначе; снова – этот зачарованный тон, от которого покалывает в плече, где-то на грани дыхания. Как и сам Итэр сейчас – на грани дыхании. Сяо на мгновение касается чужих губ своими, потому что всë вот это – пыль, небо, виноград, Итэра – хотелось распробовать. Потому что надо ближе, даже когда ближе уже некуда. И вот оно – долгожданное и чертовски вкусное. Юноша сбито выдыхает, облизывает губы, разворачивается тут же целиком, и Сяо довольно щурится, когда наконец чувствует, как дрожащие пальцы касаются щеки лишь на мгновение – скользят выше, зарываются наконец в волосы, и якса прикрывает глаза, касаясь своим лбом чужого. Итэр цепляется пальцами за тëмные волосы, зарывается в них ладонью, не верит, не верит, не верит – наклоняется тут же ближе, мажет губами по чужим, сбито, быстро, чтобы успеть, пока можно. Чужие когтистые пальцы вновь скользят по скуле, и Итэр судорожно выдыхает, перебирает волосы, потому что так чертовски хорошо, что он не справляется сам, как не справлялся последние недели зная, как сильно хочет. Поцеловать, притянуть, вытянуть всю душу – и свою, и чужую. Он вновь касается его губ, потому что мало, потому что хочет, потому что наконец-то можно – и целовать, и не отстраняться, и быть так близко, что назад дороги уже нет, потому что к чëрту ему эта дорога назад – не нужна она. Итэр чувствует, как Сяо слегка дрожит, как хватка на щеке становится едва ощутимо крепче, и это так хорошо, что хочется заплакать. Он снова отстраняется, чтобы пробормотать что-то ещё. Тонкие губы подрагивают в улыбке, и он чувствует, что вот-вот погибнет прямо здесь, в его руках, если не сцелует эту улыбку прямо сейчас. Так хорошо. Ещë лучше – когда ладони Итэра касаются обнажëнных лопаток, скользят к талии, притягивая ближе и чуть сжимая. Сяо бессовестно крадëт его дыхание, довольное мычание – всë самое драгоценное, что было в этой комнате сейчас. Итэра так много-много-много везде, – касаниями на боках, поцелуями на губах, дыханием на щеке – что приходится мягко отстраниться, чтобы взглянуть на довольную улыбку, на то, как юноша облизывается, не выпуская из объятий. — Я не знал, — свой же голос не узнаëт, дрожит так сильно, что адепт пугается на мгновение, — Что может быть лучше. — Лучше этого, мне кажется, не бывает, — шепчет Итэр в самые губы, и Сяо хрипло смеëтся, наклоняясь вперëд. И снова – пальцы в тëмных волосах, горячее дыхание, неуловимая дрожь то ли своя, то ли чужая. Якса ведëт ладонью ниже, к шее, и юноша вздрагивает крупно, мычит тихо в поцелуй, жмëтся ближе, и Сяо прикрывает глаза. Хочется удержать в когтистых руках, не расплескать, беречь до тех пор, пока это возможно. Он отстраняется, упирается тут же лбом в сильное плечо, и теперь дрожащие пальцы уже не пропадают с волос, зарываются глубже, ведут от корней к кончикам, чтобы через секунду вернуться обратно. — Как же хорошо, — шепчет дрожаще Итэр, поднимается на колени, обвивает его голову руками, прижимая ближе, и Сяо кивает, — Как же с тобой хорошо, Алатус. Юноша чувствует, как чужие дрожащие руки цепляются за спину, как когти чуть царапают кожу, и становится только лучше. Каждый раз, когда лучше уже быть не может, Сяо внезапно доказывает обратное – и от этого всë дрожит. Он дышит тяжело, зарывается носом в тëмную макушку, почëсывает загривок – потому что мало, потому что, казалось, успокоиться он сможет только если укусит, всего этого так мало и много одновременно, так невыносимо и так необходимо. Так чертовски хорошо. Он мягко мажет губами по тëмным волосам, и хватка на спине усиливается на это мгновение, и его ведëт, так ведëт, что проще сойти с ума, чем пережить всë это. — Ты дрожишь, — тихо говорит Итэр, прикрывая глаза; а, может, и не тихо, а просто он сам себя не слышит или просто звук теряется в волосах, в чувствах, в холодном ветре и приятной энергии, которой наполнена вся комната. — Мне, — он спотыкается тут же, и юноша успокаивающе поглаживает по голове, прижимает ещë ближе к себе, — Тоже... Хорошо. Такие простые слова, но от них внутри всë кубарем. Наверное, это лучшее, что Итэр слышал в своей жизни – что Сяо хорошо. Тут, с ним, в объятиях, на Ваншу, да и просто – хорошо. Он прижимается лбом к чужому виску, выдыхает медленно – не как вздох, даже не как дыхание, а просто чтобы вытеснить, выкинуть всë вот это ненужное; всë то, что мешало и мешает поверить, по-настоящему почувствовать. Пальцы осторожно, почти тихо перебирают короткие волосы на загривке, и Итэр разлепляет глаза с силой, чтобы взглянуть на собственные пальцы. Взглянуть – осознать, что теперь у них вот так. Что теперь желание коснуться губами – перманентное, вечное, вплетëнное между костей. Сяо не двигается. Не торопится. Дышит только – прямо у чужой шеи, мягко, чтобы привыкнуть. Не к Итэру – к его воздуху, чужому, но такому близкому. — Можно просто... — бормочет Итэр, и ни продолжения, ни смысла не надо. Якса коротко кивает. Просто – можно. Быть, держать, касаться, оставаться. Он цепляется крепче за тонкую чëрную ткань на чужих одеждах, и впервые ему совершенно не страшно, словно Итэр сцеловал не только дыхание, но и все страхи. Пусть и на один день – жаркий июньский день, в котором хочется растворится, но и его достаточно. Отстраняться не хочется, и он готов променять пару лет своей жизни на то, чтобы это никогда не заканчивалось. Он тянется чуть ближе, и Итэр неуклюже подползает на коленях, чтобы было удобнее – Сяо улыбается тонко в чужую шею от этого жеста. Он не знает, кого благодарить за то, что удача не отвернулась от него, когда он высмеял еë на окраине порта Илун, потому что так, как сейчас, ему за всю нестерпимо долгую жизнь не везло. Договор и сделка с воображаемым существом, видимо, заключены не были, потому что Итэр шевелится несмотря на то, как адепт цепляется за спину, вдавливает чуть-чуть когти в кожу – совсем немного, просто чтобы привлечь внимание, потому что на просьбу вслух точно не хватит ни сил, ни смелости; просто чтобы разбудить юношу, достучаться сквозь толщу эмоций, которые его захватили. Итэр тихо смеëтся куда-то в висок, мажет по нему носом, шепчет едва слышно и неизвестно, кому ему страшнее признаться – себе или адепту: — Нам необязательно... — он устало вздыхает, и Сяо впервые настолько идеально понимал его и его ощущение, когда слова не складываются в предложения, — Заслуживать это каждый раз. Мы можем просто хотеть. Сяо вздыхает едва слышно. Просто хотеть. Как раз то, к чему он стремится. Он слегка ослабляется хватку, чувствует страшное разочарование, когда тонкие пальцы выскальзывают из тëмных волос, и отстраниться всë-таки приходится. Итэр присаживается обратно на пол, улыбается осторожно, рассматривает его, и адепту хочется вернуться обратно, потому что хотеть просто так – сложно, нужно держаться до последнего. Но юноша внезапно наклоняется вперëд, целует коротко куда-то в лоб – и отстраняется обратно. Сяо молча моргает. — Видишь? — неуверенно спрашивает юноша, словно бы и самому слабо верится. Но, кажется, так и было. Он сдержанно кивает, смотрит внимательно, и Итэр с улыбкой отводит взгляд в сторону, но только чтобы почти тут же вернуть чуть более уверенный обратно. — Ты выглядишь слишком серьёзным, — любезно подмечает он. Якса вновь сдержанно кивает. Он в целом не любитель спорить из-за пустяков. Даже если бы и хотелось оспорить то, что им не нужно заслуживать, прорываться сквозь колючие тернии к долгожданному касанию, перебирать и шлифовать заново каждую косточку и каждую мысль, то у него просто не хватило бы на это сил сейчас. Даже несмотря на то, что они продолжают сидеть нелепо близко друг к другу так, словно Итэр и сам не особо верил в собственные слова. Сяо медленно моргает, прежде чем вновь наклониться вперëд и запечатать пресловутое «не нужно заслуживать» не только в своëм разуме, но и в чужом. Если Итэр хотел, чтобы он поверил в это, верить придëтся вдвоëм. Его отстраняют мягко и ненавязчиво, бормочут снова что-то звëздно-виноградное прямо в губы. Не признание и не обещание, будто бы не слово и не фраза вовсе; будто если бы чужой щеке в его ладони, светлым ресницам и расплавленному золоту дали название, то оно было бы ровно тем, что только что пробормотал Итэр. — Ты опять. Тот отвечает не сразу, словно вспоминает, что сказал только что. Приходится отклониться немного назад, чтобы с интересом понаблюдать за короткой борьбой в глазах напротив – видимо, выбирал между согласием и попыткой отшутиться. Судя по тому, как чужая довольная улыбка едва заметно изламывается в намëке на тоску, выбор пал далеко не на второй вариант и это – очередная небольшая победа. — Иногда слова приходят только на нëм, — устало улыбается Итэр, — Не специально. Будто он сам выбирает, когда ему напомнить о себе. — Ты не переводишь, — снова осторожно подмечает адепт вместо вопроса. — А ты не просишь. Сяо выдыхает в смешке, кивая, казалось, уже в сотый раз за последние полчаса. Справедливо. — Не хочу знать, — медленно бормочет он, но тут же спохватывается, когда Итэр вскидывает брови в удивлении, — В смысле, если ты скажешь, оно перестанет быть просто звучанием, — терпеливо объясняет он, смахивая с чужого лба светлую чëлку, чтобы хоть как-то занять руки и не придвинуться ближе, — Станет значением. Мне не нужно понимать, чтобы слышать. Они наконец замолкают, рассматривая друг друга в тишине. Сяо ловит себя на странной мысли о том, что легче отгрызть себе руку, чем отнять еë от чужого лица – каждый раз неизвестно, вернëтся ли она ещë раз туда. Но Итэр коротко кивает то ли с запозданием в ответ на его слова, то ли чему-то своему. — Договорились, — наконец отзывается юноша, — Никаких переводов. — Никаких. Усталость с чужой улыбки пропадает, как силуэт на переферийном зрении – может, она и не существовала, а Сяо просто показалось.