Когда море высохнет, а камни истлеют

— Я сбежал. Посреди боя. Взволнованные холодным ветром бумаги на столе беспокойно шуршат, встречая яксу. Итэр оборачивается, и в нос бьëт запах гнили, сырости, земли и пыли. Внутри ухает всë от вида вот такого адепта, но если тот спокойно держался на ногах, значит, ситуация далеко не критическая. Юноша бесшумно вздыхает, встречаясь с разъярëнным взглядом яшмовых глаз – чуть более тëмными, чем обычно. — Всë в порядке? — Не в порядке, Итэр, — ровно, зато крайне честно, как и всегда, отвечает адепт, — Я сбежал. Итэр кивает неуверенно, поспешно откладывая кисть на подставку и поднимаясь с места. Сяо отводит взгляд куда-то на измызганный кровью и какими-то ещë останками Коршун; юноша снова едва слышно вздыхает. Даже когда они сражались в долине Чэньюй, адепт не был испачкан в крови с головы до ног. Итэр рассматривает внимательно рваную рану на плече – следы чьих-то когтей, и сердце пропускает пару ударов. Сяо тогда тоже отступил, но лишь потому, что бой был совершенно бессмысленным. И не говорил, что сбежал. Обычное стратегическое решение, в котором не было ничего лишнего. Этот случай, очевидно, кардинально другой. — Садись. — Дело не в ранах. — Садись. Кровь въедалась в ткань – густая и холодная, не только по ощущениям, но и по цвету. Кровь у адепта не похожа на человеческую: почти чëрная и с бирюзовыми переливами. Итэр бы сказал, что это даже красиво, если бы она не была результатом какого-то явно тяжёлого боя. Он не торопится: промокает, промывает последней из оставшихся запасов бутылкой рисового вина, закручивает бинт осторожно, чтобы не задеть что-то большее, чем кожу – мысли, чувства, причину, по которой Сяо пришëл сюда. Якса сидит на краю кровати, дышит тяжело от остатков адреналина и не смотрит в глаза – только куда-то перед собой и в пол, сцепив руки. Тишина – гудящая, но Итэр не спешит еë нарушать, слишком занят ранами, которых было слишком много для воина с тысячелетним опытом. На адепте заживало всë довольно быстро, если тот прикладывал к этому усилия, но всë равно ему придëтся потаскаться с бинтами некоторое время. — Мне это не нравится. Чужой раздражëнный голос – как всплеск холодной воды. Юноша опускает на яксу быстрый взгляд, прежде чем вернуться к стеклянной банке с мазью и нанести еë на пальцы. Сяо крайне редко говорил о том, что ему по душе или чего хочется, но ещë реже – о том, что не нравится. — Что именно? — уточняет Итэр, касаясь тонкого и неглубокого росчерка на мягкой щеке. — Всë, — выплëвывает адепт, — Всë это. Итэр с сомнением бросает взгляд на собственные перепачканные мазью пальцы, потирает их слегка, не сразу решается продолжить. Но всё же трёт пальцы быстрее, согревает мазь. Хмыкает коротко, уговаривает сам себя не спрашивать лишнего – и всë же: — Почему? Сяо никак не реагирует. Не сразу. Только сжимает руки крепче – настолько, что сквозь рваную ткань перчатки видно, как белеют костяшки, и если бы в них был хруст, он бы обязательно прозвучал. Итэр не торопит. Завязывает последний бинт, расправляет его загнувшиеся внутрь от влаги и крови края так, чтобы не давило. Он мешкает, рассматривает собственные испачканные пальцы, но это может подождать. Кровать тихо скрипит, когда юноша присаживается рядом, смотря внимательно на чужую тяжело вздымающуюся грудь, будто – хотя, так наверняка и было – говорить вслух – та же битва. — Потому что мне стыдно умирать, — едко цедит адепт, — Зная, что ты тут сидишь. И что тебе это не понравится. Он делает паузу, проверяет, не прозвучало ли это слишком. Но Итэр рядом не шевелится, только смотрит, и Сяо не глядя продолжает соскабливать слова с рëбер: — Мне не нравится, что ты есть. В смысле, что ты – тоже часть боя, — медленно выдавливает он, царапая когтями побелевшие костяшки, — Даже если тебя и в помине нет рядом. Раньше я никогда не думал. Злость, не имеющая ни отправителя, ни получателя, клокочет в горле вперемешку с тревогой и тянущей болью в висках. Он и сам не знает, на кого: на себя, на мир, на то, что раньше всë было проще. Но хуже. Он не привык. Думать во время боя. Не привык, что нельзя сломя голову кидаться в самое пекло. Сяо раздражëнно ведëт перевязанным плечом. Он забывает, что живëт, но Итэр постоянно напоминает об этом. И что это получается? Он думает о себе в бою – о себе, а не о врагах, потому что умирать, когда тебя ждут – верх безответственности. Он следит за кармой и скверной, медитирует в десятки раз чаще, чем прежде, постоянно пичкает себя какими-то травами, потому что теперь часто находится среди смертных. Слишком много всего. Он думал, что остаться рядом с Итэром – лишь маленький шаг, но он оказался таким колоссальным, что теперь от этого ломает. Не так, как деревья от ветра. Скорее как смертных от болезни, когда ломит кости. — А теперь я думаю, — яростнее бросает он, — Что если умру, ты... Не знаю что, но это будет неправильно. Как предательство. Тишина возвращается – тягучая, почти горячая от жара в теле и липкой крови под бинтами. Юноша наклоняется чуть вперëд, чтобы поймать его взгляд, и Сяо смотрит на него с неприкрытым раздражением, неизвестно на кого направленным. Жить сложнее, чем существовать. Как смертные с этим справлялись? Как они, гораздо более хрупкие, чем он, шли на бойню, зная, что могут не вернуться – и всë равно шли, не стесняясь своих желаний умереть за то, что ценишь? Как это сделали его братья и сëстры, зная, что остальным яксам будет тяжело пережить их смерть? Сяо сцепляет зубы, отводит снова мрачный взгляд от Итэра. Он – выживший. Это его ноша, которую он вынужден беречь до последнего вздоха, потому что умереть теперь значило предать не только якс, среди которых он остался один, но и Итэра. Ставки повысились. Что с этим делать – он не знает. — Но ты не перестанешь сражаться, — говорит спокойно, слишком спокойно юноша, и от этого зудит лишь сильнее, — Как и я. Мы говорили об этом у стены Чичжан. Сяо раздражëнно выпрямляется, поворачиваясь к юноше. Говорили, да. И всë же. — Это ничего не меняет. Итэр коротко кивает. — Ты не предашь кого-то, если... погибнешь, — скованно продолжает юноша, отводя взгляд, — Мне страшно за тебя, да. Но зато ты предашь себя, если остановишься. И это будет куда страшнее. Якса медленно моргает. Вздыхает тяжело в надежде успокоить разрывающее горло раздражение. — Я не прошу тебя остаться, — говорит он тихо, и Сяо бросает взгляд вниз, когда Итэр ненавязчиво касается руки – не чтобы коснуться, а чтобы достучаться, — И не знаю, вернëшься ли ты с поля боя, но хочу этого. Хочу, чтобы ты знал, что тебя ждут. Тогда и возвращаться проще, — в его голосе – улыбка, далёкая от веселья, — Со мной, по крайней мере, сработало. Сяо неуверенно поднимает взгляд обратно. Итэр почему-то всегда понимал, о чëм идëт речь. То ли умел слушать, то ли просто – умел. Это злило. Адепт должен был вспомнить мантру, которая за последние месяцы успела покрыться пылью. Жить – необязательно, смерть – просто итог. Он привык к этим речам, но после этой весны они потеряли всякий смысл. Он с усилием отводит взгляд, встряхивает чуть головой. Раньше после боя оставался только грязный Коршун, который следовало почистить. Теперь – глухое, навязчивое «а если», которое грызëт изнутри почти также, как карма, только вот её он не выбирал. Сяо проводит ладонью по лицу, затем – зачëсывает чуть твëрдую от застывшей крови чëлку. Как будто физически можно отодвинуть беспокойство. — Это всë равно... не решает, — устало, но уже не упрямо бормочет он. Он всë ещë не знает, что с этим делать. Судя по тому, как Итэр разворачивается целиком, подтягивает к себе одну ногу и упирается стопой в бедро другой, двигается чуть ближе, поглаживает его запястье – он тоже не знал. Сяо, в самом деле, и не за ответами пришëл. Просто если бы остался, то так легко бы не вернулся. Не погиб бы, конечно, но бинтами бы не обошлось. Он бросает взгляд на белую полоску на своëм плече, где светло-зелëный узор, укрытый бинтами, теперь был временно вспорот. Якса неуверенно двигается ближе, устало упираясь лбом в чужие ключицы. — Не решает, — соглашается тихо Итэр, — Не уверен, что это вообще можно как-то решить. Но можно научиться жить с этим. Сяо кивает. Наверное, можно. Тишина тянется, но уже не гудит, как прежде – сворачивается, как кровь на плече и щеке, неприятно липнет, остаëтся, но и не ноет. Он не двигается, вдыхает чуть глубже тонкий аромат туши, осевший на чужих плечах. Внутри не бурлит, но и нет окончательного покоя. Зато можно ненадолго облокотиться и выдохнуть – не чтобы спрятаться от мира, а чтобы нести всë вот это безграничное и сложное дальше. Жить для себя даже ещë сложнее, чем просто жить, а не существовать. Потому что когда живëшь для себя, то рядом появляется кто-то вроде Итэра, который и перевяжет, и поговорит, и потянется не как к герою, а к тому, кто просто живëт. И потом этот самый Итэр тоже начинает жить – и не только для себя, но и для тебя. Отчасти. Совсем немного, но этого уже сполна хватает, чтобы впервые в жизни испугаться смерти. Теперь, когда он сталкивается с когтями на плече, он больше не один – он тянет за собой чью-то надежду, как привязанный к запястью пятицветный браслет. Или ленту атласную. Не то что бы между этими вещами была какая-то разница. И пока он сидит здесь, под лентой, под запястьем, под дыханием, под словами, в нëм копится странная тяжесть. Сяо двигается чуть ближе, расцепляет ставшие по ощущению каменными от крепкой хватки руки, но не тянется – сил хватает только на то, чтобы обмякнуть, и когти сами слегка цапают чужую лодыжку, которую юноша уже успел где-то расцарапать до ребристого красного следа. Тяжесть, но не от боли – еë он, вроде как, уже давно не чувствовал. Скорее, от ответственности, которая обрушилась будто бы только сегодня, но на деле тоже давно. Возможно, это «давно» без боли, но с ответственностью, по времени примерно совпадает. Каждый шаг – не только за себя, но всë же и не за Итэра. За вот это вот их «мы», скрупулëзно возведëнное поздней весной. Лечащее. Не сразу, не быстро, скорее как бинт на его плече. Просто помогает, но без него было бы тяжелее. «Мы», в котором жить – сложнее, чем умирать. Он сглатывает, проводит рукой по щеке, словно эту мысль можно сбросить также, как кровь с лица, но она остаëтся. Липнет. Сворачивается. Но не ноет. — А ты научился? — спрашивает он, не поднимая головы, — Жить с этим. Итэр замирает на мгновение, не ожидая вопроса прямо сейчас, и Сяо всё же отрывает голову от плеча. — Тебя же тоже ждут, — добавляет он сипло, — Когда ты в бою. Не так, как... Но всë же ждут. И жители, и, не знаю... Например, Паймон. В золотых глазах отблëскивает улыбка, но до губ так и не доползает, остаëтся там же, прячется за зрачками, уступая задумчивости. Сяо хмыкает. Не торопит. Пока не торопит – позволяет пробиться удовольствию от того, как научился считывать юношу. Значит, он всë-таки не просто учится, но и делает успехи. Итэр не отвечает сразу, щëлкает пальцами по бирюзовой длинной пряди. — Не до конца, — говорит он наконец, — Я думал, что идти можно увереннее и гордостью, когда знаешь, что тебя ждут. Но если вернуться не получается – становится не по себе. Сяо моргает непонимающе, и тревога кусает куда-то в лëгкие. Итэр отводит взгляд в сторону, мрачнеет, и якса двигается ближе в недоумении, раздражается сам на себя – в последнее время юноша слишком тосковал от его вопросов, с этим нужно что-то делать. Но не сейчас. — Не получается? О чëм ты? Итэр кивает без сожалений, но взгляд всë же не возвращает. — Почти год назад в Натлане была одна очень важная битва, и я знал, что могу не вернуться, — спокойно рассказывает юноша, — Все знали. Но всë равно пошëл. Это было правильно – для меня. Но всë сработало немного не так. Тяжело не торопить, но он всë-таки медленно моргает, показывает, что слушает, хоть юноша и не видит. — Я там, вроде как, умер. Но вернулся, как раз потому что... они ждали. Весь Натлан молился. И, может, кто-то ещë – не знаю. И не знаю, как именно это случилось, — он наконец поворачивает голову обратно, и вот тут Сяо уже не может понять его эмоций, поэтому просто тянется к светлым волосам, смахивая их с чужого лба, — Но, наверное, тогда я понял, что можно не вернуться – и всë равно быть не один. Сяо шумно сглатывает, не перебивает. — Я говорю это всë к тому, — слегка растерянно и виновато улыбается Итэр, — Что это сложно. Жить и знать, что ты принадлежишь не только себе, — юноша осторожно подцепляет его пальцы и тянет к губам, легко касаясь, — Но зато возвращаться легче. Даже из невозможного. Он чувствует это всë. Каждое слово, каждый вздох, каждый намëк на тяжесть, с которой даëтся такой рассказ – чувствует не головой, а руками, кожей, сердцем. Итэр вернулся не потому что хотел – а потому что его тянули обратно всей душой. Сяо тихо вздыхает, чувствуя, как всë раздражение разбредается по углам. Знает, что оно вернëтся, но хотя бы не сейчас. Этого уже достаточно. Он едва сжимает пальцы, которые юноша держал у губ. — Ты тогда выбрал умереть? — почти не спрашивает, догадывается, — Прямо как они. Потому что история циклична. Потому что и яксы когда-то тоже выбрали это – теперь выбирал и Итэр. Тëплое дыхание на пальцах замирает, и юноша мешкает, прежде чем осторожно кивнуть. — Тогда – да, — неуверенно говорит он, слишком просто и спокойно для того, кто попал в когти смерти, — Был уверен, что так будет правильно. Слишком знакомо: «уверен», «правильно». Выбор. Переменные одни и те же. Почти год назад... Столько с тех пор поменялось. Мысль ускользает из пальцев и контроля, срывается с языка быстрее, чем даëт себя обнаружить: — И если это повторится? Итэр приподнимает голову, смотрит внимательно, прежде чем снова коснуться губами пальцев. — Я постараюсь выбрать не это, — тихо признаëтся он, — Если будет возможность – выберу жизнь. Она ведь теперь не только моя. Сяо выдыхает, сдвигает упрямо брови. Юноша улыбается неуверенно в полумраке, на улице уже наверняка зажигаются фонари, но до их этажа свет не дотягивается. Зато он до света – может. Облегчение наверняка такое же временное, как и спокойствие от затаившихся в тëмных углах мыслей, распирает изнутри, и якса тянется чуть ближе, упираясь лбом в висок. С чужих пальцев соскальзывает искра – он видит краем глаза мягкую вспышку на стене. Через пару мгновений пламя вспыхивает в лампе с лëгким треском – масло было всë ещë тëплым, и фитиль не успел забыть огонь, который адепт потушил своим появлением. Сяо чуть приподнимает голову, тыкается носом в висок, чтобы взглянуть на залитую тëплым светом комнату, на лежащие возле лампы рукописи. Он тихо хмыкает, возвращая лоб обратно на место. Рискованный ход, но, видимо, за эти полгода юноша отлично научился справляться с пиро элементом – никаких больше подожжëнных волос. — И как... оно ощущалось? Он не уверен в своëм вопросе, его хочется забрать обратно – сам не знает почему именно. Может, потому что не готов узнать; может, потому что не верит, что Итэр успел пережить нечто подобное; может, потому что тема для юноши могла быть болезненной, а он тут со своими расспросами лишь усугубляет. В конце концов, в последние несколько дней он действительно не угадывал с точностью вопросов, то и дело заставляя юношу мрачно замолчать, прежде чем дать ответ. Но сейчас Итэр возится слегка, касается пальцами перевязанного плеча, и всë, вроде как, в порядке. — Я не помню точно, — отзывается юноша, — Помню только как в тот момент подумал что-то вроде «как же я устал». Сяо понимающе кивает, приподнимает голову, чтобы мазнуть губами по виску и позволить чужой полуулыбке наконец пробиться сквозь позолоченные переживания и сомнения. — Как-то так я это и представлял, — бормочет адепт честно. Как страшную, смертную усталость. Разумеется, не такую, что накатывала с каждой секундой, которую он проводил в тепле и безопасности. Эта была куда приятнее – всë ещë приближенная к чему-то смертному, но не страшному. Итэр возится, лезет чуть ближе, мажет вслепую губами по щеке, и Сяо почти расслабляется, но юноша тут же распахивает глаза, морщится недовольно. Якса моргает растерянно. — Мазь, — шипит юноша, яростно вытирая свои губы запястьем. Сяо тихо смеётся, касается своей щеки, и на пальцах остаëтся немного вязкой жижи. В нос отдаëт древесно-пряным запахом коры магнолии и совсем немного – мëда. — Горько? — Ужасно, — бормочет он, отнимая руку от лица и осторожно касаясь своими губами чужих. Сяо мычит возмущëнно, но рука не поднимается оттолкнуть юношу. Тот смеëтся коротко в поцелуй, целует коротко ещë раз, прежде чем отстраниться и самодовольно улыбнуться. — В следующий раз выбирай мази вкуснее. — Действительно, чего это я, — соглашается юноша, отводит внимание куда-то в сторону лампы и вздыхает тяжело. Взгляд следит за чужим, натыкается на кисть, тушь и бумагу. Затем – на окно. На улице уже окончательно стемнело, и Итэр, словно по расписанию, зевает широко куда-то себе в локоть. Кровать тихо скрипит. Юноша падает боком на кровать, вытягиваясь и подбирая раскатанные по простыни бинты, и Сяо поспешно отводит взгляд в сторону, цепляя им покосившийся у края кровати Коршун. Вздыхает устало. Он не успел его почистить, и теперь кровь будет оттирать чуть тяжелее, чем обычно. Приходится потянуться за оружием, и тяжëлое древко скрипит по деревянному полу, когда его подтягивают на колени. Откуда-то из-за спины тянется рука с только что собранными шëлковыми тряпками – уже слегка тёмными, так что для первой попытки счистить кровь подойдëт. Когти привычно скользят по нефритовым пластинам, не царапают, но соскабливают уже успевшую застыть кровь. Итэр бормочет что-то неодобрительное по этому поводу, но Сяо пожимает плечами. Зато быстро. Он бросает взгляд украдкой на лежащего рядом юношу, который уже перекатился на спину и совершенно неаккуратно заматывал растянувшиеся по всей кровати бинты обратно. Сяо осторожно концентрирует на кончиках пальцев крошечные сферы ветра, и те стремглав летят по разным углам комнаты, освежая еë. В этой духоте существовать было невозможно, особенно когда комната наполняется ароматом горевшего в лампе масла. Приходится поглядывать изредка в сторону стола, чтобы избежать случайного пожара, но всë, вроде как, в порядке. У двери что-то громко шкрябает, и якса поднимает недовольный взгляд на высунувшуюся из-под края двери белую лапу. Эта чëртова кошка нашла его даже в чужой комнате – ну, или почувствовала прохладу, которой не хватало кому-то вроде неë, полностью покрытой белой шубкой. Итэр рядом напевает что-то себе под нос едва слышно – разумеется, едва слышно, ведь идиотская кошка хозяйки громко вопит за дверью. Как только у госпожи Голдет водились посетители с такой-то кошкой? Размоченная маслом кровь с Коршуна капает на пол, и адепт поздно спохватывается, вспоминая, что комната, вообще-то, была чужая. Но уже ничего не поделаешь. Он ради приличия трëт кончиком ботинка деревянный пол, но это, конечно, не спасает ни пострадавшие доски, ни чувствовавшего себя внезапно неуклюжим адепта. Приходится смириться. Сяо мешкает, бросает взгляд на своë плечо, а потом со смешанными чувствами – на край кровати. Тоже заляпан. Ну и жуть. Итэр поднимается легко с ворохом всяких дрожащих в руках банок и кучи тряпок, возится с ними у стола, оставляя прямо там. Якса отрывает взгляд от Коршуна, рассматривает юношу, растрепавшуюся за день лëгкую – потому что не для боя, а для удобства, смекает адепт – косу. Юноша замирает на мгновение у стола, думает над чем-то, прежде чем наклонить слегка голову вбок и коснуться пальцами уха, вытаскивая серьгу. Та тихо брякает о стол, затем шуршат бумаги, с тихим клацаньем закрывается баночка с тушью. Итэр тихо цокает языком и трëт пальцы друг о друга в попытках стереть тëмные пятна. Не выходит, видимо – тянется за тряпкой, почти опрокидывает баночку, но вовремя ловит второй рукой. Снова чертыхается под нос. Сяо медленно моргает, проглатывая смешок в груди и возвращая внимание Коршуну. Стоило подточить, но, может, завтра. Или ночью. На патруль идти смысла не было, монстры предпочитали по ночам отсыпаться – даже они наслаждались лëгкой ночной прохладой, откладывая свои странные дела до утра. К тому же, большинство из той толпы, которая на него накинулась в глубинах Разлома, он всë-таки вырезал – на ночь можно отложить, да и с такими ранами его точно никуда не отпустят сейчас. Итэр топчется у стола, стягивает с себя всякое ненужное вроде плаща и наплечников, которые носил даже тогда, когда целый день не выходил из комнаты. Сяо сначала не понимал, хоть и сам своë обмундирование почти никогда не снимал, но вот с недавних пор всë-таки осознал чужую внезапную – вроде как должно было быть очевидно, но всë равно стало неожиданностью – любовь к родине. Юноша проходит мимо, не отказывает себе в удовольствии провести пальцами по Коршуну, прежде чем снова упасть спиной на кровать и забраться на неë с ногами. Сяо следит за этим, смутно припоминает, как коснулся оголëнных щиколоток юноши. В очередной раз с опаской опускает взгляд на пол, обнаруживая на ногах собственные сапоги. Да что за чушь. Раз уж он взял в привычку вламываться в чужую комнату без разрешения, наверное, стоит внимательнее следить за такими мелочами. Если бы Итэр вот так к нему заявился, например, измазанный в какой-то мрачной энергии, Сяо бы выставил его за дверь без промедлений. В своей комнате адепт всегда старался поддерживать чистоту – не всегда физическую, но энергетическую уж точно, потому что с кармой и скверной приходилось справляться даже на таких бытовых уровнях. По всему Ваншу он запрятал разные амулеты, которые менял, когда те впитывали достаточно грязной энергии. Госпожа Голдет их либо не замечала, либо позволяла оставлять – в конце концов, они приносили лишь пользу. Сяо скептично хмыкает. В этой комнате пахнет благовониями, а сам Итэр если и возвращался из Натлана, целиком и полностью – буквально полностью, словно и внутри – пропитанный энергией Бездны, то обычно присоединялся к медитации. Да, вряд ли бы он так поступил. Сяо недовольно бросает взгляд на грязные и пыльные сапоги, на капли крови с Коршуна под ними, на заляпанный, словно весеннее небо тучами, край кровати. — Я пойду. Там дочищу, — бормочет недовольно он, отставляя копьë в сторону, мешкает немного, но всë же добавляет – проще первому признать вину, чем извиняться, — Иначе всë с концами тебе заляпаю. Итэр смеëтся лениво, шуршит чем-то, затихает, чтобы через мгновение снова зевнуть, прежде чем наконец ответить: — Можешь остаться, — почти буднично ставит его в известность юноша. Сяо оборачивается обеспокоенно, встречаясь взглядом с золотыми глазами. Итэр легко моргает. — Это просьба? — в лоб спрашивает он, потому что после таких странных разговоров такое не говорят просто так. — Это предложение, — пожимает плечами Итэр, — От которого ты можешь отказаться если хочешь. Нам не нужно заслуживать, помнишь? Он-то помнит. И всë же. Сяо щурится, окидывает взглядом растянувшегося юношу, Коршун, и снова – свои сапоги. Чуть вздыхает. Стоит прилечь рядом, как тонкие пальцы тут же одобрительно ерошат тëмные волосы выше виска, скользят по щеке легко, прежде чем вернуться куда-то под подушку. Сяо с сомнением поглядывает на кончик светлой косы, на которой почему-то лежал юноша. Он не уверен, что хочет знать, откуда появилась эта странная привычка, которую он подметил ещë в долине Чэньюй – у юноши явно какие-то сложные отношения с собственными волосами. Он вновь слегка щурится, вспоминая те редкие разы, когда Итэр собирал их в высокий хвост. — Есть какие-то планы на завтра? — лениво бормочет юноша, ни на миг не отводя взгляд. Сяо молча качает головой, медленно моргая. Какие у него могли быть планы? Даже если они и были, в голове – пугающая тишина, так что он и не вспомнит, если действительно собирался чем-то заняться. — Есть какое-то очередное предложение? — чуть щурится он. Итэр весело улыбается, прикрывая глаза. — Мы истоптали Ли Юэ вдоль и поперëк, — то ли жалуется, то ли гордится юноша, — Ума не приложу, чем заняться. Якса неуютно ëжится, поворачиваясь на бок и рассматривая чужое лицо, с которого давно сполз натлановский загар, уступая совсем лëгкому местному. Куда девать руки – неизвестно, поэтому он по привычке складывает их на груди. Вряд ли он сможет уснуть, тем более, он уже спал несколько дней назад. В конце концов, он никогда не засыпал, если где-то кто-то был: в случае с остальными – потому что нельзя терять бдительность, в случае с Итэром – в целом, тоже, но иначе. Он скользит внимательным взглядом по чужому безмятежному лицу и ловит себя на идиотском желании проверить чужое дыхание. С тех пор, как они вернулись из долины, он лишь один раз видел, как Итэр засыпает – причëм, в его руках. Сяо недовольно хмурится сам на себя, переводя взгляд на окно, в котором не видно ничего, кроме тëмного неба. — Храм. Адепт долго-долго моргает, не сразу распознавая в чужом голосе какое-то слово. — Храм? — Воробья, — поясняет юноша, — Ты же всë равно там часто бываешь, да? Двух зайцев убьëм. Можем вместе сходить. Сяо кивает, прикрывая глаза и вслушиваясь в чужое дыхание. Конечно, можем.