Когда море высохнет, а камни истлеют

На всякий случай Сяо старается не дышать. Это так по-идиотски глупо – Итэр явно не мог похвастаться чутким сном, когда спал в стенах комнат, и всë же у яксы рука не поднималась лишний раз шелохнуться. Оборачивается только медленно, заглядывает через своë плечо, чтобы ожидаемо обнаружить золотую макушку между своих лопаток. Якса вновь укладывает щëку на подушку, немигающим взглядом рассматривая купающихся в солнечных лучах воробьëв на подоконнике. Кажется, он прямо так и заснул – когда только успел? – со сложенными на груди руках, из-за чего плечи ныли невыносимо сильно, а кисти тянуло от напряжения. Он попытался распутать клубок из собственных окаменевших конечностей, но дыхание на спине подозрительно дрогнуло, так что с этим придётся разобраться позже, когда Итэру всë равно придëтся проснуться. Рано или поздно это ведь произойдёт. Сяо лениво прикрывает глаза, отрезая себя и от бьющего в глаза солнца, и от неизбежности, и от воробьëв, оставаясь наедине с чужим мерным дыханием на своей спине и со своими мыслями. Итэр влиял на него. Влиял прямо-таки серьëзно, раньше бы он даже сказал «непозволительно». Влиял тем, что ничего особенного не делал, просто был рядом – но оттого-то и сложнее. Любые действия можно пресечь, любой удар – отразить; а тут мало того, что делать нечего было – не хотелось. И это «не хотелось», вроде как, было его личным желанием. Якса потирается щекой о подушку, стискивая руки на груди крепче, отчего вспоротое плечо пробивает болью, и он шипит, тут же глотая все звуки. И вот он: замкнутый круг. Итэр – влиял, он сам – этого хотел. Получается, без юноши не было бы и попытки «хотеть». Сяо разочарованно вздыхает, когда спину опаляет дыхание чужого широкого зевка. Он, наверное, до конца жизни ему благодарен. Была бы возможность, прямо сейчас бы получил второй анемо-глаз бога – слишком свободно, и столетиями скованные руки наконец можно размять. Юноша не спешит отстраняться, хоть лицо и горит от собственного горячего дыхания, которое отскакивало от наполовину обнажëнной спины яксы обратно в лицо. Итэр ëрзает, опускает голову ниже, чтобы касаться только лбом, иначе он сгорит или задохнëтся – будто всю ночь провёл, уткнувшись носом в подушку. В голове слишком вязко и тягуче, и Итэр даже не собирается делать что-то ближайшие несколько минут кроме того, чтобы просто наслаждаться. На грани сознания он ловит кончиками пальцев какую-то несвязную мысль – вроде как о том, что ему не надоест наслаждаться. Слушать, как едва заметно дышит адепт, чувствовать, как тот слегка ëрзает, потому что лежит на больном плече, ведь на другом был этот странный наплечник то ли с клыками, то ли с когтями – Итэр отчего-то никогда не спрашивал и называл их так, как карта ляжет. Сегодня – когти, завтра – клыки. Он лениво тянется пальцами к этим клыко-когтям, ощупывая застëжку. — Ты всегда с этой штукой спишь? — сипит он, не открывая глаз. Сяо мычит что-то в ответ. Кажется, это было «да». Или не оно. В общем-то, не так важно – Итэр всë равно стягивает с него наплечник, укладывая где-то между своей грудью и чужой спиной. Такой тëплой, нагретой собственным дыханием, в отличие от остальной комнаты, по которой до того момента, как адепт уснул, самозабвенно гулял лëгкий холодный ветер, пропитанный энергией яксы. Юноша разлепляет слезящиеся глаза, упирается взглядом в тëмный шрам между лопаток и лениво думает только о том, как адепта... много. И в касаниях, и в воздухе, и в дыхании – словно он был везде и сразу. Как только у него это получалось? Может, это тоже какая-то адептская, загадочная магия, которую ему не постичь и через сотни лет? Итэр прикрывает глаза. Интересно, смог бы он сам стать адептом? — Зачем это тебе? Юноша легко пожимает плечами, поглаживая пальцами когте-клык. Может быть, тогда Сянь Юнь перестала бы воспринимать его за младшего, хотя они были почти ровесниками. О, она бы наверняка согласилась стать его наставницей. В воздухе пахнет совсем немного какой-то горькой травой, которой всегда пахло от адепта; теплом, нагретым солнцем хлопком и чужими тëмными волосами; тяжестью плотного летнего воздуха, разгоняемого слабыми потоками воздуха. Он рассматривает из-под ресниц чужую спину, которая ещë с Фестиваля Лодок стала постоянной гостьей его мыслей. Сяо, кажется, напряжëн, поэтому Итэр чуть отстраняется назад, не претендует ни на что, лишь поглаживает наплечник и ни о чëм не думает. Ему вполне достаточно того, что адепт позволял тыкаться лбом в эту потрясающую спину, и юноша в сотый раз прикрывает глаза, поворачивает голову чуть вбок, чтобы окончательно спрятаться от назойливых солнечных лучей, которые хоть ещë и не успели разгореться палящим жаром, но всë равно появились невовремя, вторглись в их комнату, словно кто-то их звал. — Порядок? — всë же уточняет он, когда якса не двигается совершенно. Но тому всë-таки приходится, чтобы кивнуть. Итэр сдавленно мычит в ответ – просто так, без повода и смысла, просто чтобы отозваться. Он лениво перебирает события вчерашнего вечера, также бездумно перебирая в руке клыки. Этот разговор был слегка странным и слишком... Слишком. Просто – слишком. Сложным, важным, серьëзным, честным; наверняка адепту пришлось соскрести последние силы после боя, чтобы поговорить о чëм-то таком. Итэр разглядывает убегающие под чужой бок складки простыни. Он бы искренне хотел, чтобы у них никогда не стоял вопрос о возможности умереть или о выборе между желаниями; хотел бы, но как раз это было бы нечестно, несправедливо, чем-то на уровне предательства. Но вчерашний вечер был увенчан первым обещанием, сказанным вслух. Итэр чуть трëтся лбом о чужую бледную кожу. Он ни капли не жалел. Остаëтся лишь надеяться, что адепт напряжëн не из-за этого. Адепт, от которого так вкусно пахнет свежестью, горькой землëй, влажной травой и совсем немного – вчерашней мазью с магнолией, которая фантомным привкусом раскатывается по губам тут же скривившегося юноши. Сяо наконец-то возится, и Итэр тут же прислушивается заинтересованно, как зверь в засаде, чуть отодвигается в сторону, позволяя адепту устроиться удобнее – или встать, смотря что он там задумал. Он слышит, как якса тихо шипит слегка болезненно, когда чужие руки падают на постель, и юноша быстро смекает, что тот так и проспал в том же положении всю ночь. — Как плечо? — когда адепт в попытках расслабить пострадавшее во время боя плечо пусть и случайно, но всë же неслабо заряжает ему куда-то по голени, Итэр всë же выпрямляется, утыкаясь взглядом в чужую макушку, и слегка морщит кончик носа. Вроде как должен был привыкнуть, что по утрам его иногда могут колотить, но такое ожидалось обычно от Паймон – уж никак не от яксы. Сяо тут же виновато оборачивается через плечо, растерянно бросает взгляд сначала на собственное обнажëнное плечо, потом и на Итэра, у которого внутри всë отчего-то хрустит при виде такого адепта. Он заставал его пару раз спящим или только проснувшимся, но увидеть в яшмовых глазах намëк на хрупкость было какой-то непозволительной роскошью, поэтому юноша всматривается в блики в глазах напротив – у него есть пара мгновений, прежде чем адепт наверняка недовольно нахмурится и отвернëтся обратно. — Терпимо, — тянет сипло якса, и Итэр довольно щурится от чужого голоса, не моргает, рассматривая внимательно, но адепт ожидаемо отворачивается и упирается взглядом в окно. Он, возможно, даже поверил бы, что адепту неприятно или не по себе лежать вот так; поверил бы, если бы тот не выглядел так безмятежно и спокойно, если бы не двинулся едва заметно назад, если бы не дышал так размеренно и тихо. Юноша осторожно вытягивает шею вперëд, утыкаясь носом в чужой затылок – закинуть на него руку или сразу все конечности хочется просто смертельно, но у них было впереди всë утро. Итэр растекается в улыбке. Что ж, у него теперь был козырь, который прогонял все тревоги и лишние мысли – якса действительно поцеловал его первым, во что до сих пор верилось с трудом, но зато это позволяет быть ближе, когда тело сковывает немое «а можно ли?», потому что теперь, кажется, можно всë. Даже лежать вот так близко, собирать носом аромат свежей травы с чужих тëмных и жëстких на концах волос и делить одно утро. — Ты спал? — лениво интересуется он. Он, в общем-то, никогда не настаивал на том, чтобы адепт спал больше, чем тому требуется. Ради приличия он изредка ворчал на эту странную привычку спать не чаще, чем пару раз в месяц, но однажды адепт рассказал ему в письме причину своей нелюбви ко сну и сновидениям, и Итэр не больше не поднимал эту тему. Разве что ради шуток над тем, что Сяо ночами смотрит на кого-то немигающим взглядом, а не спит, как нормальные люди – или адепты. Сейчас просто хотелось послушать его – уже почти не сонного, но непозволительно ленивого и расслабленного для воина, для которого эти состояния были роскошью. Итэр слабо улыбается в чужие волосы. Может, адепт и видел кошмары, он сам не мог ничего с ними поделать, не мог вытащить за шкирку все клокочущие в чужой голове тревоги, а эти дурные сны вряд ли пропадут всего лишь из-за его присутствия рядом; зато просыпается адепт после них теперь не один, не в тяжëлом дыхании и не со скованным страхом телом, а вот таким – ленивым, немного неуклюжим, напряжëнным не из-за снов, а из-за близости. Итэр довольно прикрывает глаза. Кажется, пока что он неплохо справлялся со своей новой ролью. — Вроде бы, — хрипло отзывается через время адепт, и юноша удивлëнно приподнимает брови. Как можно не помнить, что ты спал? — То ли просто дремал, то ли... Не знаю. Это было странно. Юноша довольно улыбается, вслушиваясь в чужой тихий голос и не сразу улавливая смысл слов яксы. — Странно? — интересуется он и вздрагивает от неожиданности, когда когти касаются плеча. Итэр с интересом открывает глаза, наблюдая за чужой рукой. Сяо оборачиваться не рисковал, поэтому решил вслепую нащупать что-то – как оказалось, косу, которую он перекинул через своë плечо, чтобы осторожно намотать её кончик на коготь и перебрать в пальцах. Юноша ещë никогда в жизни так сильно не жалел о том, что волосами нельзя почувствовать чужие касания, но внутри всë равно щемит от вида собственных локонов в чужих бледных, когтистых пальцах. Якса, разобравшись со своими намерениями коснуться без смены положения, с запозданием кивает на вопрос, о сути которого Итэр уже успел забыть. — Это выглядело так, будто ты притворяешься спящим и на самом деле наблюдаешь, — задумчиво продолжает свою мысль якса. И Итэр не сдерживается от тихого смеха, двигается чуть ближе в надежде заглушить его, но не получается – чужая нога легко лягает его в голень, но теперь не случайно. — Прости-прости, — с улыбкой тянет он, — Просто приятно знать, что в твоих глазах я настолько коварный. — Не вижу в этом ничего приятного, — бормочет недовольно якса, шуршит чем-то, но юноша не видит, глотая улыбки и смех, потому что, ну, да, у него были такие мысли, но рядом с ним оказалось так тепло и спокойно, что он решил оставить этот план на какой-нибудь другой случай. — Ну почему же, — весело продолжает Итэр и, пользуясь моментом, осторожно двигается чуть ближе торсом, — Значит, я совершенно не зря работал над своей репутацией перед тобой. Не нужно приподниматься, чтобы почувствовать, как якса закатывает глаза. — Но если серьёзно, — всë так же с улыбкой продолжает он, и выразить свои серьëзные намерения гораздо сложнее, когда не можешь заглянуть в яшмовые глаза, поэтому всë, что остаëтся – слегка ткнуться носом куда-то за чужое ухо, чтобы якса точно услышал, — Даже если бы следил, я ничего бы тебе не сделал, Алатус. Никогда не сделаю. Якса вздыхает шумно, сжимает замотанные на пальцы светлые локоны; Итэр не видит этого – чувствует, как за волосы непроизвольно тянут, и он улыбается довольно, отодвигаясь от чужого уха, хоть и тянет на затылке теперь чуть больнее. В такие моменты, когда чужое дыхание сбивается, когти что-то стискивают, а в чужой голове зарождаются какие-то новые мысли, Итэру приходится приложить невыносимое количество сил, чтобы не спросить, не узнать, не попросить послушать его мысли. Впрочем, чаще всего эти старания окупались тем, что адепт отвечал на немой вопрос, о котором, возможно, не имеет и малейшего понятия, самостоятельно; осторожная просьба отпустить волосы так и не оказывается озвучена вслух, будучи перебитой тихим и ставшим уже привычным между ними «я знаю» – таким привычным и всë равно важным, что Итэр не выдерживает, тянется чуть ближе, не сдерживая очередной улыбки. Он знает. Значит, действительно – совершенно не зря работал. Собственные руки вместе с наплечником зажаты между ним и спиной адепта, и это всë так безумно неудобно, но он покорно не шевелится, продолжая наблюдать. — В долине Чэньюй ведь не было странно спать рядом, — легко продолжает Итэр предыдущую тему, чтобы смахнуть с чужих тëмных ресниц тяжëлую задумчивость, а с яшмовых глаз – вот это всë глубокое и всеобъемлющее, от которого держать в руках себя категорически сложно. И это работает – адепт сводит брови к переносице, чешет щëку, отворачивается, и юноша довольно щурится, когда адепт вновь двигается ближе, прижимаясь спиной к его рукам. Итэр возится, откатывается назад, чтобы отложить когте-клыко-наплечник на край кровати, а после – подползти слегка наверх, потому что хоть он и был чуть выше адепта, погоды это сейчас особо не делало; перекинуть осторожно руку через чужую крепкую талию, поймать кончиками пальцев довольный вздох, уместить щеку на чужой макушке и обнаружить на своих губах абсолютно идиотскую улыбку. Сяо молчит невероятно долго, и через несколько минут тишины Итэр перестаëт надеяться на развитие разговора или хотя бы примерный ответ, вздыхает лениво, рассматривая воробьëв за окном. Солнце набирало обороты, напоминало о своих полномочиях, с которыми, впрочем, спорить никто не собирался. Кажется, вчера перед сном он действительно предложил сходить в храм Бронзового Воробья – давнее желание, которое отчего-то было жутко неловко озвучивать вслух. Пару раз он бывал там и без адепта, заходил по пути, но никогда не посещал намеренно. Он чувствует рукой, как якса перебирает волосы и как те щекочут кожу на тыльной стороне ладони. Теперь же предложение зайти туда вдвоëм отдавало чем-то, казалось, слишком личным, однако его было озвучить гораздо проще после того, как Сяо вчера провëл внезапную связь между ним и другими яксами в вопросе о взгляде на смерть. А когда адепт вздыхает долго-долго и так довольно, что Итэр не сдерживается и чуть касается пальцами тяжëлого амулета на чужой груди, становится и вовсе почти легко и без неловкости. О яксах хотелось узнать чуть больше, стать ещë на полшага ближе и к адепту, и к ним, и к Тейвату и его истории; в конце концов, быть рядом с Сяо, когда он зайдëт в храм уже совершенно новым человеком. Конечно, новым – старый Сяо вряд ли бы чуть развернулся телом в сторону, забавно наваливаясь на него, чтобы быть ещë ближе. Итэр улыбается едва заметно, и внутри всë в тысячный раз щемит от того, каким адепт мог быть и как много он ещë о нëм не знает. Он с интересом рассматривает цветные узоры на чужом лице, обычно хранившем в себе строгость, но теперь что-то другое – такое же тонкое, но зато далëкое от холода. Сяо медленно моргает, смотрит слегка непонимающе, когда ловит чужой внимательный взгляд, но Итэр и сказать толком ничего не может – мажет губами осторожно по красной метке возле глаза, на что адепт тут же фыркает, но тоже не говорит ничего. Держать его в руках чертовски хорошо. В основном, потому что не было больше ощущения, что что-то важное ускользает из рук. Больше всего успокоения приносили чуть жëсткие тëмные волосы с редкими бирюзовыми прядями – пропускать их сквозь пальцы не так страшно, ведь это всего лишь волосы, но самое приятное заключалось в том, что когда пальцы пустели, а тëмные локоны падали обратно на макушку, он мог неизменно вернуть ладонь обратно и догнать то, что упустил. Итэр едва слышно вздыхает, отводит взгляд от внимательных глаз. Смертельно хочется надеяться, что если однажды он всë-таки упустит, если всë-таки ускользнëт, то можно будет вернуться снова, как пальцами – в волосы. Коснуться мягких корней и провести к жестковатым кончикам, собирая пальцами эфемерный слой анемо энергии. — Ты слишком много думаешь. Итэр нехотя возвращает взгляд чуть недовольному адепту, улыбается на пробу, но, кажется, это не работает, и он не собирается спорить. В конце концов, это правда. Сяо тоже много думал – даже сейчас, вместо того, чтобы просто наслаждаться тишиной и ещë не ставшим слишком жарким утром, они лежат рядом и думают. Может быть, это их цена – тогда Итэр, в общем-то, не сильно против. Иногда с мыслями о том, что он упустит, жить было невыносимо; ещë хуже становилось, когда он вспоминал, что подобное копошилось и в голове напротив. Что делать с этим и с тем, о чëм якса спросил вчера, он не знал. Знал только, что хочет постараться изо всех сил, потому что чужие по привычке резкие движения и касание тëплых губ где-то на подбородке абсолютно того стоили. Итэр расплывается в довольной улыбке, когда возмущëнный отсутствием реакции якса возится, поворачивается к нему целиком и смотрит внимательно – также, как и всегда, будто задал какой-то вопрос и теперь ждал ответа. — Ты тоже, — тянет он, отвлекаясь от всех переживаний и мыслей, когда собственные пальцы находят обнажëнный участок чужой спины. — Мне это не нравится, — бормочет адепт, и пальцы на секунду испуганно дрогают – якса подмечает это и закатывает глаза, двигаясь чуть ближе и уточняя, — То, что мы думаем. Итэр чуть ведëт бровью, моргает медленно, всматриваясь в яшмовые глаза напротив. Сяо много чего не нравилось за последние сутки, и Итэр чувствовал себя от этого осознания парадоксально хорошо. — Без этого, видимо, никак, — сомнение в собственном голосе раздражает, но якса всë же кивает. Кивает – и касается легко пальцами чужой щеки, смотрит всë также внимательно на то, как под когтями расцветает улыбка, как подрагивает кадык, как в золотых глазах что-то такое, на что смотреть отчего-то неловко, и якса отводит взгляд в сторону, позволяя сильным рукам сгрести его в осторожные объятия и прижать чуть ближе. Сяо тыкается слепо куда-то в шею, и там так тепло и хорошо, как и в руках, и в чужом сбившемся на мгновение дыхании – всего на мгновение, но этого достаточно, чтобы зацепиться одной рукой за спину, царапнуть когтями по чëрной ткани и поймать себя на желании снова уснуть, но теперь – вот так близко, чтобы проснуться с полным пониманием, что ничего не изменилось, его всë также осторожно прижимают к себе, а он – всë также осторожно стискивает чужую спину, не отлепляясь ни на миг. Должно быть, хорошо проснуться со знанием, что за эту ночь ты никого не потерял и не упустил.

- - -

Сяо долго выдыхает, упираясь взглядом в спину идущего перед ним юноши. Итэр и без того был слегка выше него самого, а с высоким хвостом и длинными прямыми одеждами их разница в росте и вовсе будто становилась больше. Он бросает взгляд на чужой кожаный пояс с прикреплëнным к нему мечом Нарциссенкрейца, по которому вот уже добрые пятнадцать минут постукивали пальцами. — Зачем тебе меч, если ты одевался и клялся, что в таких одеждах никогда в жизни не ступишь на поле боя? — интересуется он, тут же ловя недовольный взгляд золотых глаз. В носу всë ещë стоял аромат ладана, которым они, кажется, умудрились пропахнуть насквозь в слегка душном храме. Ван Пинъаня они, хвала Архонтам, не застали, иначе этот изначально тихий поход затянулся бы надолго. Да и не был бы тихим. Дорожная пыль оседает на сапоги, а редкая трава по дороге в Гавань покорно шелестит под ногами. Этого смертного якса слегка недолюбливал, но, кажется, тот действительно до сих пор приглядывал за храмом даже спустя столько лет. Сяо скользит взглядом по чужому лицу, прежде чем вновь вернуть всë внимание дороге и преданному Коршуну в руках. Надо же. Они знакомы уже столько лет. — Это же не значит, что я позволю таскаться с копьëм только тебе, — невозмутимо фыркает юноша, прикрывая в наслаждении глаза, когда их догоняет лëгкий ветер, — Но для боя точно нужно выбрать что-то удобнее. — Тебе же необязательно носить что-то такое, — осекается тут же адепт, отводя взгляд в сторону. Они молчат некоторое время. Сяо беспокойно постукивает когтями по древку оружия в надежде, что оно извинится за него, но Коршун, обычно помогающий во всех делах, упрямо молчит и не спешит на выручку. — Необязательно, — в конце концов кивает Итэр, чуть наклоняясь вперëд и ловя взгляд слегка виноватых яшмовых глаз, — Как и тебе, между прочим. Но оба носим же, хотя, думаю, этот вот рукав, — для пущей убедительности он легко цепляет мягкую ткань между указательным и средним пальцем, проводя ими по длине всего рукава, — В бою тоже не очень-то практичен. Сяо бросает взгляд на такие же широкие рукава юноши, в которых тот уже не путался. Итэр щурится, в золотых глазах блестит что-то отдалëнно похожее на гордость, и якса не сдерживает едва заметной улыбки. Итэр вновь изменился. Ветер всë такой же лëгкий и тëплый, горы всë такие же величественные и защищающие маячащую впереди Гавань, а Итэр – уже другой. Сяо невольно выдыхает тихо, облизывая чуть пересохшие губы когда рукав с шелестом выскальзывает из чужих пальцев, а юноша на него больше не смотрит. И их утро теперь другое, их «мы» – такое другое. Вовсе не такое хрупкое, каким было у стены Чичжан. Уж точно не такое невозможное, как в начале этого невыносимо долгого года. Юноша менялся стремительно, изучал язык и делал в этом деле неплохие успехи, пусть пока что и крошечные; носил чжицзюй и не одëргивал его каждое мгновение; окончательно закончил вторую комнату в Чайнике, где стоял и тот треклятый шкаф, и подставка под флейту. Взгляд цепляет окружавшие их неподвижные горы. Ещë более древние, чем он сам, а иногда казалось, что древнее самого мира. Кое-где стëртые ветрами и песком, но всë же такие же, как и столетия назад. Такие же, как и он сам. Вчера он испугался смерти, осознал так много вещей, и всë же будто этого было недостаточно. Словно между ним и умением жить – прочная плëнка, которая кажется тонкой, а на деле была жутко тянущейся и лишь охватывала собой самые острые мечи и копья, насмешливо обнимала их лезвия, но не рвалась. Каждый шаг – сложнее, чем обычно; каждое разрешение себе хотеть – не что-то, что приходит само собой. Каждый раз нужно подтолкнуть самого себя, напомнить, что хотеть – можно, что думать – можно. До них доносится громкий радостный лай собак на мосту перед входом в Гавань – они, разумеется, не встречали юнош, а лишь радовались обеду, но всë равно слышать этот гомон отчего-то было приятно. Сяо бросает внимательный взгляд на светлые волосы, собранные в высокий хвост и слегка небрежно подвязанные тëмным шнурком; на едва заметно раскрасневшиеся от жары щëки – он вполне мог понять нелюбовь чужого тела к лишнему теплу, ведь там, где рос Итэр, снег лежал очень и очень долго; на лениво постукивающие пальцы по такому знакомому мечу – якса помнил его вес, хоть и удалось держать оружие в руке лишь раз, когда чистил его у моря. Сяо останавливается, касаясь даже не пальцами – когтями чужого льняного рукава в немой просьбе. Итэр обеспокоенно обводит местность взглядом, напрягается и прислушивается, но, не найдя ничего подозрительного, непонимающе склоняет голову вбок. Каждый день приходится напоминать себе о том, что теперь он чего-то хочет. Каждый день – новый щелчок самому себе по лбу, как когда-то делала Индариас, когда он забывал о чëм-то важном вроде чистки орудия или утренней медитации. Каждый день – одëргивание себя от наигранного равнодушия и назойливое «теперь всë иначе в жизни, помнишь?» Сяо наклоняется осторожно вперëд, касается чужих губ своими, пальцами пробегаясь по широкому рукаву коричневых одежд. В поцелуй что-то мычат, и адепт отстраняется на пару мгновений, чтобы столкнуться с удивлëнным взглядом золотых глаз. Итэр лепечет что-то бессвязное на выдохе, и якса улыбается коротко, проводя когтями осторожно, чтобы не поцарапать, по кожаному поясу. — Я, должно быть, не говорил, — тихо говорит он, так, чтобы слышал только Итэр, потому что быть услышанным он готов пока только им, — Но это красиво. Он, вроде как, хочет. Сказать вот это всë. Не только чтобы слегка освободить эмоции, которых с этой весны стало слишком много для его тела. В основном – потому что хочет, чтобы Итэр знал. Он, наверняка, и так знает, и всë же. Юноша моргает бездумно, кажется, даже не в ответ, а просто чтобы моргнуть, и адепт снова улыбается коротко, подцепляет когтями с чужого плеча светлый выпавший волос и стряхивает куда-то в сторону, прежде чем выдернуть по привычке вогнанный в землю Коршун и сделать шаг в сторону купающихся в солнечном свете откормленных собак. — Прашивец, — бормочет искренне юноша, и якса в удивлении оборачивается на застывшего на месте Итэра, — И просто пошëл дальше? Сяо щурится довольно, терпеливо ждëт, пока юноша подойдëт ближе, пройдëт мимо и легко толкнëт его плечом своим, видимо, в качестве мести за внезапную остановку. Меньше чем через час, когда солнце доберëтся до зенита и монстры, встревоженные жарой, проснутся и выползут из своих нагретых, прелых укрытий, ему нужно будет отправиться на охоту, и до тех пор у них было немного времени. Итэр часто присоединялся под предлогом «не хочу терять форму перед Нод-Краем», но, судя по тому, как он неспешно шагает куда-то в сторону чайной на верхних этажах зданий, сегодня якса отправится один. Сяо хмыкает задумчиво, следуя за юношей следом. Раз сегодня он один, то это отличный повод посетить гору Минъюань. Он чуть запрокидывает голову, рассматривая бесконечные связующие между зданиями мосты, очерченные забором словно красной лентой. Ветвистые и раскидистые, подобные здания всегда напоминали о деревьях. Рядом носятся дети, и Сяо невольно прижимает Коршун ближе к себе. Ну, или просто гораздо проще находиться среди людей, когда видишь во всëм что-то знакомое и родное – как, вот, например, деревья в зданиях или жаркое и душное солнце перед собой. Иногда Итэру казалось, что в Гавани всегда было слишком много людей, причëм всегда разных. Он украдкой бросает взгляд на верхний пролëт лестницы, откуда спускалась целая толпа людей, видимо, после выступления рассказчика, поэтому приходится оттащить адепта под соседнюю лестницу, пропуская взбудораженных какой-то легендой смертных. Итэр с улыбкой следит за тем, как яшмовый взгляд с интересом прыгает с одной макушки на другую, рассматривает и изучает, прежде чем зацепить его взгляд и с подозрением сощуриться. Где-то на краю разума формируется сразу три издëвки, но выбрать лучшую не удаëтся – в него в юбилейный сотый раз за короткие пять лет посещений Ли Юэ кто-то врезается с громким смехом и без капли раскаяния. Его тут же ловко подхватывают под локоть, и Итэр благословит всех известных ему божеств за то, что у адепта такая хорошая реакция и была свободна от Коршуна нужная рука. Юноша вздыхает тяжело, отряхивает подол одеяний, задумываясь над тем, что он планировал погибнуть либо в бою, либо от старости, если таковая его однажды настигнет, либо, на крайний случай, от радости, когда Сяо вот так останавливается посреди дороги и целует его; в общем, первые два варианта одинаково хороши, третий – чуть лучше, но в этом списке не было места для пункта «быть затоптанным случайными людьми». Поэтому Итэр, решивший, что пропустил мимо ушей поспешные извинения ребëнка, выпрямляется поспешно, планирует в качестве благодарности пересказать все эти свои мысли адепту, но чужие когти до сих пор крепко держат за локоть, впиваются ощутимо, но не больно в кожу, и юноша беспокойно моргает, вертя головой, пока взгляд не цепляет знакомая макушка. — Вы помяли мне платье, — бормочет недовольно девочка, отряхивая тëмно-зелëную ткань, — От вас всегда только проблемы? Итэр смеëтся нервно, пересекаясь взглядом с Сяо. Тот моргает медленно, не понимающе, и, в целом, Итэр его чувства прекрасно разделял – одновременно хотелось и сорваться с места, и застыть, потому что уже поздно куда-то мчаться. — Полагаю, что да, — отвечает он слишком бодро, осторожно касаясь пальцев адепта в просьбе отпустить, — Ты не поранилась? Ты... Ты не одна, да? — Всë хорошо, — кивает Ань Ци, с интересом рассматривая коричневые одежды юноши, — И прошу прощения за то, что толкнула, просто тут такая толпа. Итэр кивает коротко, отходит чуть в сторону и немного склоняется, чтобы залезть глубже под пролëт и освободить немного места для девочки. Та кланяется с благодарностью и становится рядом, послушно рассматривая мелькающих мимо людей. Юноша рассеянно оборачивается на яксу, который, кажется, смотрел на девочку и даже не моргал. Взгляд с разочарованием касается стиснутых пальцев на древке Коршуна, и приходится коснуться чужого перевязанного плеча, чтобы отвлечь. — Мне кажется, из всех детских извинений, что я слышал в Ли Юэ, твои были самыми искренними, — слабо улыбается Итэр, когда Ань Ци делает шаг в сторону опустевшей лестницы. Поток людей закончился, поэтому приходится встать на лестницу напротив девочки и смиренно слушать топот шагов над головой, любые из которых могли принадлежать Чжэньи и Цзы Юй. Итэр покусывает нервно щëку, смотрит то на девочку, то на не менее напряжëнного адепта. Сяо чуть приподнимает брови и касается плеча таким знакомым жестом, которого Итэр не ощущал очень давно, но он всë же качает головой. При всëм желании они не могли уйти и оставить девочку здесь одну, еë уже чуть не затоптали, не стоит искушать судьбу. Просто встреча. Просто случайность. Просто Тейват, который живëт вокруг них с Сяо. Тейват, который он выбрал и перед которым теперь был в ответе. — Паймон давно не отвечала на мои письма, — жалуется малышка, и Итэр присаживается напротив неë на корточки, из-за лестницы оказываясь даже чуть ниже, чем она, — С ней всë хорошо? Итэр сдержанно кивает. Паймон попросила его оставить тот подарок, который передала им Сюэ Мэй, себе – он даже не стал спрашивать, что там такое было. «Перевербовать» фею ни у кого точно не выйдет, слишком уж он доверяет ей, а она – ему и Сяо, раз рассказала им, что на конверте с подарком был обратный адрес Ань Ци. Итэр чуть вздыхает. Раньше он бы мог запретить Паймон что-то делать, но не сейчас – сейчас она сама. Она совсем взрослая и отнюдь не глупая, так что, если Ань Ци ей так важна, то пусть. — У неë, мне кажется, лучше всех, — бесцветно отзывается Сяо, и Итэр в удивлении от чужого вмешательства запрокидывает голову, рассматривая адепта снизу вверх и чуть прислоняясь плечом к чужой голени. Ань Ци тихо хихикает, перекатывается с пятки на носок на ступеньке, почти соскальзывает одной ногой с неë, но вовремя цепляется за красные перила. Итэр медленно поднимается на ноги, рассматривая застывших на верхнем этаже мужчину и женщину. В руках Чжэньи целой грудой были свалены самые разные мешочки и коробочки, скорее всего, с чаем; Цзы Юй же выглядела на удивление роскошно в тëмных одеждах со вшитыми на них нефритами. Сяо рядом тяжело вздыхает, и Итэр осторожно касается пальцами его запястья, с улыбкой наклоняясь к Ань Ци: — А вот и родители. В следующий раз будь аккуратна в толпе, — он улыбается чуть шире, когда девочка со всей серьëзностью кивает. — Спасибо, путешественник, — отзывается Ань Ци, улыбаясь в ответ. Путешественник. Итэр прикрывает глаза на мгновение. Слишком много всего. Открывает – чтобы улыбнуться вежливо и кивнуть, отойти в сторону и пересечься взглядом с Цзы Юй. Чжэньи, кажется, растерянно бормочет что-то дочери о том, что нельзя убегать в толпу, возится совершенно неуклюже, чтобы освободить одну руку и взять дочь за ладонь. Цзы Юй смотрит на них внимательно, на каждого – по-своему долго, прежде чем кивнуть и пройти мимо вслед за мужем и дочерью. Он шумно сглатывает, тут же оборачиваясь на адепта. Тот бросает красноречивый взгляд куда-то вниз, и Итэр разжимает сцепленные на чужом запястье пальцы. — Я бы не тронул их. — Я знаю, я знаю, разумеется, — глухо отвечает тут же юноша, вглядываясь в яшмовые глаза, — Это, скорее, мне нужно было. Сяо кивает коротко, бросает взгляд вниз, наблюдая за вышедшими из здания смертными. Шагает чуть вперëд, оставляет Коршун рядом и переваливается корпусом через забор, видит краем глаза, как юноша повторяет его движение. Неперевязанной части плеча касаются сначала чужие тëплые, нагретые солнцем одежды, а потом и тёплый лоб. Он... не ожидал. Наверное, не был готов. Итэр описал их местожительства как «где-то возле Гавани», и Сяо понимающе не совался туда, поставив Е Лань перед фактом, что охране столицы стоит уделить чуть больше внимания. Сяо обводит языком пересохшие губы, следит за Цзы Юй и Чжэньи, которые тоже наверняка обсуждали эту встречу. Странно это. Просто ведь смертные. Да, поменявшие в жизни всë, но на Янь Фэй, например, он так не реагировал, хотя та ситуация в Разломе тоже дала многое понять. Сяо задумчиво хмурится. Не реагировал... Как? Взгляд цепляет обеспокоенного Итэра. Вот он точно как-то отреагировал, раз вцепился в его запястье. А он сам? Разве было что-то хотя бы отдалëнно похожее на то удивление, тревогу, желчь, которая застала его при первом визите в обитель Фу Цзинь? Сяо тихо вздыхает, прикрывая глаза. Вовсе не было. Как не было и той дерущей в висках боли при мыслях о выборе якс. Он, кажется, тоже всë-таки изменился. — Порядок? — теперь уже его очередь спрашивать, склоняя голову вбок и касаясь щекой светлых волос. — Да, — тянет юноша, — На удивление. Я думал о них, но никогда не задумывался над тем, что могу их встретить посреди дня по пути на обед. Он понимающе кивает. Тоже не знает, тоже не задумывался – тоже не понимает, почему от этой встречи внутри ничего не крутит, не скрипит и не хрипит; не знает, с каких пор то, как юноша доверчиво опускает лоб на его плечо, вызывает куда больше покрытых пылью эмоций, чем встреча, которая несколько месяцев назад добила бы едва-едва успевшие склеиться впопыхах внутренности. Не знает, с каких пор обладает такой невероятной силой. Может быть, со времëн разговора у стены Чичжан, когда он впервые ощутил еë. — Ну, на обед мы уже не успеем, — бормочет якса, ощущая даже сквозь бинты смешок. Итэр устало вздыхает, отрывая лоб от чужого плеча и бросая взгляд вниз. Семья словно растворилась, расплавилась на жаре, как мороженое, но не оставила после себя ни какого-то привкуса, ни липкости, ни холода. И Итэр знает – ничего-то она не растворилась, просто, быть может, завернула в какую-то лавку или остановилась, чтобы Цзы Юй заботливо поправила в руках мужа ворох коробок и мешочков. Эти смертные живы и живут – прямо как и они сами, пока стоят на небольшом балконе и ловят лицом редкие порывы тëплого ветра. — В конце концов, с ними всë хорошо, — медленно говорит он, поворачивая голову к адепту. Тот кивает осторожно, моргает медленно и не отвечает ничего. Итэр и сам не знает, что добавить – с ними просто всë хорошо. Это не самое главное, но важное; оно не имеет под собой какого-то подтекста или итогов. Просто факт, как сказать что-то вроде «я голоден» или «становится жарко». Тут нет выводов или облегчений, озарений или смыслов – оно просто есть. Как Фу Цзинь, Цзы Юй, Чжэньи и Ань Ци – тоже просто есть. — Мне пора, — глухо бормочет якса, и Итэр медленно моргает, отрываясь от мыслей, — Точно порядок? Юноша улыбается несмело, бросает быстрый взгляд в сторону и, удостоверившись, что никого рядом нет – не хотелось дискредитировать грозность и мрачность адепта раньше времени – касается осторожно губами фиолетовой метки на чужом лбу. — Точно. Будь осторожен. Сяо мешкает, смотрит внимательно, наверняка перелопачивая в голове вчерашний разговор. Прохладный воздух едва ощутимо бьëт в лицо, когда стоящий рядом адепт моментально растворяется в ворохе бирюзовых всполохов света. Итэр задумчиво опускает взгляд вниз, туда, где несколько минут ещë были смертные. Вздыхает. Тейват продолжал жить. Люмин где-то строила новые планы, Паймон в гостях у Син Цю играла в Священный Призыв Семерых, Пухляш убирала Чайник, Лин Юань охотилась. Он мог перечислять до бесконечности, и отчего-то на плечи мягко опускается тяжесть осознания, как много всего происходило прямо сейчас. Итэр подпирает одной рукой голову, проводит бездумно мизинцем возле губ, но не касается. Теперь у него перестало получаться быть везде и сразу. Вместо этого он спешил не успеть куда-то, а отобедать вместе с Сяо, пока у них была такая возможность, пока дела снова не оттащили их за шкирку друг от друга. И это – тоже без смыслов, без глубины – теперь тоже просто есть.