Когда море высохнет, а камни истлеют

Это становится похоже на какую-то совершенно идиотскую игру. Кажется, Паймон тоже так думает: бросает косые взгляды, но не задерживается надолго, передавая очередь на переглядки адепту. Сяо медленно делает ещë полшага вперëд в сторону феи. Мнëтся. Пинает незатейливо носком кончики травы, но та издевательски выпрямляется обратно так, словно никто еë и не пинал. Сяо хмыкает. Ему этого качества явно не хватало. Ему нужен был совет. Кажется, вообще впервые в жизни. Он, разумеется, часто обращался к боевым наставникам с просьбами обучить, изредка позволял себе спросить что-то у Моракса, ещë реже – у Итэра, потому что не хотелось исчерпать запас его советов на какую-то ерунду. Сяо не знал, есть ли вообще какое-то ограничение, но и рисковать не собирался. Не дурак ведь. Вот и приходилось уже почти час кружиться вокруг сидящей на траве Паймон, собираться с силами и снова вспоминать, как говорить с теми, кто не Итэр. Снова – как это тяжело. Якса терпеливо прикрывает глаза, когда обнаруживает себя совсем рядом с феей. Гибкие полоски ротанга в еë руках уже совсем умело связывались в изящные косы, и через пару дней она снова будет хвастаться очередной вполне себе аккуратной поделкой. Кажется, такому неугомонному существу, как она, ротанг не должен был даться так легко, однако уже подаренные ею фигурки госпоже Голдет и Янь Сяо говорили об обратном. Еë терпение распространялось не только на неожиданно понравившееся ремесло, но, казалось, и на самого адепта – за все полчаса она не сказала и слова, лишь поглядывала украдкой и вздыхала. Адепт резко присаживается на корточки, отчего фея испуганно дëргается, а капризный ротанг в её руках рассыпается. Сяо покорно прикрывает глаза и морщится раньше, чем Паймон набирает в грудь больше воздуха для уничижительной тирады в его сторону, которую неизвестно почему адепт спокойно допускал из раза в раз. — Ты! — грозно начинает фея, и у без того чуткого ко звукам адепта закладывает ухо, — Да чтоб ты... Я тебя этим ротангом кормить буду, глупый якса! Ходишь тут вокруг меня, пугаешь, а у Янь Фэй, вообще-то, скоро день рождения. И ты наверняка даже ничего не приготовил ей! Будешь потом подмазываться к подарку Паймон, как это было на дне рождения Ху Тао. Сяо открывает глаза, удивлëнно приподнимая брови. Вообще-то, он действительно не собирался ничего дарить Янь Фэй и в целом узнал о еë дне рождения только сейчас; но и для Ху Тао он ничего не готовил. Просто одним утром сразу после ночной охоты ноги сами повели его не в свою комнату, а в соседнюю – там он и обнаружил и девушку, и Итэра, и Паймон вместе с отвратительно-сладким тортом. Уйти он уже не мог, спросить, какого чëрта они собрались так рано – тоже. Это уже потом он узнал, что они собрались не рано, а просидели всю ночь в комнате, отмечая день рождения девушки небольшой компанией; а до тех пор он напряжëнно сидел возле Итэра, молчал абсолютно весь вечер ровно до тех пор, пока уже сонная Паймон не вспомнила про подарок. Она тогда странно посмотрела на него, Сяо – молча моргнул, и та, видимо, приняв это за какой-то ответ, протянула подарок девушке с грандиозным и совершенно неверным «от нас троих». Он тогда не решился поправлять фею. Подумал, что потом, не при имениннице. Но Ху Тао ушла, Итэр – затащил спать вместе с собой и моментально выключился лицом в опасной близости к острому наплечнику, из-за чего яксе пришлось добрый час следить за сохранностью чужих глаз, то и дело норовящими быть выколотыми тем, что Итэр назвал когте-клыками. В общем, совершенно не до разговоров было, а на утро об этом не вспомнила и сама Паймон. Зато не преминула напомнить сейчас. — Я не подмазывался, — спокойно уведомляет он, надеясь, что это не звучало как оправдание. Фея раздражëнно гудит. — Мог бы сказать «спасибо, моя дорогая и любимая подруга Паймон, за то что не опозорила меня перед глазами нашей общей другой дорогой и любимой подруги», — девочка вытягивается по струнке и складывает руки на груди, с явным удовольствием передразнивая адепта, на что тот опасливо щурится, — А не отпираться! Сяо задумчиво хмыкает, отводя взгляд в сторону кустов шелковицы. Если он продолжит, как фея это назвала, отпираться, то вряд ли у него удастся попросить у девочки совет. Если признает вину – это будет странно, он ведь не был виноват. Якса возвращает взгляд на разозлëнную фею, на рассыпавшийся по траве ротанг и снова – на девочку. Ей действительно важно это услышать? По чужим правилам он играть не собирается, качается чуть вперëд, опираясь коленями о землю и усаживаясь на траву возле выжидающей чего-то девочки. Не собирается, но всë же... Он ведь за этим и пришëл. День рождения Ху Тао, конечно, принëс довольно много хороших впечатлений – например, Итэр вновь надел чжицзюй, угощения помимо торта были вполне сносными, а истории девушки были действительно интересными и только лишь наполовину – из-за постоянного участия в них Властелина Камней. Однако каждый раз, когда он ловил себя на желании что-то сказать, разговор уже стремительно летел в какую-то иную сторону; каждый раз, когда появлялось желание рассказать что-то своë, это казалось слишком неуместным и мрачным для праздника жизни, даже с учётом того, что именинницей была гробовщица. Ловя тонкие улыбки юноши и его смех, вслушиваясь в их разговоры, отмечая интонации Ху Тао забавными и удивляясь тому, какой огромный арсенал голосов был у этой смертной, он чувствовал, как будто всë это было не о нëм. Как если бы вместо Коршуна ему дали точную копию, но на пару грамм тяжелее – вроде незаметно, а вроде что-то не то. Сяо хмыкает. Так и с ума сойти недолго. На «спасибо» для феи смелости не хватает, но и отпираться он не собирается. Думает немного, ищет что-то посередине, внимательно всматриваясь в лицо феи, которая то и дело отводила взгляд, не выдерживая его жёлтых глаз дольше трëх с половиной секунд. — Подарок был хороший. Сяо тут же щурится, высматривая реакцию. На фее это делать проще простого, она даже не пытается что-то укрыть, позволяя пользоваться еë мимикой как самым лучшим учебным трактатом эмоций. Лицо девочки удивлëнно вытягивается; она хлопает неверяще глазами, хочет сказать что-то, но не решается, вместо этого опуская руки вниз и, кажется, немного умеряя пыл. — Ты хоть знаешь что там было, льстец? — Не знаю, — соглашается он, скрещивая перед собой ноги, — Но ты знаешь госпожу Ху лучше меня, так что ваш с ним подарок по определению хороший. Неприятно это – озвучивать свои слабости вслух, но, может быть, если делать это так завуалированно, то будет не так горько. Прямо как с лекарствами. Паймон гордо фыркает, вздëргивает подбородок, но больше не спорит. Сяо моргает медленно, ждëт продолжения тирады, но вместо этого девочка опускает взгляд на рассыпавшийся ротанг, подбирает его с тëплой травы и чуть отряхивает, намереваясь попробовать ещë раз. Они вновь замолкают. Следить за процессом было на удивление интересно. На этот раз она пробует что-то новое – видимо, решила, что раз косы так быстро развалились, то дело может быть в стиле плетения. Гибкий прут земеëй пропускается через каркас, и даже двух рядов достаточно, чтобы углядеть на кукле знакомый узор, похожий на плетëную корзину. Сяо медленно моргает, отрывая взгляд от получавшейся куклы и переводя его в сторону реки Бишуй, постепенно напрягаясь. Он же не следить за ротангом пришëл, а с вопросом. Каким конкретно – он пока не понял, надеялся, что подберëт какой-то удачный, когда увидит фею и попытается считать еë настроение. Хотелось научиться. Говорить, быть, жить. Жить оказалось гораздо, гораздо сложнее, чем он рассчитывал. Сяо глубоко вздыхает, и фея снова на него непонимающе и молча косится. Когти поправляют чëлку, сдвигают чуть в сторону. И ещë немного. Трут кончик носа, потому что щекотно, словно вот-вот чихнëт. Сяо на мгновение задумывается – он вообще когда-нибудь чихал? – но тут же одëргивает себя, сосредоточенно складывая руки на груди. Ëрзает немного на траве, снова расцепляет руки, чтобы поправить криво висящую на поясе маску. — Да говори ты уже. Сяо недовольно щурится, пересекаясь взглядом с не менее недовольной и теряющей терпение Паймон. В последнее время он часто стал забывать, что не все существа вокруг него – Итэр. Он молчит, но уже из чистого упрямства. Хмурится. Недовольно цыкает, поднимаясь на ноги и обходя фею, усаживаясь с другой стороны. Едва ли не гудит от недовольства, потому что, чëрт возьми, он же сам сюда пришëл, сам явно мешал занятой делом фее, а теперь ещë и упрямился. Как будто каждое действие – невпопад, каждое чувство – фальшивая нота, лишняя случайно задетая струна на цитре. — Я хочу, — чуть ли не по слогам тянет он, но Паймон никак не реагирует, смотрит также выжидательно, и от отсутствия удивления на эту важную для него, но совершенно обычную для феи фразу становится парадоксально легче, — Быть ближе к смертным. Не мог ведь он сказать «я хочу научиться жить». Паймон за такие идиотские формулировки и высмеять может. Сяо, конечно, стерпит, потому что получать уколы от феи никогда не было чем-то болезненным и странным, но хотелось настроиться на какой-то более серьëзный, что ли, лад. В конце концов, дело важное. Не для неë. Для адепта. И всë-таки. Фея с интересом приподнимает брови, прижимает последний вплетëнный прут пальцами к каркасу. Он отводит от неë раздражëнный взгляд. Молчание злило. Она, видимо, примерно то же самое ощущала всë это время, пока он кружился вокруг. — Чем тебе попытка сделать подарок не повод? — любопытствует фея. Сяо сосредоточенно хмурится, переводя внимание на ротанг в руках девочки. Подарок. С ними у него история слишком запутанная. Омамори, нефритовый кулон, кристальные бабочки, шëлковый плащ, пятицветный браслет – так много всего, но всë было не от него, а для. Один только омамори он подарил Фу Цзинь, но и то это было не столько подарком, сколько признанием своих очередных ошибок в жизни. Он привык выражать уважение, благодарность или другие чувства, которые так и не нашли своего точного обозначения, другими способами. Разве этого не было достаточно? Он ни разу не дарил госпоже Голдет подарки, даже когда они пересекались в какие-то праздники, но при этом она всë равно его уважала. Итэру подарить что-то тоже возможности не представилось, но и без этого юноша всë равно прекрасно знал, как якса благодарен и как рядом с ним невыносимо хорошо. Сяо задумчиво чешет кончик носа – кажется, уже зацвëл жасмин. — Я не дарю подарки. — Паймон заметила, — беззлобно язвит девочка, — И это повод попробовать. Можешь начать с подарка на день рождения Паймон. Уверена, что и тогда ты тоже просто примазался к подарку Итэра. Сяо чуть морщится, вместо ответа чихая куда-то в длинный рукав. Паймон весело улыбается, желая здоровья, и адепт снова недовольно щурится на идиотскую иностранную примету, но ничего не говорит по этому поводу. Молчит немного, осмысляет, прежде чем предложить: — Если я помогу тебе с куклой... — Нет уж, — перебивает его фея, — Давай сам. Якса бормочет что-то недовольное себе под нос, следит немного за ротангом и чуть покрасневшими от напряжения пальцами девочки, прежде чем легко подняться на ноги и смерить взглядом цветущую шелковицу. — Когда у неë? — неохотно спрашивает он перед тем, как уйти. — Через три дня, — отзывается девочка, возвращаясь к прежнему занятию.

- - -

Госпожа Голдет всегда была благосклонна к любым его желаниям, даже если их всегда было немного. Точнее, всего два: чтобы никто не трогал и чтобы не меняли рецепт миндального тофу. Иногда он даже платил женщине морой, если таковая находилась у Похитителей Сокровищ или редких сокровищах, большую часть из которых он не трогал. Вот и сейчас она довольно спокойно отнеслась к тому, что адепт уселся за столик на широком балконе, но ничего не заказывал, а лишь сосредоточенно за ней следил. Точнее, почти спокойно отнеслась. Сяо чуть щурится, когда женщина вздыхает слишком громко, прежде чем выйти из-за стойки и направиться в его сторону. — Сяньшэн, всë в порядке? — беспокойно уточняет женщина вместо приветствия. Адепт спокойно кивает, отводя взгляд в сторону. Сознаваться в своей слежке он не собирался, но женщина, кажется, не собиралась уходить, явно неудовлетворëнная ответом. Сяо возвращает сосредоточенный взгляд, и Верр задумчиво хмыкает, сцепляя руки перед собой. — Вы сидите здесь уже почти час, — она ненавязчиво кивает в сторону солнца, которое уже клонилось к закату, — И всë время следили за мной, — женщина терпеливо смотрит, не выдерживает, присаживаясь за стол напротив, и адепт недовольно складывает руки на груди, хоть и не собирался ей перечить или уж тем более выгонять, — Вы хотите о чëм-то спросить? Он опасливо щурится. Догадка была бы похожа на правду в любой другой день – и это отчего-то вызывает раздражение. — Нет, — отзывается он после долгой паузы, — Я не хотел Вас пугать. — Но у Вас отлично получилось, — беззлобно улыбается женщина, наклоняясь вперëд и укладывая сцепленные руки на стол. Сяо отводит виноватый взгляд. Следовало бы извиниться, но язык словно физически не хотел стукнуть пару раз по нëбу, будто говорить запрещало какое-то проклятие. Верр Голдет, кажется, и не настаивает – привыкла давно к его повадкам, и якса лишь в очередной раз задумывается над тем, как сильно ему повезло с окружением, которое так терпеливо к нему относится. Он задумчиво рассматривает яркий росчерк заката на таком знакомом небе. За это стоит быть благодарным не меньше, чем за комнату или бесплатный ужин. — И всë же, мне бы очень не хотелось, чтобы Вы так жутко на меня смотрели. Это очень отвлекает от работы, — задумчиво тянет женщина, но еë уголок губ опасно дрогает в сдерживаемой улыбке, и адепт напрягается, чувствуя подвох, — Я могу что-то сделать для Вас? Как так? Он пришëл, снова потревожил кого-то, кто была занята не ерундой, а важным делом, но его не прогоняют, а предлагают помощь. Сяо тяжело вздыхает. Не было какой-то инструкции о том, как жить, как хотеть и что с этими желаниями делать. С Итэром было гораздо, гораздо проще, потому что в желании быть рядом Сяо был не один, а если поделить ответственность на двоих, то уже намного легче. Что делать со всем остальным, он пока слабо представлял. Подарок для Янь Фэй – хороший шаг, который он пока не успел воплотить в реальность, но был близок. Однако этого мало. Всего того, чего бы он ни делал, было нестерпимо мало для общей картины происходящего. Каждый шаг выходил с невероятно тяжёлым усилием, придавливал к песчаному дну тяжëлым, грубым якорем. Каждая победа – капля эгоизма и гордости, но такая терпкая, что еë хватало для следующего шага. Однако каждый раз, оборачиваясь на пройденный путь, Сяо с великой злостью и разочарованием то ли в себе, то ли в правилах мира обнаруживал, что едва ли двинулся с места. Может, это он увяз во всëм нежелании жить так сильно, что солнечный свет на такой глубине уже не доставал; а, может, это просто чья-то идиотская шутка, может, собственный расплывчатый взгляд, который не может оценить пройденное расстояние здраво. Пару раз он осторожно спрашивал у Итэра, и тот неизменно говорил, что всë в порядке, что нужно запастись терпением и что он делает важные шаги. У Сяо не было поводов не верить ему, однако почему-то и этих слов было недостаточно, будто нужно было какое-то подтверждение тому, что он действительно живëт. А его не было. На всëм свете не было какой-то карты с точными данными о том, как далеко он зашëл или как близка цель. — Это из-за Ванильки? — предполагает женщина, когда тишина затягивается. Сяо с радостью бы ответил что-то едкое или просто ушëл – и женщина это знает. Видит. Потому и настаивает. Знает, что мог уйти; но, раз не ушëл, это что-то значит. Якса моргает задумчиво, не сразу вспоминая, что речь идëт об этой безобразной кошке. — На удивление, нет. Женщина быстро принимает правила игры и улыбается. Он прекрасно знал, как ей бывает скучно и тоскливо сидеть целыми днями в одиночестве – понимал, как это тяжело для смертных, которым отведено так мало. Спинка стула тихо скулит, когда он опускается на неë спиной. Что ж, раз ему нужно быть благодарным за терпение женщины, то пусть эта игра – странная, вызванная собственными терзаниями и уже вторая за день – еë немного развеселит. — Вы спали за столом с открытыми глазами? Он недовольно фыркает, а женщина и не смеëтся. Неужели не шутила? — Может, — она чуть наклоняется вперëд, мешкает, смотрит внимательно и даже моргает не до конца, — Что-то не так с путешественником? — Не смею Вас больше пугать, — мрачно уведомляет женщину якса, поднимаясь с места под еë тихий смех. Даже собственные терзания он готов был бы косвенно обсудить, но уж точно никак не это. Сяо непроизвольно ëжится, когда комната встречает его теплом. Такой холодный закат – очередное напоминание о том, что осень стремительно приближалась. Он останавливается у книжного шкафа, задирая голову и бездумно бегая взглядом по корешкам в поисках чего-то подходящего для Янь Фэй, которую он едва ли знал, но которая была наполовину адепткой, а это уже хоть что-то общее, на что можно опереться. Паймон подала ему прекрасную идею заняться подарком, но даже это не умерило пыл. Опять же – шаг важный, но абсолютно крошечный в масштабе мира. Спросить у госпожи Голдет напрямую и наступить на горло своей гордости, ведь пришлось бы спрашивать совета у смертной, ему бы никогда не хватило сил, а вот понаблюдать за еë жизнью оказалось вполне неплохим способом. Якса отвлекается от книг, когда иероглифы становятся нечитаемыми, и, перебирая в голове увиденное за час, растекается в пыльном кресле, на котором обитал обычно только лишь плащ Итэра и изредка – амулеты. Ничего полезного в перебирании женщиной бумаг и каких-то архивных записей Сяо для себя не нашëл. Ему, в отличие от госпожи Голдет, и перебирать-то нечего было. Зато потом, спустя полчаса наблюдений, самые разные и нелогичные действия осыпались дождëм на весь постоялый двор. Когти задумчиво настукивают по подлокотнику незатейливую мелодию. Для начала женщина оставила корм кошке – ладно, это вполне рационально и полезно, но для чего было нарезать рыбу в форме дракона, так ещë и такого откровенно уродского, которого не то что кошка – Сяо не признал бы, если бы Верр не уведомила о своëм шедевре подошедшего в тот момент Янь Сяо? Дальше – букет. Не в подарок и даже не для гостей. Верр Голдет собрала вечно золотые листья с огромного дерева, притащила с первого этажа шелковицу и жасмины, уместила всë это в вазу явно без заботы о значении цветов, композиции и в целом без каких-либо мыслей, будто и цели какой-то определëнной не было. Сяо сосредоточенно хмурится, вспоминая порядок действий, чтобы ничего не упустить. После букета была пустая болтовня с какой-то посетительницей. Якса сосредоточенно потирает лицо, снова чихая, но теперь уже из-за пыли. Болтовня... То, что он называл этим пустым словом, редко вызывало удовольствие, хоть и у них с Итэром получалось неплохо. Якса устало вздыхает, запрокидывая голову и упираясь затылком в жëсткую спину кресла. Может, дело было не в том, что он не умеет – просто до этой весны не было желания попробовать. До этой весны будто не было Итэра. Однако на нëм мир, к сожалению, не кончался. Даже наоборот. Именно вокруг юноши словно была выше концентрация этого самого мира. Сяо прикрывает глаза. Где-то на краю сознания витает разрозненные куски мысли, которую сложно сложить в одну цельную. Все эти люди – часть мира Итэра. Итэра, с которым так... хорошо и безопасно. Если они – мир и этот юноша – так связаны, то, может, если отправной точкой будут не собственное бессилие, а он, то и шагать получится быстрее? Ведь от него до людей куда ближе, чем со дна – до сухого берега. Самое важное и что зацепило его так сильно – то, как женщина достала персиковое масло. Сладкое, тягучее, в котором Сяо внезапно затерялся – он на каком-то инстинктивном уровне любил этот аромат, как и саму суть плодов бессмертия. Он точно помнит, как женщина нанесла немного на пальцы, растëрла в руке чтобы согреть и нанесла на кожу за ушами, медленно втирая. Якса неуверенно опускает взгляд, протягивая перед собой когтистую ладонь. Мозолистая и с содранной кожей, она совершенно не тянула на звание чего-то, что заслуживало бы внимания. Как и когти, некоторые из которых и вовсе сколотые. Сяо задумчиво касается собственной щеки. Мягкая, но лишь по своей сути, а кожа едва ли приятнее, чем на ладонях. Он вздыхает. Следить за внешним видом он не пытался – не больше, чем полагается в рамках приличия. Исключением были только какие-то нормы этикета или ритуалы во время войны – смена одежды перед встречей с кем-то из старших командующих, омовение перед боем и прочая чепуха, которая никогда не спасала от тысяч смертей, но придавала смертным надежды. Сяо чуть трясëт пыльной рукой, рассматривает недовольно комнату, в которой не было ничего, кроме полезных вещей. Он не замечал. Никогда. Насколько здесь пыльно, насколько собственные волосы оказались жёсткими, насколько всё вокруг него было таким же, как и он сам до этой весны – серое, унылое, неживое. Всего полчаса понаблюдал за кем-то, кто оттачивала мастерство в умении жить всего несколько десятков лет, а так много наконец-то стало видно сквозь пелену, что мешала ему веками. Сяо устало прикрывает глаза, собираясь с силами перед тем, как отправиться на охоту. Так... много. Вряд ли в нëм хватит места для такого огромного количества мелочей и желаний, но с чего-то начать всë же стоит.

- - -

Когда лëгкие наполняются таким нужным воздухом, когда, стряхнув с глаз расползшиеся вперемешку тëмные и яркие пряди, с ресниц срываются капли воды и невесомо касаются щëк, а перед расплывчатым взглядом проглядывает вставшее из-за горизонта солнце, Сяо на мгновение задерживает дыхание, прежде чем вернуться к оттиранию волос от застывшей грязи и крови. Сегодняшние сражения не были болезненными, но поваляться на влажной земле пару раз он всë равно успел. И всего этого – воды, рассвета, волос – так нескончаемо много для иссохшего за сотни лет тела. Так много, что в руках не умещается, падает постоянно и разбивается у ног с таким треском, будто он не воду и рассвет, а весь мир уронил и сверху ещë нагло прошëлся. По обнажëным плечам холодный ветер будто хлещет, но на деле едва касается, и якса вновь ныряет с головой, чтобы согреться. У него не получалось. Ни согреваться, ни жить. С горем пополам за охоту он выбрал книгу в подарок для Янь Фэй, но в чëм смысл? Отблагодарить за Разлом? Не поздновато ли спохватился? Он осторожно разлепляет глаза, рассматривая мерно плывущих мимо него медуз. Он полюбил море. Солëное, горькое, часто тëмное и мрачное, подлое для обманутых путников, ищущих воды, но всë же существующее – не для смертных и не для божеств, а для самого себя. Глаза больно режет от солëной воды, и приходится вынырнуть, проморгаться часто-часто и зажмуриться в конце. Это же не так сложно. Просто заглянуть к девушке, просто подарить, можно даже не лично, а оставить у двери. И всë равно он устаëт от одних только мыслей об этом. Он так устал. Не в отчаянии, не до расцарапанных висков – просто устал, совершенно обычно и почти по-человечески. Сяо разлепляет зажмуренные глаза, бросает мрачный взгляд на подлетевшую к его одеждам чайку, и та недовольно горланит что-то своë, птичье, прежде чем мощно ударить крыльями и улететь дальше. Тëмные волосы тяжëлым грузом липнут к щекам и шее, и, глядя в отражение, он впервые замечает насколько пряди были неровными. Замечает пару выцветших шрамов на ключицах, которые забыл заживить; видит спустя долгое время все цветные узоры на лице и один на плече – вспоротый, но усердно заживляемый; с удивлением рассматривает едва заметно проступающие вены на руках, чуть темнее, чем у людей, но почти такие же по цвету, как море в солнечный день. Сглатывает шумно, поднимая взгляд к светлому горизонту. Оборачивается. На одежду – ту самую с отливом чуть ли не во все цвета на свете; ту, в которой поймал собой все останки разорванного мага Бездны. Такую... грязную. Как же много ему надо сделать. Колена касается мягкая медуза, толкается совершенно бездумно, и Сяо тянется к ней невольно, но останавливает когтистую ладонь перед бесформенным тельцем. Проткнëт, должно быть. Приходится отойти в сторону берега, пропуская самое глупое существо из всех, что ему встречались за тысячи лет, и остановиться у одежд и разведëнного костра, возле которого он ещë несколько часов назад оставил томиться масло. Белая кофта, словно наказанный ребëнок, остаëтся лежать в одиночестве поверх Коршуна, пока адепт водит тщательно вытертой от воды рукой над слегка остывшим маслом. Повозившись, он накрывает сосуд длинным рукавом – единственной тканью, которая была под рукой и которая подойдëт для сцеживания, потому что ленту на спине он принципиально больше не просил шить. Масло стекает в глиняную, перехваченную впопыхах перед выходом на кухне чашу густыми золотыми каплями, каждая из которой тянулась за тканью так, будто не желала расставаться с косточками. Сяо завороженно наблюдает за тем, как капли истончаются и рвутся, текут куда быстрее пресловутого мëда, о котором он так часто вспоминал, но так редко покупал или собирал. Он изо всех сил сдерживается, чтобы не лизнуть и не попробовать на вкус, потому что аромат получается совсем другой, не как у госпожи Голдет. От чаши неожиданно тянет горечью, такой похожей на миндаль, но всë же ещë немного – совсем чуть-чуть, словно масло забыло, каким должно быть – сладкими плодами. Сяо был мастером во многих вещах, но к такому руку ни разу не прикладывал. Вспомнил кое-как о том, как Бонанас делала себе масло из косточек сливы, и совершенно беззаботно и быстро решил, что подобное сработает и с персиками. Сяо принюхивается внимательнее. Не сработало. Он смешал мякоть с косточками – глупая надежда, что сладость перевесит горечь. Но когда масло окончательно остывает, пахнет оно далеко не персиками, а тем, что остаëтся после пира, тем, чем он сам являлся последние сотни лет: лишь костянка и память о том, что когда-то тут были и фрукты. Якса разочарованно вздыхает, пускает тëплый, почти горячий ветер вдоль тела. Мешкает, занося пальцы над золотой и густой жижей – никак иначе это язык не поворачивался назвать. У него не получалось. Даже масло. И всë же он упрямо касается пальцами этого недоразумения, думает о том, что наощупь так похоже на медузу, но тут же мотает головой, выбрасывая из неё всякие глупости. Раз уж сварил и выбрал, то стоит попробовать нанести на кожу. Повезëт – удачно раскроется на теле, не повезëт – будет помнить об идиотской ошибке и о том, что дальше шагать будет ещë тяжелее. Он снова мешкает, оглядывается украдкой. Хотя, раз никто не видит, почему бы и нет. Касается языком быстро масла, задерживая дыхание и прислушиваясь к странным ощущениям. Тëплая, лëгкая карамельность на кончике языка в считанные мгновения меняется на терпкий, сырой миндаль, и Сяо морщится недовольно, с отвращением поглядывая на золотую жидкость. Горечь стелется по нëбу, но смягчается сладостью, и всего этого так много, что он ведëт яростно запястьем по губам, слизывает с него остатки привкуса морской соли и замирает, не в силах больше сопротивляться вороху вкусов. Вздыхает долго-долго, позволяя пережить послевкусие всего, усмехается сам себе на мысли, что не хватает только чего-то кислого, и в груди ослабевает какой-то узел. Какой – он не имеет ни малейшего понятия, сам не знал, что там вообще что-то есть. Он задумчиво посматривает на пальцы, передумывая им мазаться. Ему хватило и вкуса, это он точно надолго запомнит, поэтому вытирает осторожно остатки масла с пальцев о запястья, а остатки из чаши – куда-то между камней. Хочется верить, на радость муравьям или ещë каким жукам. Хоть что-то полезное сделал за ночь помимо нескольких десятков убитых монстров. Когда под ногами не камни, а податливые и едва слышно скрипучие половицы, Сяо привычно останавливается перед дверью в чужую комнату. Никаких сомнений нет, просто на полу в соседней комнате до сих пор цвели бордовые пятна крови с Коршуна, а якса сам себе дал слово не повторять своих ошибок. Наступает небрежно носком на пятки, с опозданием ругает себя за такое безразличное отношение к одежде, но всë-таки стягивает сапоги, почти пугливо опуская стопы на холодное дерево за порогом. Морщится. Итэр действительно ходил по такому полу без обуви? Взгляд золотых глаз застаëт врасплох. Дверь сама тихо закрывается за ним, и он стоит на пороге совершенно растерянно, прижимая грязные сапоги к груди. Не то что бы он делал что-то подозрительное, просто время слишком уж раннее для того, чтобы юноша не спал. Сяо тихо хмыкает, встаëт ровнее, потому что красться уже было необязательно – с тех пор, как утро каждого из них внезапно стало совместным, Итэр вполне понимающе снимал для Паймон отдельную комнату, за что якса был безумно благодарен, но о чëм вслух пока так и не удалось сказать. — Не спишь, — подмечает он почти бездумно, по привычке формулируя вопросы в обычные предложения. Итэр медленно моргает, кивает молча, проезжаясь щекой по жестковатой простыни и распущенным волосам. Якса с интересом обводит комнату взглядом. Совершенно не пыльную, не такую, как у него самого. На столе уже почти привычно лежат несколько новых листов с иероглифами, небрежно прижатые сверху баночкой с тушью. Помимо таких же привычных плаща и меча Нарциссенкрейца, он впервые подмечает странные вещи, на которые не обращал внимания раньше. В углу стоял ящик с какой-то сочно-оранжевой рудой – очередной небольшой партией, которую Итэр притащил с собой из Натлана, действуя куда оперативнее, чем большинство торговцев, не обладающих способностями к телепортации. На стене – какой-то гобелен, слишком яркий и невыцветший для того, чтобы быть постоянным гостем в комнате, видимо, юноша сам его сюда повесил. На прикроватной тумбочке – какая-то глиняная фигурка, и Сяо даже не хочет знать, что это такое и почему оно такое странное. Он молча размышляет, не спешит нарушать сонную, хрупкую и отчего-то тяжëлую тишину. Кровать мягко скрипит под его весом, но Итэр не шевелится, лишь моргает снова медленно-медленно, будто и не собирается снова открывать глаза, а наконец заснëт. Сяо растекается устало по кровати, до сих пор незажившую рану на плече немного тянет от солëной воды, и адепт прислоняется к спинке кровати и не собираясь пока что ложиться. — Что там... у тебя? Юноша чуть вздыхает, не торопится отвечать, и якса знает это чувство – как будто если промолчишь, то о вопросе забудут и отвечать будет необязательно. Двигалась, казалось, только его грудная клетка – и то лишь потому что была вынуждена. — Кошмар, — нехотя и сипло отзывается он, — После паршивого дня. Отвратительное сочетание. Уж он-то знал. На юношу будто бы случайно падают золотые лучи, и якса невольно вспоминает капающее масло и горький аромат, который наверняка остался на коже. Бирюзовым крошечным вихрям приходится поспешно соскользнуть с пальцев, чтобы разогнать по комнате воздух и не дать аромату сырого миндаля остаться в ней. Он двигается чуть ближе и снова мысленно себя ругает за то, что даже со стянутой обувью и отмытый от крови всë равно умудрился нарушить чужой порядок горьким и прелым ароматом косточек. Как же Итэр был терпелив. Даже завидно. Сяо сосредоточенно скользит взглядом по чужим внезапно острым чертам лица. Итэр не двигался, лишь смотрел куда-то бездумно перед собой, изредка моргая. Якса осторожно опускает ладонь на кровать между собой и чужим лицом, и светлые ресницы подрагивают от этого движения, словно юноша по-настоящему проснулся только сейчас. Когти задумчиво скользят по льняной простыни под чужую щëку, и Итэр в непонимании и недовольстве приподнимает голову, но сказать ничего не успевает – ладонь осторожно ложится на затылок и ненавязчиво давит, укладывая юношу щекой на живот. Приходится почти отказаться от дыхания, хоть это и так происходило почти каждый раз, когда Итэр оказывался где-то рядом, но сейчас оно того определëнно стоило. Юноша выдыхает шумно и закрывает глаза, двигается немного ближе, но не слишком, и в этом во всëм так много его собственных движений, что адепт и не пытается скрыть дрогнувшие уголки губ. Сяо устало прикрывает глаза, зарываясь пальцами в спутанные золотые волосы. В рëбрах тянет приятно, когда Итэр наконец немного расслабляется, потирается щекой так доверчиво, как будто Сяо с этими кошмарами мог хоть что-то сделать. Нет, разумеется, мог – например, поглотить, но он почти уверен, что юноша не позволит, а без разрешения в чужие сны он не лез уже очень и очень долгие годы. — Как успехи с подарком? — тихо спрашивает юноша чуть подрагивающим голосом, но тут же грубо прокашливается, и адепту ничего не остаётся, кроме как молча проглотить желание прижать к себе ближе. — Лучше, — отзывается он после вязкого молчания, наполненного парной борьбой с собой, — У меня осталось несколько записей о переговорах Моракса, — тихо рассказывает он, приоткрывая глаза и рассматривая собственные пальцы в чужих волосах, — Дипломатических. Там больше о стратегии, но она ведь юристка. Может пригодиться. Итэр мычит, двигается ближе и вздыхает тяжело, опаляя торс горячим после сна дыханием. Замирает, приподнимается чуть, втягивает воздух ещë раз, и адепт отводит взгляд в сторону. Глупо было надеяться, что аромат выветрится за час, но зато теперь юноша забавно нюхает воздух, словно пëс ведëт носом в сторону аромата, и якса покорно позволяет Итэру перевернуться на спину, лечь головой на живот и притянуть к себе запястье, утыкаясь в него кончиком носа. — Это же не из-за того что я недавно сказал, что твои пальцы пахнут травой? — уточняет юноша. — Нет, — коротко отвечает он, но внутри всë тут же тает, а язык сам собой развязывается, когда Итэр прислоняет тыльную сторону когтистой ладони к щеке, — Просто захотелось. Но аромат вышел куда более горьким, чем ожидалось. Юноша медленно моргает в ответ, устало прикрывая глаза. Не спорит, но и руку от лица не отодвигает, изредка втягивая воздух чуть глубже обычного в попытках нащупать аромат, то и дело совершенно бессовестно вызывая этим гулкий хруст в рëбрах, с которым, как Сяо думал, он почти смирился за то невыносимое количество близости, которой с недавних пор стала наполнена их тишина. Пальцы сами собой перебирают расползшиеся по простыне лучами солнца золотые локоны. Только лишь кончики, чтобы не потревожить юношу, хоть тот и не спал, елозил всë время, то подтягивая к себе ноги, то устало опуская обратно, постукивал пальцами по краю чëрных одежд, вздыхал то и дело, опаляя руку дыханием. За окном будто все птицы мира собрались в споре кто кого перетрещит, впрочем, на радость кошке хозяйки. И в мыслях снова глупая кошка, тарелка с вонючей рыбой в жалком подобии дракона, бездумное украшение. Он осторожно поглаживает чужую тëплую щëку. Такой живой. Как он это делал? Сяо сосредоточенно скользит взглядом по чужому лицу, спотыкается на волосах, вспоминая, как они пахнут лимонной цедрой, и в груди жутковато шевелится, раздуваясь в рëбрах невыносимым удовольствием – видимо, он делал всë правильно с этими запахами, раз даже самое живое существо из всех поступало также, как и он сам. Пусть и аромат лимона куда приятнее, чем этот горький и терпкий от персиковых косточек. Он подумает об этом ещë. Немного позже. Тогда, когда сердце перестанет болезненно падать от вида такого напряжëнного юноши. Сяо терпеливо поглаживает щëку и молчит до тех пор, пока тот не вздыхает дрожаще. — Итэр, — тихо зовëт он, но тот вновь не реагирует, и якса растерянно опускает взгляд на юношу, чувствует ладонью, как тот жмурится, перед тем как отвернуться. Это мучение – чувствовать, как совершенно бесшумно пальцев касается чужая тоска и быть не в силах что-то сделать. Положение такое неудобное, что он возится в спешке, пытается подняться, и Итэр молча встаëт сам, усаживаясь на кровати. Лëгкие покалывает больно от того, что юноша, кажется, неправильно его понял, и Сяо садится ровно, двигается ближе так, чтобы можно было сделать хоть что-то. Кому как не ему знать, что даже если Итэр так упрямо отворачивается, всë равно что-то сделать надо – либо у него самого сердце разорвëтся, либо у юноши. Якса ловит его лицо ладонями осторожно, как бабочку, но не кристальную, которой всë нипочëм, а самую обыкновенную; не просит посмотреть – обнимает просто за голову, прячет слëзы в своей шее. Итэр вздыхает тяжело, упираясь лбом в плечо, не двигается и просто обмякает. Влажные ресницы щекочут кожу, и хоть юноша и не цепляется, не сжимает кулаки, не обнимает в ответ, Сяо молча поглаживает золотые волосы и думает лишь о том, что всего этого – воды, рассвета, волос – так нескончаемо много для Итэра, но тот так умело с этим справляется, что становится слегка завидно. Раздражает, что самостоятельно, даже не позвал и не намекнул, что его что-то тревожит, но Сяо не собирался упрекать его за это – было бы лицемерно. Вместо этого он гладит осторожно, старается не спугнуть, не реагирует никак на то, как юноша шмыгает носом и снова вздрагивает. Якса прикрывает глаза, утыкаясь носом в светлую макушку. — Можешь рассказать, — тихо говорит он. Ругает себя тут же, потому что юноша возится, вяло пытается отстраниться, и приходится обнять чуть крепче, не позволить, потому что нельзя, потому что Итэру будет хуже. Потому что Итэр не убегал никогда, но собирался сделать это сейчас – значит, ему и так паршиво, а ухудшать это Сяо не собирается. Сглатывает только шумно, когда юноша перестаëтся трепыхаться и мирится со своей судьбой. И так хочется сказать, что ничего в этом плохого нет, что это не делает Итэра хуже, а наоборот, потому что слëзы эти такие естественные и живые, что Сяо в миг понимает, почему вокруг них сложено так много легенд и песен; так хочется, но всë равно спугнуть страшно, ударить по больному – ещë страшнее. Как Итэр справлялся с этим желанием влезть и помочь, когда и адепт впадал в отчаяние? Неужели не чувствовал того же самого? Сяо молча вспоминает все разы, когда было нечто подобное. Кажется, там, на крыше, когда юноша пришëл его злить, чтобы вытеснить все остальные чувства, от которых якса не мог отделаться неделю. Он приоткрывает глаза, с сомнением бросая взгляд на окно, на растëкшиеся персиковым маслом лучи солнца по кровати. Это... вряд ли сработает с ним. Лучшей его идеей в поддержке юноши был спарринг, но сейчас это тоже будто не совсем к месту. Сяо растерянно опускает одну руку на чужую напряжëнную спину, очерчивает мягко лопатки, но этого, должно быть, тоже недостаточно, потому что Итэр дрожит мелко, не издаёт и звука, молча то и дело вытирая щëки. — Итэр. — Просто не уходи, — сипло перебивает его юноша, вздыхает шумно, наконец касаясь его колена и чуть сжимая там же пальцы, — Хорошо? Сяо мешкает. Он же должен был сделать что-то ещë, нет? Или Итэр просто не хочет просить? Вроде ведь всегда пользовался такой возможностью. Даже сейчас, вроде как, просит. Адепт зарывается снова носом в светлые волосы, пальцы ведут ровно до края чëрных одежд, замирают там недолго, прежде чем вновь подняться к лопаткам. Видимо, нужно потерпеть. Как Верр Голдет сегодня терпеливо ждала его ответов, как Итэр всегда ждëт – терпеливо и не давяще. Это сложно. Хотелось расцеловать и сказать хоть что-то, немного развеселить или рассказать какую-то длинную историю, чтобы юноша уснул на середине; хотелось, но всë, о чëм попросил Итэр – просто не уходить. — Хорошо, — отвечает всë-таки адепт. На спину тут же ложатся руки, и юноша наверняка до боли прогибается в спине, чтобы прижаться ближе. Сяо приходится подняться на коленях, потому что под пальцами казалось, что напряжëнные позвонки юноши вот-вот хрустнут и раскрошатся. И это работает – Итэр наконец-то обвивает руками талию, утыкается лицом куда-то в солнечное сплетение, и всë, что остаëтся адепту – растерянно обнять его за голову и пригладить спутанные волосы, исполняя своë обещание. Сяо чувствует, как уголки губ трогают в улыбке от воспоминаний – когда-то почти в другой жизни они сидели почти также на границе между Ли Юэ и Мондштадтом, и тогда он впервые поймал себя на желании коснуться юноши без повода. Такая глупость. Его правда раньше волновали такие вещи? — Извини, — на выдохе тянет юноша, когда тишина больше не прерывалась едва слышимыми всхлипами, и Сяо хмурится недовольно. Наклоняется чуть назад, ловит острые скулы пальцами, поглаживает и теперь не даëт никакого другого варианта, кроме как посмотреть на себя. Итэр упрямо отводит взгляд куда-то в сторону окна, щурится тут же болезненно от бьющего в лицо света, отводит взгляд инстинктивно, попадая в ловушку. В золотых глазах – непроглядная усталость, и Сяо не может подобрать нужных слов, лишь касается губами чужого уголка глаз, забирая себе если уж не кошмары, то хотя бы их последствия. Итэр снова всхлипывает резко, но не пытается вырваться, кажется, даже не моргает, позволяет наконец-то мелко расцеловать солëные, как полюбившееся море, щëки и едва ощутимо – ресницы. Чужие руки не отпускают ни на секунду, впиваются в белые одежды, но это ерунда, всë равно эту кофту он носить больше не собирается. — Ты такой хороший, — шепчет тихо Итэр, и Сяо останавливается, рассматривая потянутые розовой пеленой золотые глаза, — Знаешь, какая это редкость? Адепт выдыхает в смешке, запечатывая едва заметную улыбку поцелуем на чужом лбу. — Не говори глупостей. Юноша никак не отвечает, и якса знает, что это серьёзное упущение с его стороны, ведь было такое огромное поле для шуток и поддёвок на любой вкус, но, кажется, не время. Итэр сглатывает шумно и вздыхает устало, приподнимается наконец на коленях, чтобы мазнуть губами по щеке – то ли в благодарность, то ли просто так – и ослабить хватку на талии, уловив момент для отвода взгляда в сторону. И даже сейчас, наверняка купающийся в охватившей неловкости и чувстве вины – даже сейчас он живой, как никогда. Сяо задумчиво рассматривает лицо юноши, поглаживает пальцами по всë ещë влажной от слëз щеке. Когда адепт сам последний раз позволял себе нечто подобное? Скорее всего, неприлично давно. Якса вздыхает, прикрывает глаза на пару мгновений. С какого же огромного количества вещей приходится сдувать пыль, хотя даже воздуха не будет достаточно, чтобы вспомнить, каково это – чувствовать что-то помимо злости и раздражения в обычные дни и щемящую нежность, спокойствие и безопасность рядом с ним. Последние ощущения одни из лучших, однако набор всë ещë до безумия скромный на фоне того вороха чувств, которые Итэр умудрялся испытывать в течение одного часа – от беспробудной тоски к хрупкой боли, от неë – к щемящей благодарности и чему-то ещë, чему не было названия, но было и в коротком поцелуе в щëку, и в более длинном касании к губам, и в осторожных поглаживаниях пальцами на хрупкой шее. — Спасибо. — Тебе не за что благодарить, — совершенно честно отзывается якса, но юноша не соглашается, качает головой и усаживается обратно на кровать, скрещивая перед собой ноги. — Всегда есть за что. Сяо не отвечает. Садится ровнее напротив, следит с интересом за тем, как Итэр вытирает яростно запястьями лицо и красный нос и не знает, куда деть руки, что сказать, поэтому приходится подобрать все эти рассыпавшиеся полоски ротанга самому и попробовать что-то слепить из них: — Что думаешь насчëт подарка? — он наклоняет голову чуть вбок, следит внимательно за реакцией, но, кажется, он делает всë верно, — Ты знаешь еë лучше. Итэр хмыкает задумчиво, хрипит что-то и откашливается тут же, прежде чем ответить: — Не перебор ли? — тянет с сомнением он, отводя взгляд в сторону окна, — Я имею ввиду, ты сказал... Дипломатические переговоры? Это не будет чем-то опасным, если попадëт в чужие руки? — Я думал об этом, — недовольно отзывается он, потому что, ну, разве Итэр правда мог подумать, что он станет разбрасываться важными документами? — Ничего такого там нет. Война была междоусобная, ни о каких тайнах мироздания речи не идëт, — адепт внезапно чувствует, что руки некуда деть, пока в них нет Итэра или Коршуна, поэтому двигается спиной ближе к стене, опираясь на неë и складывая руки на животе, — Сплошная нудная политика и дипломатия. Юноша наконец улыбается – коротко и будто бы случайно, но этого достаточно, чтобы выдохнуть и расслабиться. — Тогда подойдëт, — одобряет сипло он, кивает сам себе, прежде чем коснуться наверняка гудящих висков и всë-таки лечь обратно на кровать. Тишина впервые кажется хрупкой. Кажется такой даже тогда, когда Итэр окончательно затихает и бездумно покачивает подтянутыми к себе коленями, то и дело норовя уронить их то на одну сторону, то поверх ног адепта, но в итоге неизменно оставляя их перед собой. — Я буду скучать, — внезапно тихо говорит Итэр. Сяо медленно моргает, опуская взгляд на светлую макушку где-то под боком. Не отвечает сразу, вместо этого едва слышно вздыхает, ловит наконец взглядом чужую полуулыбку. — Спи. Потому что это утро – не то, как он представлял их прощание перед отъездом юноши в Нод-Край. Они довольно быстро пришли к выводу, что легче расстаться на пару-тройку месяцев, чем жить в постоянных переживаниях о том, что они могут разминуться. Телепортации через механизмы всегда доставляли Итэру проблемы – заставлять его проходить через это каждый день никто не собирался, уж тем более Сяо. По всем законам жанра они должны будут проснуться рядом, вместе позавтракать, поболтать ни о чëм с Паймон и пообещать ей, что он передаст подарок для Янь Фэй. Сяо должен будет помочь запастись провизией и на прощание коснуться губами чужого лба в немой просьбе быть осторожнее и таком же немом напоминании о возможности позвать его в любой момент – отчего-то казалось, что теперь Итэру будет гораздо проще это делать, и эти мысли успокаивают. Сяо неуверенно ерошит и без того потрëпанные светлые волосы, и, кажется, это первый раз, когда Итэр не упрямится на его предложение и прикрывает глаза, перекатывается на бок, утыкаясь дыханием куда-то в рëбра и перекидывая через его живот руку. До неуклюжего, наверняка неловкого прощания у них есть ещë несколько часов тишины. Несколько мгновений, когда можно дышать ровно и не думать о том, что и как нужно сказать – и нужно ли вообще. Следуя чужому примеру, Сяо прикрывает глаза и едва слышно вздыхает – не в чувствах, а просто так, чтобы выпустить скопившиеся в лëгких персики и лимоны. Несколько часов казались ерундой в сравнении с долгой разлукой, но им обоим будет чем заняться в неë. Потом. Сейчас – вода, рассвет и волосы.