Что такое личность?

      Шорох страниц разносился по комнате, смешиваясь с привычным белым шумом, неприятно давящим на неокрепший разум. Конечности подрагивали, но, вопреки мысленному приказу, не собирались двигаться. Он словно после общей анестезии ощущал свою плоть. Клон Созданный наукой человек — лишь под напором ледяных рук он смог сесть на кушетку. Тёмные глаза смиренно смотрели на своего творца, позволяя ему пользоваться своей оболочкой: без сопротивления, без сомнений и мыслей.       С трепетным вниманием чужие ладони обследовали созданное тело, без стеснения касаясь каждого участка плоти. В этом контрасте между благоговейным трепетом и холодным анализом обнажённая оболочка сохраняла невозмутимость. Разум, затуманенный миражами, оставался таким же бесстрастным, зная, что истинная цель этого осмотра – не восхищение, а оценка.       Тонкие пальцы легко скользили по нежной коже, огибая талию, что была тоньше, чем в его прошлом (нет). Тёмная кожа не имела тех шрамов, что были у учёного (рубец на лице — не шрам). Волосы были белоснежными не от седины (тёмные пряди на затылке - просто отблеск света).       Тёмные глаза — в них виднеется звёздный небосв... П-почему?... Почему на него глядят две бездны, холодные и пустые, как чёрные дыры, поглощающие всякий свет? Ни искры жизни, ни намека на звёзды. Как так получилось? В этих глазах должен гореть собственный огонь, которого у него самого никогда не было. А сейчас в этих хрусталах не было даже его пустынного неба. Неба, которым восхищалась его звезда. Неба, предназначенное только для неё. Неба, навеки потерявшее своё светило.       Даже сейчас он не мог увидеть в чужих глазах осколки своей звезды. Она умерла, забрав с собой всё до единого, не оставив ему ничего. Единственным, что получилось забрать, были лишь две чёрные дыры: глубокие, пустые и неосознанные.       Они смотрели сквозь учёного, ничего не ожидая, словно за ними лишь пустота, лишь бездонная тьма, лишь чёрная дыра... Нет. Всё верно. Это закономерно. Он ведь и сам был таким — до того, как в жизни появилась его звезда. Всё наладится… Когда-нибудь. Нужно лишь время. Неизмеримо много времени, чтобы это новое существо смогло создать свой собственный небосвод. Он должен быть иным. Не отражением своего создателя. Он должен научиться жить… Там, где Энди уже не мог.       Хриплый, надтреснутый смех учёного резал тишину лаборатории, отскакивая от голых, выщербленных стен. Этот звук не трогал душу разум созданного им существа. Энди, словно расколотый камень, рухнул на пол перед своим творением, лбом упёршись в его холодные, неподвижные колени. Он стиснул зубы, ощущая, как под веками собираются непрошенные слёзы. Шёпотом он твердит в пустоту: «Всё получится. Главное, что он жив. Он осознает себя. Он все поймёт. Просто нужно время. Больше времени.» Его голос дрожал, выдавая хрупкость надежды, висящей на тончайшей нити. В голове пульсировала только одна мысль: это его единственный шанс. Он должен вдохнуть в это существо жизнь, чего бы это ни стоило.       Истерика создателя отозвалась лёгкой, мимолетной болью в голове репликанта, словно резкий порыв ветра неожидано ударил по лицу. Чужое отчаяние лишь усиливало хаос, бушующий в сознании. Шум и гул не давали собрать мысли воедино. Перед глазами мелькали образы людей — до боли знакомых и в то же время совершенно чужих. Он улыбался им, плакал с ними, смеялся и спорил, но его очнувшееся сердце не меняло своего ритма, всё так же спокойно билось в неокрепшем теле. Картины кинолентой сменяли друг друга, показывая его жизнь. Пока он подобно кукле играл в этих стенах чужую роль, давно уже записанную на плёнку реальности.       Сцены беспорядочно сменяли друг друга, давно позабыв правильную последовательность эпизодов. Кадры чужой жизни мелькали перед глазами, воскрешая давно умерших героев. Вот мужчина, тёмные волосы которого были тронуты сединой, проходит мимо безвольного зрителя, заключённого в теле подростка. Ребяческая фигура, полная надежды, провожает взглядом сгорбленную спину своего единственного опекуна. Он уходит, бежит от собственного сына, от горькой ошибки, что всё ещё надеется на отцовский взгляд. Но мужчина безмолвно исчезает за дверью. Он знает, что произойдет дальше, знает и не боится, хотя тело дрожит. Знает, ведь это неизменный ритуал, такой же неизменный порядок, заставляющий это тело раз за разом ждать возвращение мужчины... Крик. Треск. Осколки. Знакомые звуки. Такие же он слышал, когда его заставляли очнуться в капсуле. Звуки, что пугают выданое ему для просмотра воспоминаний тело. Туман. Провал в чёрную бездну. Пустое вращение механизма. Щелчок. Смена плёнки. Новые воспоминания. Новые данные. Новая сцена.       Толпа лиц, шум, гам — всё чужое. Но почему эти ощущения так властно захватывают, заставляют кожей чувствовать чужой диссонанс? Голова раскалывается, а на языке – привкус горечи, хотя ни капли алкоголя не было выпито. Незнакомые люди, до противного резкие, поверхностные, живущие одним днём. Кажется, безумие подкралось незаметно, раз заставило его оказаться в этом хаосе. Всё вокруг — неправильно, чуждо. Его место не здесь, его ждет учёба, недочитанный параграф, зубрёжка, иначе он…       Тело предательски дрожит, на миг он теряет себя, растворяясь в чужом смятении. Чужие чувства, одновременно знакомые и неуловимые, заставляют сердце сжаться от ледяного прикосновения чужих рук. Белоснежная ладонь нежно ложится на чужой локоть, приглашая оболочку чужого разума последовать за собой.       Небольшая терраса, пропахшая табачным дымом и усеянная пустыми бутылками, встречает тишиной. Они просто стоят рядом, наслаждаясь покоем. Две оболочки, сотканные из чужой памяти, смотрят друг на друга, губы беззвучно шепчут слова. Неизвестные ему фразы не добирались до разума, расворяясь в слое пепла прошедших лет. Лишь голубые глаза, всё так же лучащиеся жизнью, притягивают взгляд. Холодное тепло окутывает его оболочку, заставляя руку невольно зарыться в чужих белоснежных локонах, обрамляющие прекрасное лицо напротив. Две сверкающие льдинки напоминали о доме, неосознанно заставляли изменить свои принципы, впустить в свою судьбу, поселиться в чужой жизни.       Туман заволок всё, непозволяя увидеть большее. Скрежет. Щелчок. Боль. Капля. Кровь. Смена плёнки. Чужая Моя надежда?       Ночная мгла окутывала маленький балкон, пряча в полумраке два силуэта. Он стоял позади, не желая отвлекать свою звезду от созерцания ночного мира. Его присутствие ощущалось лишь в нежных объятиях — руки, почти невидимые в темноте, обвивали чужую талию, ласково касаясь живота. Вместе они любовались звёздным небом, которое, надо полагать, свело их вместе.       Дни, проведённые вместе, казались самыми счастливыми за всё его существование, за всю его жизнь. Он больше не мог существовать в одиночестве, ему был необходим свет его звёздочки, его надежды, его единственной путеводной нити в этом тёмном мире.       Так почему же он не плачет, почему не чуствует ту боль, почему его не интересует чужая жизнь? ...Нет. Всё верно. Это закономерно. Он всё ещё живое существо, умеещее плакать и сострадать. Он знает, что такое печаль, а что отрада. Ему не обязательно чуствовать. Ему необходимо жить... Жить как научили, как показали... Другого просто не дано.       В сознании гулял глухой ветер, прогоняя мечущиеся мысли, словно свору крыс, не позволяя остаткам разума быть растерзаными ими. Пустота стала крохотным островком спасения от собственных мыслей, которые, перебивая друг друга, твердили о разном: то требовали следовать прошлому, то нашёптывали о цели его бытия. Разум будто разделился на множество поломанных файлов и поделил себя на моменты прошлого и диктующие его дальнейший путь события.       Треск. Осколки. Боль. Кровь. Плёнка в огне. Он всё знает. Все данные воспоминания приняты. Других вводных нет. Существет лишь один путь, лишь одна задача, лишь один вывод.       Белёсые стены кабинета всё так же давили со всех сторон, затуманивая взгляд ещё больше. Голова болела от фильма чужой своей жизни, в которой он был главным героем, не способным что-либо поменять.       Его тело неизменно сидело на кушетке, изредко подёргивая кончиками пальцев, стараясь уцепиться за ускользающую реальность. В ней его создатель наконец-то соизвоил перейти к первоначальной цели, не позволяющей его тусклой оболочке раствориться в блаженном покое, предназначенном для обработки полученной информации.       Пошатываясь, Энди не сразу смог подняться с грязного пола. Больше он не кричал, пытаясь дотянуться до небес, слёзы не омывали пустые глаза, а на окровавленных губах не проступала натянутая болью улыбка. Его сердце едва билось, пока истощённые голодом ладони цеплялись за бумаги, ранее разбросанные по кабинету в ожидании надежды. Испачканные и исчёрканные листы не содержали грандиозных гипотез или анализа ситуации, но имели для учёного большее значение, чем запечетление научного прорыва.       На истерзанных листах неаккуратно были набросаны несколько строчек с вопросами, которые необходимо задать субъекту. Его первый эксперимент должен быть волнительным, заставляющим вспомнить все те моменты его стараний, обязательно вызывающим у него эмоции, ведь это должно стать первым подверждением его успеха. Не создание жизни, а создание разума.       Но пульс Энди оставался ровным, а в голове всё так же билась остаточная боль от истереки. Все слёзы давно ичерпаны, а эмоции заблокираваны разумом, чтобы сохранить остатки здравомыслия в относительной целостности. Годы отчуждения оставили неизгладимый след. Вспышка прошлых чуств, что были уничтожены судьбой, стали слишком сильным ударам по его ослабевшему телу.       Ледяной взгляд учёного скользнул по объекту исследований. Он отчаянно пытался отогнать пробирающуюся к нему истину его собственных действий — своей нерациональности. Казалось, вся работа привела лишь к расщеплению его сознания, разрушению осктатков человечности.       Пустой взгляд напротив добивал, заставляя окончательно почувствовать свою никчёмность. Видеть в этом существе отражение самого себя было невыносимо. Невыносимо было осознавать, что он лжет самому себе. Он всё ещё цеплялся за надежду, отчаянно выискивая в чужих чертах лица хоть что-то незнакомое, хоть какой-то элемент совершенно иного человека... Тем не менее, нельзя отступать. Он жив, пока есть надежда... Нужно следовать плану... Необходимо продолжить эксперемент...       ... Да какой, к чёрту, эксперимент! Это же его точная копия. Идеальная подделка, облаченная в его собственную плоть. Пустой. Никчёмный. Имитация. Обман. Не его надежда, не его цель… Надо продолжать. Останавливаться нельзя. План выверен. Любое отклонение — непредсказуемые последствия. Надо продолжать. Вопросы… Нужно задать вопросы... Как же он устал…       Горло сдавливало тисками, пока Энди выдавливал из себя примитивные вопросы. Он больше не мог смотреть на результат своей ошибки. Единственное, чего ему хотелось сейчас — запереться в своих покоях, кричать, швырять вещи, делать всё, чтобы очнуться, снова поверить в свою ложь.       Взгляд учёного неизменно возвращался к скомканному листку. Энди не пытался прочесть написаное — он уже давно выучил каждое слово.       Чужие хриплые ответы не вызывали ничего: ни гнева, ни тоски. Экземпляр отвечал без задержек, без лжи и утайки. Он знал, как необходимо отвечать, но отвечал не как желал услышать создатель, а как было правильно. Хриплый от многолетнего молчания голос выдавал единственный верный ответ, следуя из выданного ему пути. У него не было других вариантов ответа: только ложь, которая сломала бы создателя ещё больше. Субъект не мог лгать, ведь это испортит эксперемент. Он отвечает словами создателя, чужой жизню, чужим мнением. Не своим — ведь это будет очередной ложью.       Последний вопрос, последние слова, последние буквы — Энди уносится прочь из кабинета, бросая всё, оставляя свою разрушенную надежду в одиночестве, с бумагами, с приборами и привычной пустотой. Учёный бежит, убегает от правды, от собственной лжи, от сломленной цели, от создания... От себя.