Поцелуй Иуды.

— Я вот одного не пойму — если бог есть, и бог милостив ко всем, то отчего умирают в муках женщины и дети? Отчего существуют неизлечимые болезни и войны? Мы опять сидим в моей общажной комнате. Почти уже ночь. Аргенти опять пришёл сюда под неведомым предлогом. Опять я сижу на неудобном стуле, а рядом расхаживает он и выдаёт все свои мысли. И опять у меня не поворачивается язык его выгнать. — Божественный замысел непостижим, — тихо отвечаю я, и Аргенти продолжает роптать на бога, не встречая никаких преград с моей стороны. Может, бог не милостив вовсе. Зачем было создавать мир и людей в нём? Бог создал человека по своему образу и подобию. Человек эгоистичен и корыстен. Значит ли это, что бог создал мир лишь из скуки? Так, просто понаблюдать за развитием судеб и посмеяться над горестями людей. Может, быть всемогущим невероятно тоскливо, и существует лишь одна отрада — наблюдать за немощными людьми. Был бы я богом, поступил бы я по-другому? Я высказываю свои мысли кроме последней, скорее случайно, бормочу себе их под нос. Аргенти тут же подскакивает, глядя мне в глаза. — Что ты сказал? — с придыханием переспрашивает он. — Бог эгоистичен и корыстен, — повторяюсь я. Аргенти хватает меня за руки, и с такой надеждой и радостью смотрит на меня, будто ещё чуть-чуть, и он кинется мне на шею, называя своим самым верным другом. — Ты! Ты такой же, как я! — восторженно говорит он. — Какой ещё? — Тоже безбожник! Мне на ум приходит недавний случай, точь-в-точь похожий на этот, только наоборот. Я щурю глаза, и коротко, лаконично говорю: — Что? — Ты тоже не веришь в бога! А я с недавних пор так согрешил, что верить мне никак нельзя, я… я… а, впрочем, неважно, — не похоже, чтобы последней фразой он решил распалить моё любопытство, наоборот, стушевался и затих. — Генти, ты в своём уме сейчас? — я прикладываю ему руку ко лбу. Жара нет. — Ты приходишь ко мне без предупреждения, мелешь какую-то чепуху, а потом кричишь, что ты безбожник, и ещё меня под это хочешь увязать, а я, к твоему сведению, в бога верую. У тебя всё хорошо? — я спрашиваю это как упрёк, но он, очевидно, воспринимает как искреннюю дружескую заботу. — Всё в порядке, да, конечно, — он хлопает глазами и учащенно дышит. Аргенти продолжает романтичным шёпотом, — Бутхилл… знаешь, ты, пожалуй, мой самый лучший друг за всю мою жизнь. Меня, кажется, никто так не понимал, как ты. Он смотрит мне в глаза самым невинным и чистым взглядом, какой только способен выдать. А потом резко припадает губами к моим кистям. Я тут же его отпихиваю и вскакиваю со стула. — Я тебе очень сочувствую, если ты решил во мне поискать своего лучшего друга. Пойди прочь, иначе я на тебя донесу. Аргенти трясёт. Он виновато смотрит на меня и уходит, спросив напоследок, может ли он прийти завтра. Я слишком зол, чтобы ответить ему. На руках чувствуется жжение, будто их опалили огнём. Мерзость. Возможно, стоит отложить хлопоты с семьёй, зажать Аргенти в углу и, наконец, дать ему возможность мне покаяться. Не могу спокойно жить. *** Спустя несколько дней Аргенти является ко мне. Опять. Слава богу, с ним приходит Сандэй. Я надеюсь, присутствие ещё одного священнослужителяя не даст Аргенти опять вести себя так странно. — Меня произвели в пастыри! — восклицает он с гордостью. Я рассаживаю гостей и наливаю им чая. Сандэй насмешливо хмыкает. — И что тут радоваться? Ты в форме митрополита был чем-то особенным, эдакой диковинкой. А сейчас что? Все в ризах ходят, вы с ними и сольётесь. — А я всё же считаю, что ризы мне страсть как пойдут, — мечтательно заявляет Аргенти. — О, я надеюсь, матушка уже в курсе о твоем повышении, и очень рада этой новости, — зло подшучиваю я над ним. Мы с Сандэем смеёмся. — Да что вы так злы, негодяи, — обижается новоявленный пастырь. — Я вообще постараюсь матушке на глаза не попадаться, покамест не пойдет слух. Мы просидели до вечера, болтая о всякой бытовой чепухе. Наконец, когда солнце уже подошло к закату, Сандэй встал и начал прощаться. — Пора, как говорится, и честь знать. Аргенти, ты не пойдешь к провалу, как уже сказал. а ты, Бутхилл? — Не знаю, может и подойду вскоре. Надо гостей сперва выпроводить, — с угрюмой иронией сказал я. Аргенти и ухом не повёл. Как только Сандэй вышел из комнаты и закрылась дверь, я повернулся к Аргенти. — Ну? — Чего? — удивился он. — Ты уходить собираешься? Аргенти запротивился, делая вид, что вообще не понимает, зачем ему уходить. Он быстро затараторил какую-то речь о негостеприимстве, упомянув содомский грех. Я поглядел в окно. Солнце уж зашло за горы, тонкой короной обрамляя верхушки хребтов. Я понял, что идти к провалу уже поздно, и тяжело упал на стул рядом с митрополиом… пастырем! Значит, придётся раскрыть тайну. — Ну? — Что опять «ну»? — всполыхнул Аргенти. Я понял, что напором из него слов не вытащить. Надо действовать мягко и деликатно, по возможности повторяя его манеры. В комнате воцарил полумрак. Удивительно, как быстро темнеет летом. Мы несколько минут сидели молча. — Слушай, ты извини меня уж, что я вчера тебя оттолкнул. Я ж не со зла, от неожиданности, понимаешь? — начинаю стелить я. Аргенти подаётся ко мне всем корпусом, зачарованно глядя на меня. От такого взгляда, наверное, любая дама в него влюбится. Становится даже приятно, как минимум, от самого факта, что на меня можно так смотреть. — Мне, конечно, приятно, что ты считаешь меня своим другом, даже не представляешь как, — бог ты мой, неужто я такое говорю, пусть и в ложь? Ай, да как я хорош в обмане! — Ты мне можешь открыться решительно во всём, что тебя волнует. Мальчишка робко улыбается. Я не могу его называть мужчиной, или хотя бы юношей, особенно сейчас. Я чувствую и вижу, что его психика сейчас крайне прозрачна, и мне достаточно всего одного слова или жеста, чтобы он выдал мне абсолютно все секреты, что лежат на душе. Я тянусь к нему и беру за руку. На его глазах блестят слезинки. Если его признание не будет стоить того, чтобы я пропустил встречу с семьёй и выслушал его слёзы, то, наверное, выпью яду. — Ты как дракон из средневековых легенд. С тобой просто рядом стоишь, уже жарко, а если полюбить, то вообще будто в кипятке умыться, — говорит он мне дрожащим голосом. Я молчу. Я предполагаю, что он клонит к любви к какой-нибудь девушке иной религии, но перебивать его не смею, вдруг опять скажу что-то не то. — Я страшно согрешил, когда влюбился, — и тут в моей голове начинает складываться картина, но я неверующе смотрю на Аргенти. Он сглатывает ком в горле и шепчет мне страшные слова. Вот так. Как снег на голову. Ну, достойная альтернатива пузырьку с ядом. Я пытаюсь найти в глазах Аргенти хоть каплю шутки, но он смотрит абсолютно серьёзно. Я отпускаю его руку, прикрываю глаза, и откидываюсь на спинку стула. Тяжело. Главное, сейчас опять не оттолкнуть его от себя, иначе получится противоречие своим же словам. — Ты шутишь, — бросаю я. — Никак нет. Я даже не посмею каяться за это, — он не думает о своих словах. Наверняка пьян вусмерть, или не в себе. Я встаю и прохаживаюсь по комнате. Надо открыть окно. Аргенти вскакивает вслед за мной. — Ты же никому не скажешь? — к нему вроде как вернулся рассудок, если когда-то тот и бывал в буйной голове. Он боится.       Аргенти не открыта одна страшная тайна. Люди всегда считают жертву повинной в своей беде. Если жену избил муж, то значит она была непослушной и спровоцировала. Если вор украл кошелёк у купца, значит купец недостаточно следил за своим богатством. Если в грешника влюбился мальчишка, значит грешник сам подтолкнул мальчишку на грех. А я ведь ненавижу мальчишку, и даже не думал толкать его на это. Кого-то другого, какую-то моложавую девушку — да, не скрываю, было. Но никак не Аргенти, который стоит напротив меня, и ему одновременно страшно от возможного наказания, и необычайно радостно от открытия своей души мне.       Моё счастье и удача в неведении Аргенти. Я подступаю к нему и прижимаю к стене. Грудь к груди, бедро к бедру. Он даже не сопротивляется. Если я сейчас достану пистолет и приставлю к его виску, то Аргенти не шелохнётся, продолжая стоять и идиотски улыбаться мне. Некоторые писатели используют для описания поцелуев слова «впиваться в губы». Это как нельзя лучше подходит к ситуации. Я искусываю его губы в кровь, чтобы ему было как можно больнее, но Аргенти и не чувствует, думая, что это искренняя ответная любовь с моей стороны. Меня будет терзать совесть за причинение телесной боли другому человеку, но это потом. Он целует меня в щёки, оставляя кровавые разводы на белой коже. Аргенти точно болен — не может человек так беззаветно отдаваться другому. Спустя некоторое время я отступаю. Он обезумевшими глазами смотрит на меня и утирает носовым платком кровоточащие губы. Радость его слышна даже в дыхании. Интересно, если я разобью ему голову об стену, он будет так же рад? — Теперь не скажу.       Он стал «жертвой». Теперь он тоже виновен. Я его решительно ненавижу. Я столько хлопотал, чтобы вызвать в нём зависть к себе и выработать ревность к полноценной семье, но вызвал только зависть к семье и выработал ревность ко мне. Я бы разглядел в нём это, если бы не вера в то, что в Аргенти есть следование хотя бы некоторым заветам Христа. Я сам виноват. Не стоило выпытывать у него покаяние. — Я с самой первой встречи, ещё тогда, в дверях церкви, к тебе что-то чувствовал. Знаешь, как я обрадовался, когда увидел тебя вновь? Ты мне стал как рассвет утренний, понимаешь? — выдыхает Аргенти, — Любишь ли ты меня в ответ?       Мне вдруг в голову приходит мысль. Над Аргенти даже и стараться не надо — вот он, стоит, облизывает губы, бери и мучай. — Даже не знаю, — я играю хитреца.       Аргенти подходит ко мне, берёт кисти и целует. Фаланга за фалангой, костяшка за костяшкой. Теперь и руки мои окрашены местами в красный.       Спустя время, сижу на стуле. Опять. Уже пастырь сидит напротив меня, на моей кровати. Мне не страшно то, что сейчас было. Я безбожник, хоть и соврал об этом Аргенти. Мне не страшны адские муки, а за грехи стыдно лишь из-за человеческой совести, никак не из-за угрозы страшного суда. Я не верую. Не потому что бог разочаровал меня, просто не верю, потому что предпочитаю полагаться на себя. И несмотря на это, я отчего-то чувствую себя словно бы крестом, который несут на плечах два мученика. Словно одна казнь на двоих.       А Аргенти свято верит, хоть и наврал мне про свою безбожность. Мы обманули друг друга. Я чувствую, что Аргенти тоже это понимает. Он стыдливо опускает глаза в пол, и прекрасно понимает, что во всём вина только его, потому как я не сделал ни шагу самостоятельно, лишь подчинился его желанию. За исступлением непременно следует боль и муки. Всегда. Нельзя не платить за счастье. У Аргенти вид, будто он проснулся с похмельем и сейчас выслушивает, что натворил во время попойки. А ведь любовь и впрямь порою пьянит. Мне ли не знать. — Смертный грех, противозаконный, — сдавленным голосом шепчет он. — Да. И если об этом кто-то узнает, то тебя разжалуют, не успев возвести в пастыри, и нас обоих заключат в камеру, — сухо говорю я.        Я вижу, как в нём борется вера в бога и вера в то, что я люблю его.