Твоё оружие — слово, ты не полезешь в бой

2015 год.

      Волосы Глеба растрепались по лицу, покрытому красными пятнами от давления. Большие губы налились кровью из-за чего увечились в размерах и приобрели красноватый оттенок, так и маня вновь опробовать их на вкус. Изумрудные глаза сводили с ума.       — Правда, ты помнишь? — переспрашивает и выводит из транса меня Голубин.       — Оо, да.. Да помню.       Светловолосый придвинулся ко мне, скатившись ещё сильнее по стене, положил голову мне на плечо.       — Расскажи.       — А ты не помнишь?       — Помню, — замялся Фараон, — но хочу услышать твою сторону.       — Ладно, — вздохнул я и приплетая свои пальцы с тонкими бледными Глеба, закрыл глаза и перенесся мысленно на полтора года назад.       — Это был конец 2013, если говорить про знакомство с тобой. Я тогда только начал находить себя в музыкальном плане. Ребята начали проводить вечеринки и тоже экспериментировали со звуком, чаще всего это были тусовки для своих, но иногда и к нам залетали интересные люди. Одним из них однажды стал Джонатан, он написал нам, что хочет прийти, пообщаться и прочая хуйня.       Как итог мы тогда распизделись с ним и договорились, что будем держать связь. Тогда я впервые услышал о тебе, но не придал значения.       На следующий день я мучался от ебейшего похмелья, но вновь уснуть не мог, приходилось лишь сидеть и тупить в ноут. Я решил поискать инфу о том чуваке о котором говорил ДжЭл. Понял, что уже видел что-то. Через время мы с ним списались, я сказал что хочу тоже работать с ним, ибо двигаться в одного тогда заебало.       Через месяц, в январе 2014, я тебе написал. Помню, что стремался, думал пошлёшь нахуй.       — Я тогда тоже хотел написать тебе, ибо с описания Джонатана — я понял, что было бы прикольно сделать что-то вместе, но боялся того же, — перебивает меня Глеб.       — Значит страха было во мне меньше, — шучу я, — Я помню, что у нас сразу с тобой завязался диалог. Знаешь, у меня кажется такого никогда не было, что вот малознакомый тебе человек, точнее вообще незнакомый, ты пишешь ему просто «Привет», а в итоге ваша переписка превращается в бурлящую реку. Только перед рассветом мой телефон утихал. Так было до апреля.       Хоть ты ещё и в первый день нашего знакомства предложил приехать в Москву, в гости, затусить и прочее, но меня что-то стопило. Хз, свои тараканы, да и с работы я не мог свалить в отгул даже на пару дней. Ты тогда помню, хотя бы раз в сутки присылал фотки что ты делаешь, мест где бы ты хотел затусить со мной или погулять, завлекая всё таки приехать.       Весной меня уволили из-за того, что я в очередной раз проспал работу, ебучие тусовки до утра. И как раз ты объявил, что через неделю приедешь — 1 апреля. Я помню, что перед приездом тебя и твоих ребят, мы с чуваками впервые за месяц нормально убрались в квартире.       Я предлагал встретить вас на Московском вокзале, но ты так и не ответил тогда во сколько вы прибудете, из-за этого я даже загнался в моменте.       Так что первая встреча у нас состоялась дома. Помню, что вписка началась как только вы переступили через порог.       — Я первый раз в жизни увидел, чтобы холодильник был полон, но в нём не было еды, а чисто бухло.       — Мы подготовились, я даже помню Федос угарал с меня тогда, ибо за сутки «до» мы «ограбили» ближайший «Спар». Говорил мол, что я никогда так даже к приходу девки не готовился.       Тусу саму, хоть убей не помню полностью, хотя помню, как увидел тебя. Заинтересованность, изучение, широко распахнутые глаза, прикушенная пухлая губа, растрепанные волосы. У остальных чуваков твоих на лицах была усталость и нестерпимое желание бросить кости на ближайшую мягкую поверхность, ты же застыл и потом оживился. Я же честно, сразу же провёл параллель с тем, что ты похож на самую горячую лали, которую я видел. И даже пошутил у себя в голове, что был бы ты тян, я бы... Ладно не важно.       — Чтобы ты? — недовольно хмыкнул Глеб куда-то мне в плечо.       — Однажды я тебе расскажу или покажу, наверное.       Помню, что мы пол ночи с тобой провели на балконе, много курили, не только сигареты, пили вино.       Ты тогда рассказал про отца и проблемы с ним, про свою девушку, про желания и цели. У тебя так горели глаза, когда ты начал говорить о музыке. Я понял, что ты правда живёшь ей, как и я.       Потом ты блевал. Я в миг протрезвел, когда ты перевесился через окно наружу, испугался. Нам потом соседка снизу полгода припоминала облёванный подоконник и стёкла. Я отвёл тебя обратно к ребятам после того, как ты опустошил желудок, тебя кто-то из них умыл, вроде Саня. Через время ты исчез, я заметил это и пошёл искать.       Обнаружил, что ты отрубился в моей комнате, помню, что подумал что и мне тоже пора спать и лёг рядом. Утром ты решил, что это и твоя комната, пока ты в Питере, я особо не сопротивлялся.       — О да, я помню, что ты мне всю неделю, что мы у вас были, шутил, что я тебя ночью насилую, хотя я просто пинался во сне немного, — вновь оживился Глеб, голос его стал куда бодрее, чем в начале диалога.       — Я, сука, ходил в синяках, ты даже пару раз мне двинул локтём по лицу. Знаешь ли, такое себе нежное пробуждение. Про то, что я иногда просыпался от того, что ты бормотал во сне невнятный бред, я вообще молчу.       Даже, когда после моих жалоб ребята предложили переселить тебя на диван к Сене — я отказался. Хз почему, наверное привык к разговорам перед сном о планах на будущее, мифологиях, оккультизме, да обо всём подряд. Ты мне как-то до шести утра задвигал тему про дуат и его концепцию, я думал ебнусь, если не усну и мечтал, чтобы ты успокоился.       Если не считать тусовок, самый яркий момент был, когда мы не предупредив никого, с утра пораньше съебались с тобой на «уделку», у обеих сели телефоны и Джонатан чуть не вызвал полицию, чтобы искать наши задницы с собаками.       Но в тот день, я почувствовал себя счастливым, будучи трезвым. Я доебывал продавцов тупыми вопросами, ты хотел купить какое-то дырявое пальто, которое воняло мёртвым дедом, я зачем-то спиздил тебе пластинку Высоцкого, которую ты раз десять потом чуть не разъебал, когда мы ехали в метро.       — Ты чуть не подрался с каким-то подростком, когда он подошёл стрельнуть сигарету.       — Он был бухим и вёл себя ебануто. В любом случае, я до сих пор часто вспоминаю этот день. Потом вы уехали, снова начались переписочные будни и месяцы. Благо мы начали тогда созваниваться по фейстайму, наверное, это скрасило те полгода.       — Я хотел бы остаться в том дне навечно, чтобы знаешь, он никогда не кончался и длился вечно. Чтоб без связи, лишних людей, просто гулять, идти куда глаза глядят с человеком, который тебе близок, — Глеб поднял голову с моего плеча.       — Зачем жить в прошлом, если можно его просто сохранить в голове и строить такое же приятное будущее? Каждый день можно сделать таким, если ты захочешь или даже лучше.       — Я хочу, — резко говорит Голубин и в его глазах появляется тот самый огонёк, кажется «морок» начинает сходить с него.       — Я тоже, но ты ведь понимаешь, что...       — Я всё понимаю, Артём! — кричит блондин.       — Так начинается. Повторюсь, давай обговорим всё что произошло за последние пару дней, как закончим тур, осталось немного, — я утыкаюсь в его волосы и перехожу на шепот, — и я прошу тебя не срывай концерты, особенно если причина лишь в нашей ситуации.       — Хорошо, я постараюсь — также тихо шепчет он, прикрывая глаза.       Мы просто сидим в тишине, насколько она возможна, ибо где-то вдали ебашит музыка. Концерт ещё не закончился, но судя по таймингам скоро подойдёт к концу. Спокойствие прерывает стук в дверь и крик Кота о том, что нам всё-таки надо выйти на сцену.

2024 год.

      Осень начинается с работы. Все песни записаны, некоторые даже сведены и готовы к выпуску. Пора готовить визуал и промо, но в голове последние пару недель лишь одна новость, что кажется стала гиперфиксом и крутится всё свободное время.       В середине августа до моего «информационного вакуума» дошла новость о том, что он примирился с Панком и они что-то готовят. Сначала хотел удивиться, что после всего говна между ними, они смогли примириться. Сам я последний раз разговаривал с Даней пару лет назад или около того, на каком-то мероприятии, тогда даже хорошим или нейтральным отношением к Глебу Фараоновичу даже не пахло, что же изменилось и кто переобулся — вопрос интересный.       Голубин видимо начал восстанавливать старые связи после затишья и это пугает. «Омега» вышла неплохой, но скандал в который меня втянули СМИ смог меня вывести из себя.       Меня итак ежедневно пугали мысли о том, что я вновь думаю о нём, хотя эти мысли я давно похоронил и старался пресекать на корню. Лишь раз в пару тройку лет я давал себе возможность высказаться, если спрашивали на интервью или текст в песню сам ложился. Хотя много таких песен было отправлено «в стол», потому что были слишком «кричащими», я не мог себе такого позволить выпустить.       За последние лет пять инфоповоды с Фарой, куда притягивали меня, появлялись ни раз, но режим «игнора» стоял на кнопке «вкл» перманентно. Но тут произошёл сбой системы, может быть из-за стресса от работы, ибо выпуск нового сингла, клипа, съёмки, которые полились словно из рога изобилия доставляли большую головную боль.       Я высказался в своём стиле.       Какие 20 лямов за рекламу букмекерской хуйни? Паблики ёбнулись, не иначе, и даже смешно что в этом списке «готовых» замарать репутацию таким коллабом с мусоркой стоят три выпускника «Молодой России».       При первом прослушивании «Омеги» я даже и не обратил внимание, что Голубин познал искусство нативной рекламы.       «Что же творится в твоей голове, Глеб?»       Восстановление старых связей, желание подзаработать чёрными методами и вечное затишье в социальных сетях. Явно что-то не так.       Даже спустя 7 лет, связь между нами оставалась сильной. Я не мог объяснить её природу, ведь как бы я не любил ту же Юлю, которую считаю своей родственной душой, с ней я такого не испытывал.       Это что-то выше чувств, это не они точно, тут нет любви и прочего, это просто ощущение. Всегда когда ему становилось морально хуёво — я чувствовал это, по наитию понимал, что делать с ним и разгонял демонов из башки, хоть иногда и делал это, доставляя ему боль.       Вторую половину 2017 и весь 2018 год я ощущал на постоянной основе эту тревожность, но тогда было понимание, что с ним. Он скучал, страдал, да и сам проявлялся — сообщениями и звонками с левых номеров, в алкогольном и наркотическом опьянении. Из-за него я сменил номера три точно тогда. Тогда все ощущения от того, что ему плохо смешались с моими, от чего я не отделял одного от другого. Со временем всё сошло на нет. Но последние лет пять раз в месяц точно Глеба штормит.       В отличии от меня Голубин не боялся «кричать» в своих песнях, что выпускал. В этом он был сильнее меня, он не мог сойти с пути, если решил чего-то или кого-то добиться. В этот раз страх овладел мной, а не им.       Я слишком принципиальный, если человек тебя предал один раз — он будет продолжать это делать. Он будет валяться у тебя в ногах, затапливать слезами, молиться и божиться, что такого больше не произойдет. Потом он будет резать себя, придумав у себя в голове «клятву на крови» и манипуляцию тем, что готов умереть за тебя. Дальше он словит передоз, оставив записку о том, что не может себя простить, его спасут, но человек никогда не остановится, если предал один раз.       Глеб предавал меня десятки раз. Хоть и с детства мне родители всегда говорили — посылать к чёрту предателей, ему я отдал своё сердце на съедение, ему единственному.       Каждый его релиз, хотя бы одна песня, была о нашем прошлом или его переживаниях. Я слушал каждую, чувствовал, что он не забудет никогда, что в какие бы отношения он не вступал, его будет держать лишь тот «наш дом», точнее квартира и всё что в ней происходило.       Сейчас ощущение иное. Это не тоска и ностальгия, это что-то другое с ним происходит, более разрушающее. Я чувствую, что серьёзно переживаю за него. Но ничего поделать с этим не могу и не буду.

***

      — Тём, ты в порядке? — сладкий голос Юли звучит где-то рядом. Глаза открыть сложно, ощущение, что я не спал восьмичасовым здоровым сном, а всю ночь пиздился с главным боссом в игре.       — Да, всё окей, — натянуто улыбаюсь, слегка приоткрыв глаза.       Блондинка лежит на моей груди и буравит своими зелёными глазами, словно пытаясь загипнотизировать. Всё-таки этот цвет глаз не зря зовут ведьминским, ведь плен в который я попадаю под их взором, доводит до мурашек.       — Ты во сне бормотал.       — Да и чего же я бормотал? — ухмыляюсь я и притягиваю Юлю к себе поближе, буквально вдавливая её в себя.       — Я не особо поняла, как-будто что-то страшное снилось. Просто удивилась, ты обычно спишь, как убитый.       — Не помню, что снилось и если это было что-то плохое, я не хочу даже думать об этом, — вновь натягиваю улыбку и зарываюсь лицом в белые волосы.       В ответ на это действие Юля поднимает свою голову и касается моих губ своими. Нежный утренний поцелуй, без капли страсти или желания, просто момент любви, один из многих.       Хочется раствориться в этом утре, провести весь день в кровати с женой, касаться бархатной кожи, ощущать себя в ней, в нашей любви, стать ещё ближе, хотя больше уже невозможно.       Но иногда наши хотелки не совпадают с реальностью, ведь находясь вместе со своей семьёй, судьбой, любовью в нашем доме — мыслями я далеко не здесь. Голова раскалывается от чувства, что вот-вот произойдёт что-то страшное, он стоит на грани или может быть я?

2015 год.

      Тур постепенно подходит к концу. Осталась лишь столица перед которой мы решили не ехать домой в родной Питер с ребятами, а остаться сразу в Москве, чтобы нормально «выдохнуть» и отдохнуть в течении двух дней.       Все чуваки разъехались по разным квартирам, кто кого смог вписать к себе. Джонатан ясно дал понять, что тур ушёл в минус по финансам, так что никто и не надеялся даже на хостел.       Вопрос о том, где останусь я даже не шёл, во время общего собрания после концерта в Пензе, Глеб ответил за меня, я лишь кивнул и пожал плечами. Остаться в квартире, которую снимают Глеб и Сеня с Саней, почему бы и нет.       После короткого разговора в туалете во время концерта, оба не договариваясь решили молчать на тему резкого поворота в нашей дружбе. Но отношения стали меняться, хоть и были незаметны для остальной команды.       Всю дорогу из последнего города, все 10 часов Голубин старался не отпускать мою руку, спрятанную между сидений. Когда он волшебным образом откопал плед, а точнее нагло спиздил и укрыл нас обеих, обе его руки обхватили мои пальцы крепче, стало удобнее. Он будто боялся отпустить их и держался, как за якорь, чтобы не уплыть в неведомом направлении.       Также стало больше взглядов от него, которые я стал ловить на себе, может быть они были всегда, но стал ощущать я их только сейчас. Он мог залипнуть в одну точку, в мою грудь, лицо, неважно и не отводить глаз, если я ловил его за этим занятием. Он будто что-то обдумывал.       Всегда когда его черепная коробка заполняется большим количеством мыслей, он делает две вещи: перестаёт моргать от чего взгляд становится стеклянным и закусывает губу.

***

      — Можешь кинуть это, — указал он на мою спортивную сумку с одеждой, — туда.       Мы оказались в его комнате. Ребята снимали дешёвую двушку на окраине. В одной из комнаты жили Сеня с Сашей, обосновав два отвратительных раздвижных дивана, которым кажется много лет. В другой освоился Глеб на кровати полуторке, стоявшей рядом со столом, на котором находится вся техника ребят, которая нужна для минимальной работы.       Кивнув, я сделал то, что попросил меня блондин.       — Артём... — он начинает нервничает, голос сразу становится более глухим, а глаза устремляются в пол, — можем ли мы поговорить всё-таки?       — О чём? — я понимаю о чём он ведёт речь, но всё же надеюсь отсрочить свой приговор.       — О том, что произошло неделю назад, — на одном дыхании проговаривает он, делая последний рывок.       — А смысл?       — Ты же сам говорил, что поговорим в Москве, вот я и решил...       — Глеб, я говорил, что если и поговорим, то после окончания тура, остался ещё один концерт, напоминаю.       — Да, но я думал, что раз мы всё равно в Москве, то может стоит обсудить... Ну ту ситуацию...       — Блять, Глеб, нет! Ты не можешь даже назвать вслух, то что произошло, но собрался это обсуждать. Сюр.       — Меня это всё тревожит, Тём, — отворачивается он к стене и садится на кровать.       — Меня тоже тревожит твоё состояние, просто я не хочу наломать дров вот и всё.       — То, что между нами произошло...       — Блять, Голубин, я иногда думаю, что ты реально тупой или недалёкий. Если хочешь поговорить, называй вещи своими именами, — в голову стреляет агрессия, я даже сам не понял, как разозлился на недобывшего друга, что сейчас сидит и тупит в стену с остекленевшим взглядом и ебучей закусанной губой.       Меня жёстко дизморалит вся эта попытка разговора, мысли о нём, которые меня кроют, догадки, что он что-то задумал и чувства от которых после пьяного поцелуя в отеле я не могу спрятаться. Притяжение дело едкое, особенно оно токсично, когда ты парень и тебя тянет к другому парню, смертельно, если он твой лучший друг.       Я сажусь на корточки между ног Глеба, дёргая его за кисти, чтобы он наконец-то перестал рассматривать всратый рисунок обоев позади меня.       В его взгляде страх, а глаза потихоньку наполняются слезами, либо из-за моих слов, либо из-за того, что его ебучая сетчатка высохла от залипания в стену.       — Повторяй за мной, — из горла вырывается вновь нечто злобное. Забавно, что даже наворачивающиеся слёзы Голубина, моя совесть не хочет сейчас воспринимать, момент слишком патовый, — Не ситуация, а поцелуй, причём три раза, два из которых ты попросил сам.       Раздаётся первый всхлип, он закрывает глаза, а совесть всё ещё молчит, ведь злость всё ещё на месте. Вся спесь спадает, будто бы попытка вывести меня на разговор и вся его задумка рушится.       — Вот видишь, а ты поговорить решил, — я откидываю его запястья и выпрямившись отхожу к стене, оглядывая с ног до головы Глеба.       Он вновь всхлипывает, потирая места запястий, где только что находились мои руки.       —Я... Я разочаровал его снова, — третий всхлип, по его бледному лицу начинает скатываться очередная слеза, — он был прав, я правда неспособный. Кому нужен такой...       — О чём ты вообще сейчас говоришь?       — Отец. Когда мне было шесть лет, я пошёл в первый класс, хотя мама настаивала о том, что я мог бы спокойно пойти в школу в следующем году, чтобы мог подольше побыть маленьким мальчиком, папа её переспорил.       Меня также рано отдали в футбол, мне не нравился спорт. Хотя в моменте, когда подрос, я горел им, потому что он... Отец внушил мне это, а я поверил.       С двенадцати он начал знакомить меня с дочками своих коллег или других знакомых, которые подходили бы нашему семейству по статусу. Я лишь противился, отнекивался и продолжал бегать за девчонками с параллели, потом из уличных компаний. Он делал вид, что закрывает на это глаза, но попытки сосватать продолжались, — опять всхлип, он вытирает рукавом нос.       — Я всё это знаю, но причём тут это, ты же...       — Притом, — перебивает меня Фараон, — я во всём его чек-листе «идеального наследника», — он делает «кавычки» в воздухе, — провалился.       Футболист из меня посредственный, вместо этого я пишу непотребщину или как он там говорил. Вместо пар езжу с тусовкой наркоманов, как он вас всех называет. Из дома ушёл, идеальную дочку его лучшего друга, умудрился променять... — последний всхлип срывается с его губ, после чего тело сотрясаются рыданиями.       Голубин не первый раз плачет при мне, такое было пару раз, но чтобы до уровня истерики — я вижу впервые.       Что мне нужно сделать? Обнять? Нет, какая-то хуйня пидорская, учитывая весь мой спитч «до». Сказать что-то? Но что? Я просто наблюдаю, обдумывая, что бы я хотел будучи на его месте.       — Глеб... — тихо произношу я, проверяя, слышит ли он меня.       Вместо этого он срывается с места и в доли секунды оказывается напротив, пригвоздив своим телом моё. На лице Голубина появляется злобный оскал. Учитывая его раскрасневшееся от истерики лицо, соплю, что норовит вот-вот вывалится из носа и дорожки слёз, что продолжают скатываться по щекам — хочется рассмеяться. Но понимая, что это лишь сильнее выведет его из себя, я поднимаю свои глаза.       — Чего?       — Нам. Надо. Забыть. О. Произошедшем, — это становится последней каплей,я не удерживаюсь и усмехаюсь.       — Ты. Можешь. Не. Делать. Паузы. После. Каждого. Слова. Просто у тебя ещё одновременно с этим такое лицо, — я начинаю смеяться вслух. Сам не осознавая от чего мне так весело.       Как и ожидалось, Глеб злится ещё сильнее. Он отходит от меня и вновь плюхается на кровать.       — Прости, эй, — я снова сажусь на корточки перед ним, его лица не видно из-за волос, что повисли, став ширмой отгородившей от остального мира, — просто ты смешной, когда злишься.       Не удержавшись от своего порыва, я обнимаю его торс, утыкаясь лицом куда-то в живот. Как бы блондин не вёл себя, чувство заботы и желания оберегать, превыше.       — Тём, давай правда сделаем вид, что всего, что произошло в Чебоксарах и Казани не было. Просто продолжим дружить и делать мясо, — голос Фары слегка успокоился и звучит гораздо увереннее.       Тут уже в ступоре оказываюсь я, но виду не подаю.       — Ты правда этого хочешь или просто бежишь от эмоций и чувств?       — Да, я не гей, Тём, — голос вновь начинает дрожать.       — Я тоже не гей.       — Тогда я думаю, что мы договорились?       — Если ты этого хочешь — да.       — А если не хочу всё таки?       Я не понимаю к чему ведёт Глеб, это заставляет меня оторваться от его тела и взглянуть на него.       — Запомни, я никогда не сделаю ничего против тебя. Я не буду тебя заставлять, манипулировать твоей кукухой и прочим, если ты скажешь «нет» — значит «нет».       — Спасибо.              — Да не за что.              — Я не гей.       — Да, я понял уже это, можешь не повторяться.              Я выпрямляюсь перед ним и протягиваю мизинец.       — Значит мир и дружба? — спрашиваю я.              Около 5 секунд он пялится на мой оттопыренный в примирительном жесте палец, а после обхватывает моё запястье и дёргает меня на себя. Мы падаем на кровать, а я оказываюсь прижатым к телу Глеба.       — Когда-нибудь я ебнусь в твоём биполярном поведении, — шепчу я, утыкаясь ему в шею.