Глава 14. Артём.
9 мая 2025 г., 19:13
2024 год.
В комнате было душно — пахло алкоголем и потом. Мы почти не разговаривали, ведь слова были не нужны. Только дыхание, только губы. Целоваться с Глебом спустя столько лет, сминать эти пухлые губы, ощущать позабытый запах, было, как тонуть — глубоко, медленно и безвозвратно. Но Голубин не выдержал, его тело обмякло, а руки ослабли, кажется, алкоголь взял вверх, и он уснул. Я замер, не понимая, что делать дальше. Будить его, когда он в пьяном отрубе — бессмысленно, это я понял ещё 10 лет назад. Я держал его голову в ладонях, сам я не дышал. Понял одно — оставаться нельзя. Я встал с места, поправил одеяло, снова посмотрел на него — в последний раз. Блондин сладко спал, раскрыв рот, впав в какую-то детскую, бессильную фазу. Он даже сейчас выглядел слишком молодым, не тем, кого хотелось ненавидеть. Тихо прикрыв глаза, отвернулся. Это невозможно, я не могу уйти, но нужно. Нужно взять собрать все силы и выйти отсюда, оставив его в прошлом, там, где он и был все эти годы. Написав короткую записку и достав из своего рюкзака блистер с обезболом, я положил их к бутылке воды на тумбочке, а после вышел, не оглядываясь. Лишь только, когда двери лифта закрылись за спиной, я позволил себе сжать зубы, чтобы не взвыть. В голове среди мусора под названием «Нужно вернуться, лечь рядом», лишь одна здравая мысль: дистанцироваться, скрыться в привычной среде, нужно ехать домой и забыть. Достав из заднего кармана штанов телефон, я вызвал такси. Людей у входа в отель не было, а сам Петербург начинал тускнеть — небо стягивало серой вуалью, улицы выдыхались, как после долгой бессонной ночи, от Невы тянуло влагой, даже сигарету не получалось подкурить с первого раза. Спустя несколько минут машина подъехала, я сел на заднее сиденье, по привычке не здороваясь, на что водитель бросил взгляд в зеркало, но ничего не сказал. И слава богу. Город за окном плыл в отражениях фар и случайных витрин. Проезжая спальные районы, улицы, по которым когда-то мы с зеленоглазыми бегали от дождя, теперь казались чужими, пластиковыми. Я провалился в себя, пока такси выезжало за пределы города. Дом, построенный когда-то на остатки старых гонораров, встречал лишь тишиной и тусклым светом в одном из окон. Я вышел, бросил короткое «спасибо» водителю, захлопнул дверь и замер. На крыльце в моём свитере и с мокрыми волосами стояла Юля. Она держала в руке кружку с чаем и молча смотрела на меня, так, как умеют смотреть только те, кто многое понял, но не всё принял, как бы не утверждал в обратном. — Ты не ночевал дома, — тихо сказала она, я лишь кивнул. — Я не думаю, что встреча с Панком могла задержаться до рассвета, — я посмотрел в землю, потом — мимо жены и только в самом конце на неё. — Я был не совсем с Панком, — блондинка ничего не ответила, только развернулась и зашла внутрь, оставив дверь открытой. Я остался стоять на крыльце, слушая, как в доме скрипят половицы, как-будто жизнь продолжалась. Дом встретил тёплым светом кухни и запахом ромашкового чая. Сняв куртку, повесил на крючок у двери и прошёл вглубь — всё такое знакомое, всё — настоящее, только сам я, теперь ощущаю себя так, будто остался снаружи, после произошедшего. Юля стояла у плиты, не оборачиваясь. — Я оставила тебе суп, — сказала она спокойно, — Остыл, конечно. Но можешь подогреть. — Спасибо. Я взял кружку, налил себе воды из фильтра, сделал пару глотков, ибо горло пересохло, как будто накануне я выкурил целый блок. Зеленоглазая наконец повернулась, встала напротив, прислонившись к столу, с той же кружкой в руках. — Где ты был? — Виделся с Даней. Мы просто… ну, поболтали. Про старое, про музыку, он отказался помогать с квартирой, чтобы Голубин успокоился. А потом... позвонил сам Глеб, пьяный в стельку, я отвёз его в отель и поехал домой к тебе. Пауза. Она не отводила взгляда. — Он в Питере? Он знал что ты тоже поедешь в город? — Да, то есть нет, это случайность. Думаю, он узнал от Дани или просто… совпадение. Я не знаю, кстати про квартиру мне ничего не сказал, он языком едва волочил, — уточняю я, прекрасно понимая, что, увидев блондина у меня у самого вылетели все мысли о многострадальной недвижимости. Юля кивнула, очень медленно. — И ты не остался с ним? — Как видишь нет, — ответил я, чуть слишком быстро. — Ясно, — она поставила кружку на стол, развернулась, сделала пару шагов, остановилась у двери в нашу спальню. — Он тебе всё ещё дорог? Стена тишина выросла, между нами. — Не знаю, — сказал я наконец, — Наверное да, ты сама говорила, что он моё прошлое и он часть меня самого. — Надеюсь между вами ничего не было? — Нет, не было, я довёл его до номера, и он уснул, он даже не вспомнит утром, как оказался в кровати, — слукавил я. Юля медленно кивнула, не глядя на меня. — Ложись спать, завтра будет новый день, тогда и поговорим, — она вышла из кухни, оставив меня наедине с полумраком, своим отражением в окне и ложью, что прозвучала из моего рта. Внутри неспокойно, будто что-то скребётся, не рвётся наружу — просто напоминает, что оно есть, что не ушло. Мои чувства к Глебу никогда не засыпали, а сейчас они росли с каждой секундой больше и больше, из-за чего мне хотелось просто убиться. Убиться из-за неправильности всего происходящего, из-за первой лжи своей жене, убиться из-за того, что я, как идиот всё ещё скучаю и люблю. Люблю его. Люблю спустя столько лет. Люблю всё сильнее и сильнее. По щеке скатилась предательская слеза.2015 год.
Я проснулся первым. Редкость — обычно Голубин громко дышал мне в ухо, будил движениями, шептал что-то во сне, а потом делал вид, будто не помнит. Но сейчас — тишина. Промозглое московское утро, чужая квартира, от нас двоих пахло каким-то приторным гелем для душа, который мы спиздили у Даниэля. Блондин рядом, спал на животе, наполовину накрытый пледом. Воротник его футболки, которую он накинул на себя после душа, сполз, оголив плечо. В голове возникло глупое навязчивое желание потрогать его, поцеловать, ткнуться лбом между лопаток, но я притормозил, решив просто наслаждаться видом, что открылся мне. — Ты хотел этого? — едва слышно прошептал я, вспоминая события вечера. Как Глеб встал на колени, как губы дрожали, как руки были неуверенными, а голос — слишком взрослым для его возраста. Вспоминая, как сам дрожал изнутри. Не потому, что не хотел — потому что боялся разрушить что-то тонкое, хрупкое. Но он настоял, а я позволил. А теперь лежал и чувствовал: между нами, всё перестроилось. Не было «просто ещё одного шага», случилась новая точка невозврата. Вдруг за окном загудела машина, где-то хлопнула дверь, я оторвался от Глеба и сразу же в голове мысли загудели, как бесконечный рой пчёл. Накинув худи, направился на кухню, где поставил чайник на плиту. Парней в квартире не было, видимо, они ещё не вернулись с тусовки. Сев на подоконник, я подкурил сигарету. Ты реально влюбился, дурак. В пацана, которому всего 19. В ребёнка, который бросил всё и сбежал за тобой. В того, кого тебе следовало бы защитить, а не впутывать в это всё. Я выдохнул, провёл рукой по лицу. Из чайника повалил пар, и в этот момент в дверном проёме появился Глеб — растрёпанный, босой и с помятым лицом. — Утро, — сказал он и зевнул, по сладкому сонно, захотелось сразу же обнять его, что я и сделал, выкинув бычок в форточку и спрыгнув с подоконника. — Доброе, — тихо прошептал я, утыкаясь ему в грудь. — Всё хорошо? — Нет, — честно сказал я, — Но это хуйня. Я знал: ничего уже не будет просто, до меня только сейчас дошло во что мы ввязались, но дороги назад не было, я уже влюбился. Глеб был рядом и этого было достаточно. Пока что.***
— Вы уверены, что не хотите остаться на пару дней? — голос Даниэля в трубке был нейтральным, но в нём слышалось что-то большее. Скрытый сканер, как у тех, кто привык замечать, когда артисты врут. Я смотрел в окно такси. За стеклом — Москва, шумная, глухая, будто и не замечала, что внутри меня всё дрожит после одной ночи. Глеб спал на моём плече, в наушниках. Сбежать из квартиры самостоятельно, без глупого охранника рядом, без назойливого менеджера, было отличной идеей и спасибо похмелью Даниэля, которой не стал ебать мозг на эту тему. — Нет, нам надо домой, Даня если захотел, пусть остаётся на пару дней у вас, но для нас с Глебом тут всё слишком... — я замялся, — громко. — Понял, — сказал Даниэль и на секунду притих, — Глеб в порядке? — Да, но он устал после концерта, после родителей, ты видел сам. — Видел и видел, как он на тебя смотрел, — голос Даниэля стал тише, а тон напоминал тот самый, когда Ливингстон решал поебать мозги и поиграть в самого мудрого, — Слушай, Артём, я не лезу, просто обдумал, то что ты вчера мне рассказал. Ты взрослый человек, он тоже почти, но ты понимаешь, что это не просто? Я закрыл глаза, сделал вдох, потом выдох. — Я знаю, что делаю. — А он? — тихо переспросил ДжейЭл, — Он тоже знает? Напоминаю просто, ты сам знаешь какой он. Молчание. За окном мелькнуло здание вокзала, я почувствовал, как Голубин чуть плотнее прижался щекой к моему плечу. — Думаю, да, — ответил я наконец, — Мы справимся. — Ладно, — смиренно выдохнул Джонатан, — Надеюсь. — Спасибо. — Береги его, Тём. — Берегу, — почти шёпотом сказал я. Связь оборвалась, убрав телефон, я снова посмотрел на спящего блондина и впервые за долгое время понял: я теперь не один. По-настоящему не один и это пугало куда сильнее, чем любой концерт, отец Глеба или крики толпы. Нас ждал Петербург, наша квартира на окраине и новая жизнь, в которой слово «мы» больше не звучит абстрактно.***
В итоге конец 2015 года стал лучшим временем. Настолько простым, что почти смешно. Как будто жизнь вдруг включила смягчающий фильтр, и всё стало правильным — без надрывов, без подковырок, без паранойи. Просто утро. Просто вечер. Просто мы. Питер за окном дышал дождями, на подоконнике привычная чашка с окурками, а на кухонном столе — неизменный хаос из картонных коробок от пиццы. После возвращения Даня также ютился в гостиной, но со временем перестал жаловаться на наши громкие разговоры и не только по ночам. Глеб продолжал бесконечно что-то печатать в ноутбуке, сочинять, работать над демками, я как мог ему помогал. Он тогда часто говорил, что пишет про меня, что все его песни о любви посвящены мне, за что получал традиционный поцелуй в лоб от меня. Иногда он мыл за собой кружки, ворчал, когда я забирал одеяло, гладил меня по голове, когда я приходил поздно с работы, учился варить кофе в турке, хотя получалось хреново. В моменты, когда его моральное состояние снова падало на дно, он обнимал меня, целовал меня в шею и говорил: — Я дома, да? А я отвечал вечное: — Да, Глеб. Ты дома. Иногда я смотрел на него, когда он не видел, как он рассматривает что-то в ноутбуке, дёргает ругами в воздухе, когда напевает что-то, как засыпает на моей груди, будто это — единственное безопасное место в мире для него. Я не верил своему счастью, что это чудо полностью моё, то, что он выбрал меня. Наверное, так и должно быть? Без ссор. Без проблем. Просто — быть рядом. Но я прекрасно понимал, что всё это не может длиться вечно. Но сейчас мы были счастливы, не эйфорично, не по-детски, а просто счастливы. Время с Голубиным было как река, которая просто течёт, и тебе не нужно ничего делать, чтобы держаться на плаву, всё было легко, без усилий — не потому, что не было трудностей, а потому что мы оба знали, что мы нужны друг другу. Мы не пытались быть кем-то другим, мы были собой — а этого, как оказалось, было достаточно. Начало зимы мы часто проводили на студии вдвоём, хотя иногда к нам присоединялись ребята. Это был отдельный мир, где существовали только мы и музыка. Мы просто сидели, сочиняли что-то, смеялись, записывали и доделывали альбом, и он писался иначе, чем наш первый совместный дроп. «Плакшери» был важнее, потому что в текста и музыку мы оба вложили душу, нас. — Я тебя не отпущу, Тём, — однажды сказал он, причём так серьёзно, что я даже немного вздрогнул, — Даже если альбом провалится, с музыкой в итоге у нас не выйдет, мы всё равно будем вместе. Неважно, что будет дальше, нас никогда ничего и никто не разлучит. Мы не строили никаких ожиданий, просто жили, у нас не было страха перед тем, что когда-то всё закончится. Мы были здесь и сейчас — и этого было достаточно. По ночам мы возвращались домой, когда Даня уже спал, и садились на кухне: курили, смеялись или просто говорили о том, как этот мир не подходит для нас, и как мы ловко находим для себя место, где нам никто не мешает. Он пил противный кофе, я курил, а за окном алел рассвет. В такие моменты я понимал, что нет ничего важнее, чем это. Его руки, его голос и наше творчество — всё это было одновременно и реальностью, и мечтой. Я любил его так, как никогда не любил никого и это было проще, чем я мог себе представить. Январь 2016 года стал поворотным моментом для нас обоих. Альбом наконец-то вышел, и, как мы и надеялись, люди приняли его тепло. Но несмотря на успех, это всё равно было для блондина не совсем то, чего он ожидал. Внутри него всё ещё сидела эта пустота, этот шум в голове, который не давал ему покоя и я видел это. Голубин не был в полной депрессии, но мне казалось, что он просто не знал, что делать с собой. Слава, успех — это всё его пугало больше, чем радовало. Он пытался всё это вытолкнуть наружу через музыку, но я видел, как он терял себя, уходя в работу, пытаясь стать тем, кем его ожидали видеть. Одним утром он зашёл в комнату, стоя в дверях с каким-то странным выражением лица. — Тём, мне нужно тебе кое-что сказать, — начал он, я отложил телефон и посмотрел ему в глаза. — Что случилось? — Я собираюсь поехать в тур, сольный, — сердце ёкнуло от его фразы. — Глеб... — я сделал шаг к нему, но он отступил. — Мне нужно. Я понимаю, что дома классно, в мае планируется тур Янг Раши и все дела, но я поговорил с Даниэлем и мы решили, что это мой шанс, от меня этого ждут, понимаешь? Я молчал, внутри меня было два чувства. С одной стороны, я гордился им, что он хочет развиваться, но с другой стороны, я понимал, что это может быть для него пока слишком. Одно дело, когда мы большой компанией ездили по России в прошлом году, другое, когда сольник. — Ты не думаешь, что это слишком рано? — сказал я, пытаясь сдержать тревогу в голосе. — Я не ребёнок, Тём, я справлюсь, тем более со мной поедут пацаны, чтобы помочь, я буду ни один. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, Глеб, если говорить честно. Но зеленоглазый всё-таки настоял на своём. Он принял решение. Я видел, как он готовится, как собирает свои вещи, собирает чемодан. Он был настроен решительно, и его глаза горели, но внутри меня росло чувство беспокойства, которое я никак не мог заглушить. В эти дни я почти не мог заснуть. Он не был тем же Глебом, который уверенно шептал по ночам, что хочет меня, на что обычно получал отказ, ввиду моего страха продолжить наш постельный опыт. Этот Глеб был другой — от былой уверенности не осталось и следа, он словно пытался скрыться, отдалиться. Мне кажется этот тур — это его способ убежать от себя, от нас. Прощание на вокзале было не таким, как я себе его представлял, блондин был сдержан, что необычно, на доли секунды мне даже показалось, что он не собирается возвращаться, хотя он сказал, что вернётся, куда денется. Он обещал. С каждым днём мне становилось всё грустнее находится в квартире, стало слишком тихо, слишком пусто. Тот же Даня уехал вместе с ним, я просто бродил по нашему дому и мне не хватало его. Я каждый день проверял его соцсети, лайкал фотографии, смотрел видео с концертов. И хотя я гордился им, не мог не чувствовать, как тяжело мне было быть вдали. Первые пару городов Фара часто мне звонил, всё время писал, я будто вернулся в наше лето, которое мы провели полностью в переписке друг с другом. Голубин любил скинуть неоднозначное селфи из кровати, подначивал, заигрывал, и пытался вывести меня на эмоции, а я по-глупому подавался его играм. Но со временем этого становилось мало, ибо спустя ещё пару концертов он уже звонил раз в сутки и каждый раз разговор был таким, как будто между нами выросла невидимая стена. Он говорил, что всё в порядке, что тур идёт отлично, что ему нравится быть на сцене и чувствовать поддержку фанатов. Но я не мог не заметить, как его голос звучал напряжённо. Его сообщения стали реже, и даже когда мы общались, мне не хватало его прежней лёгкости. Я часто сидел в квартире, слушал его треки и пытался понять, что происходит. Всё это время мне казалось, что я должен был быть рядом с ним, но что-то в его поведении стало мне чуждым всего за пару недель? Когда я был один, я иногда не мог оторваться от мыслей о нём. Как он? Всё ли в порядке? Когда он вернётся? Я старался не думать об этом слишком много, но, зная, что он далеко, я не мог отключить эти мысли. Мне нужно было оставить его в покое, дать ему пространство. Я продолжал работать, готовиться к своим концертам, но мне не хотелось ничего другого, как вернуться домой и увидеть его снова, и в то же время я боялся того, что произойдёт после его возвращения. Я не знал, что именно заставляло меня переживать, но как-то вечером я открыл соцсети, и прямо в ленте мне попалась фотография. Это была не просто фотка с очередной фанаткой. На фотографии был Глеб, сидящий рядом со своей бывшей девушкой Наташей, с которой я был знаком лично. Внутри меня что-то перевернулось, я никогда не понимал почему люди ревнуют друг к другу, ведь они не вещи, чтобы кому-то принадлежать, но тут нахлынуло осознание. Схватив мобильный телефон, я попробовал ему дозвониться, но он сбросил, тогда я зашёл в мессенджер. Депо: Как дела в туре?))))) Глеб: всё ок, я сбросил, думал ближе к ночи тебе набрать всё рассказать, пока занят Депо: Я даже могу угадать чем ты занят)) Глеб: ? В ответ на знак вопроса я ему отправляю скрин той самой фотографии. Глеб: и? Депо: Хуи Ответ пришёл быстро, очень быстро, я знал, что он будет защищаться. Глеб: тём, она просто подруга, мы остались с ней в нормальных отношениях, вот и всё Депо: Просто оч интересно, как она из Москвы телепортировалась к тебе в тур?)) Глеб: она помогает тут с мерчем Депо: Почему ты мне не сказал? Глеб: потому что не видел смысла Депо: Пон. Глеб: тём, ты что, серьезно? мы просто сделали фото, ничего больше. Я уже не мог остановиться, внутри меня всё взрывалось. Я знал, что это было глупо — ревновать, особенно по такой ерунде, но почему я не мог просто закрыть глаза на это? Депо: Мой любимый вопрос: ты тупой или глупый? Не понимаешь? Как я должен реагировать на фотку с твоей бывшей? Ты даже не думаешь о том, как я себя чувствую))) Ответа не было. Я видел, как он был в сети, но молчал. Это меня угнетало. Я почувствовал, как мой гнев превращается в отчаяние. Я решил, что это предел. Депо: Иди нахуй, Голубин. Я открыл настройки его профиля и без раздумий заблокировал его. Пусть всё закончится. Пусть всё исчезнет, это единственное, что я сейчас хочу. Через мгновение телефон начал вибрировать, это звонил он, я сбросил около 7 вызовов, а после пришло обычное смс. Лали: Я не хотел тебя обидеть. Прости, возьми трубку, прошу. Чувствуя лёгкую дрожь в руках от того, что только что произошло, я посмотрел на экран с сообщением и ощутил, как напряжение, накопившееся за последнее время, прорвалось в один момент, как пружина, что слишком долго была натянута. Это не был обычный бытовой конфликт, это была первая ссора. Я не знал, что именно заставило меня так резко нажать на кнопку «Заблокировать». Может, это была излишняя ревность, может, собственные страхи и переживания, а может, просто отчаяние. Я закрыл глаза, слушая, как проносятся машины за окном. В голове стоял какой-то мутный туман. Всё, что я чувствовал, казалось почти физическим – тяжёлым, как камень. В голове боролось две мысли: что я веду себя, как ревнивая девочка-истеричка в пубертате и то, что я правильно сделал, я обозначил свои личные границы в отношениях. Хочется быть сильным, взять себя в руки, но не получается, не в этой ситуации, не с этим грузом, который придавил мои на плечи. Я знал, что эту ночь я проведу в бессоннице, бесконечно ворочаясь, без привычного «Сладких снов, Тём <3» и что завтра будет разговор, но он будет непривычным, совершенно другим. Но сейчас, в этот момент, я просто стоял в пустой комнате, сжимая руки в кулаки, пытаясь скрыть от самого себя свои чувства. Я подошёл к окну и открыл его, комната сразу наполнилась холодным воздухом. Я прислонился к подоконнику, пытаясь отдышаться и заглушить ту тревогу, которая сжала меня изнутри. В моменте показалось, что я успокоился, и как раз в этот момент раздался ещё один звонок. Тот самый звонок, который я так не хотел слышать. Это был снова он. Сердце вновь немного подпрыгнуло, но я тут же сжал пальцы в кулак, словно пытаясь удержать себя от того, чтобы не сорваться. Хотелось ответить, сказать всё о чём я молчал, сказать, как сильно скучаю, что хочу бросить все свои дела и приехать к нему. Но нет. Я не мог. Я взял телефон, колебался секунду, и сбросил вызов, но блондин не успокоился и продолжил названивать. Мне было тяжело, но в глубине души я знал: если я отвечу, мы ещё сильнее поссоримся. Я наговорю сгоряча всякого после чего, придётся долго примиряться. В голове прокручивались мысли, что Голубин не понимает, что я не могу разговаривать сейчас, не понимает, почему я сбрасываю. Ещё один звонок. Я снова сжал пальцы, ещё крепче, и снова сбросил. Телефон замолчал, и я снова вернулся к окну. Я почувствовал, как пустота проникает в каждую клеточку тела, а сердце продолжает биться всё быстрее и быстрее, как будто оно на самом деле было готово вырваться из груди. — Так надо собраться, — открыв галерею телефона, я нашёл афишу с городами тура Глеба, узнав, где будет проходить следующий концерт, я написал сообщение Панку. Депо: Я приеду в Брянск, не говори Глебу только, хочу сюрприз захуярить) Панк: ты уверен? Депо: А чё? Панк: да тут, лучше сча наберу, расскажу.
