Глава 15. Глеб.
18 мая 2025 г., 18:50
2016 год.
Я не помню, в какой именно момент это началось — может, в один из тех дней, когда я проснулся раньше. Артём спал на боку, уткнувшись в моё плечо, дышал ровно и спокойно, а я полюбовавшись им пару минут, отвернулся и уставился в потолок, будто там были ответы на все вопросы. У нас всё было хорошо. Даже слишком хорошо. Мы вместе писали, ели, спали. Вместе встречали рассветы на нашей кухне и вечерние дожди, спрятавшись под одним одеялом. Артём был настоящим, живым и моим. Но меня начинало крыть. Я стал просыпаться среди ночи с чувством, будто задыхаюсь. Голоса в голове: «Ты не заслуживаешь этого». «Он всё равно уйдёт, а ты останешься ни с чем». «Ты никем не станешь, если останешься, тебе нужно двигаться вперёд». И самое ужасное — я верил. Я верил этим голосам больше, чем собственному отражению. Когда я сказал Артёму про тур, он сначала просто замолчал. Смотрел на меня, будто пытается понять, серьёзно ли я. Он утверждал, что ещё слишком рано, что я ещё сильнее разобью себя, просил подождать, чтобы он мог поехать со мной. Мне не хотелось отвечать, что я уже разбит давно, что когда я вижу, как он смотрит на меня с любовью, мне хочется сбежать, потому что я не умею принимать это, потому что я себя ненавижу больше, чем кто-либо другой и боюсь, что однажды он это поймёт. Первое время тура всё было почти идеально, созвоны и сообщения каждый день. Он показывал мне свои наработки, а я скидывал по привычке ему свои фотки: обычные селфи, в одежде, без, с подтекстом, который понял бы любой. — Ты невозможный, — смеялся Артём, — как ребёнок, блин. Но я слышал в голосе, что ему это нравилось, замечал, как он затихал, когда я шептал в трубку то, что думал не скажу никогда. Но чем дольше шёл тур, тем больше мне становилось хуже: бесконечные города, тусовки, новые лица, вечная тревога. Люди, которые смотрели на меня, как на бога, а я внутри чувствовал себя пустым. В один из дней ко мне подошёл Даниэль и сказал, что прибыла подмога из столицы, помогать продавать мерч и прочее, имени он не назвал, но сказал, что скоро сам увижу этого человека. Я даже не сразу понял, что это она. На заднем входе в клуб, когда мы только разгружали аппаратуру, среди местных ребят, суетящихся волонтёров и какого-то левого народа стояла она — в кожанке, как и тогда. Наташа. Бывшая, которая видимо сорвалась из Москвы в Калининград, как только узнала о туре. Она по-настоящему раньше любила меня, но ответить тем же я ей не мог. Кажется наши отношения были не год назад, а вечность назад, я помню, что в ВК до сих пор висят непрочитанные сообщения от неё, когда она всё лето 2015 — пыталась всё вернуть, жаль я мудак. Девушка поджала губы в улыбке и подошла. — Привет, Глеб, — голос тот же, чуть насмешливый, чуть тёплый, — Узнаёшь? — Эм…Ты... чего ты тут? — Через общих знакомых, узнала что, ты в туре, написала Джею нужна ли помощь, он сказал да, решила подтянуться, ты же не против? Мне бы сказать: против. Но сил разбираться ещё и с этим всем — не было. Я чувствовал, что рушусь, и не понимал, как собрать себя обратно. Наташа же выглядела как что-то знакомое, как что-то простое, несложное, в отличие от всего происходящего. — Ладно, — выдохнул я. Она влилась быстро: бегала с какими-то бумажками, что ей всучил Ливингстон, раскладывала мерч, держала под рукой аптечку, всегда была где-то рядом. Иногда я ловил на себе её взгляд, тот, что читается без слов. — Ты изменился, — сказала она как-то вечером, когда мы курили у отеля. — В лучшую сторону? — попытался пошутить я. — Во взрослую. — Это плохо или хорошо? — я скривился. — Это просто факт, — усмехнулась она, выдыхая дым, — Хотя ты всё такой же потерянный. Она смотрела на меня с каким-то сочувствием, которое мне было ненавистно. Я промолчал, потому что она, как всегда, попала в точку. Наташа сразу поняла, что я уже занят и все её попытки снова сблизится, бысмысленны. От Дани она узнала, что это кто-то на расстоянии и кто-то из Питера, но имени этого человека ни я, ни Бумагин, ни Джей так и не сказали, как бы она не пыталась это выведать. Иногда мы созванивались с Тёмой днём, и Наташа специально выходила из комнаты, не потому что я просил, а просто... понимала, а иногда — оставалась, слушала, как я смеюсь и говорю: «Скоро вернусь, обещаю». И всё же между нами с блондинкой оставалась какая-то тонкая нить: из прошлого, старых привычек и моих попыток убежать от самого себя. — Расскажи мне о ней, — прошептала однажды Наташа, когда пришла ко мне в номер с чашкой чая. Я напрягся. Сердце дёрнулось, словно кто-то внутри резко включил лампу в темноте. Я посмотрел на неё, сделав вид, что улыбнулся и отвёл глаза. — Она? Хм, знаешь, она смотрит на меня так, будто я не сломан, будто я лучше, чем я есть. Она умеет молчать так, что становится легче просто от её присутствия. С ней можно сидеть в тишине часами, за все месяца мы почти не говорили про чувства вслух, зато каждое движение… всё имело значение для меня, прости, — тихо замялся я, вспомнив кому я это говорю, на что Наташа лишь кивнула, — Она одновременно тёплая, как майское солнце, хотя с виду кажется одинокой, как луна, да она определенно луна, тихий свет, которой не ослепляет, а спасает меня от самого себя, как? Не знаю, но с ней ... спокойно даже, когда внутри у меня всё горит. Голос дрожал, но я не останавливался. — Она смотрит на меня так, будто я не ошибка и принимает меня полностью. — Ты скучаешь по ней? — Пиздецки сильно, — тихо ответил я. Но видимо я соврал тогда Наташе, ведь сам через пару дней натворил делов и кажется разрушил всё. На одной из вечеринок после концерта, когда алкоголь и усталость смешались в адский коктейль, а она посмотрела на меня как-то по-человечески, как на того Глеба, которого я давно не видел в зеркале, я позволил ей приблизиться, позволил себе не оттолкнуть, когда она оказалась ближе, чем нужно, — я поцеловал её. Потому-что мне нужно было хоть что-то, что напоминало бы, что я ещё жив. Поцелуй был как бумага. Сухой. Безвкусный. Без искры. Я знал это. Знал с первой секунды. А на второй — меня отдёрнули назад. Я чуть не грохнулся на пол, когда Бумагин оттащил меня от девушки, его лицо было красным от злости. В животе появилось липкое чувство страха, ибо я понял: мне пизда. — Ты ебанулся? — заорал он так, что музыка будто стихла, сам Даня был явно пьян, что доказывалось его излишней эмоциональностью, — Ты вообще башкой своей думаешь, не? — Дань, я... это... — я пытался найти оправдание, но он меня перебил, я только сейчас заметил, что Панк сам стоял еле-еле на ногах. — Он тебе доверяет себя, а ты тут с бывшей. Я снова замолчал, потому что не знал, что сказать, в любом случае это бы ничего не поменяло. — Съёбываем отсюда, сейчас же, — прошипел Бумагин и я поплёся к выходу следом за ним, не сопротивляясь. Гул музыки остался за закрытыми дверьми клуба, вместе с затхлым воздухом и разрозненными голосами, перекрикивающими басы. Мы с Даней вышли на улицу, пошатываясь. Он молча достал телефон и начал быстро тапать по экрану. Хотелось сказать хоть что-то, но язык будто онемел. Все слова — лишние, все оправдания — жалкие. Я просто втянул воздух в лёгкие, пытаясь не задохнуться от горечи в животе. — Такси через три минуты, — бросил Даня, глядя в экран телефона. — Ага. Мимо нас одна за одной проносились машины, фары которых ослепляли, мешая мне сдержать слёзы, что собирались скатиться по щекам. Когда подъехало такси, Даня первым открыл заднюю дверь, сел, не глядя на меня, я сел следом. Тольятти за окном проплывал, как в замедленном кино. — Прости, — сорвалось у меня, глухо, почти неразборчиво. Он ничего не ответил. Только глубже вжал спину в кресло и отвернулся к окну и это молчание пьяного Панка было хуже любых его криков. — Слушай, это... это было ничего не значит, серьёзно. Я просто... — Закрой рот, — резко перебивает он. Снова меня затыкают. Хочется вырубиться, провалиться, перестать существовать хотя бы на пару часов. — Ты понимаешь, что делаешь? — наконец говорит Панк, поворачиваясь ко мне, — Ты реально хоть что-то осознаешь, Глеб? Я вздыхаю, откидываюсь на сиденье, а Даню видимо развозит от тепла в салоне машины и он снова начинает орать и махать руками. — Ты сейчас встречаешься с человеком, который буквально вытащил тебя из ада! Который живёт с тобой, спит с тобой, терпит твои загоны, успокаивает, заботится! Ты забыл, как тебе ебано было? Забыл, как он ночами не спал, потому что ты опять не мог встать с кровати? Если ты думаешь, если я молчу насчёт вас двоих — я ничего не вижу, то ты ошибаешься. — Я не забывал… — тихо произношу я. — Тогда какого хрена ты творишь? Ты правда думаешь, что можно вот так взять и сотворить хуйню? Я не знаю, что ответить, потому что я сам себе противен. Я не могу объяснить, почему, просто… сорвался. — Я запутался, — выдавливаю я, — Я не знаю, кто я, Дань, я не знаю, чего хочу, у меня в голове каша. Всё слишком быстро: отношения с Тёмой, этот тур, все эти люди… она просто… она из того времени, когда я был другим. — До Тёмы ты был несчастным, Глеб, я хоть и общался с тобой тогда только в инете, но я вижу, что ты стал лучше с ним, — его голос становится мягче, но от этого больнее, — Ты думаешь, возвращение к прошлому поможет тебе? Это не выход, это бегство, а он — твоя настоящая жизнь. Он тебя держит, когда ты сам себе не веришь, ты... ты не можешь вот так срать на это. Такси останавливается у отеля, водитель даже не оглядывается, только бросает: — Приехали, ребят. Даня выходит первым и хлопает дверью. Я вылезаю вслед за ним и плетусь сзади, как щенок, провинившийся до дрожи. Внутри номера — темно и тихо, я облокачиваюсь о стену. Даня проходит внутрь, открывает окно и поворачивается ко мне. — Если ты не скажешь Артёму о Наташе и своей кукухе — скажу я, — произносит он, — Я не могу видеть, как ты уничтожаешь себя и его. — Не надо... пожалуйста. Панк смотрит на меня ещё пару секунд. — Выспись, Глеб, если сможешь. Завтра поговорим. Дверь за ним захлопывается, я остаюсь один.***
Мне не спится. В номере темно, только с улицы пробивается оранжевый свет фонаря, делая в углу тени похожими на чьи-то силуэты. На губах всё ещё ощущается привкус дешёвого алкоголя и Наташиного приторного блеска для губ. И чем дольше лежу, тем больше ощущаю — как будто кто-то чужой оставил отпечатки на моей коже. Я грязный. Лицо Кулика всплывает в темноте с такой отчётливостью, что аж больно. Он смотрит на меня сквозь тьму молча, прямо, немного уставшими глазами. Я дурак. Я самый последний идиот. Мысль крутится в голове, как зажеванная плёнка. Всё, что у нас было, всё, что мы строили, — ради чего? Ради одного ебучего поцелуя на тусовке, который я даже не хотел по-настоящему? Это ведь даже не было искренне. Не было желания. Был страх. Была вина. Была усталость. Он меня простит? Нет. Не должен. Если узнает — не должен. А если не узнает? Вот и начинается: сделай вид, забудь, вытри, сотри. Но я же не смогу. Я не из тех, кто может жить с этим внутри, итак в голове кавардак. Я встаю, не включая света, подхожу к зеркалу в коридоре. Смотрю на своё отражение. Лицо — чужое, глаза блестят, будто я вот-вот заплачу, хочется психануть и уехать в Питер, забив на тур. — Ты придурок, — шепчу сам себе, — Ты просто, блять, придурок. Сажусь на пол спиной к стене и достав телефон из кармана джинс, открываю переписку с Артёмом, которую начинаю бездумно листать и перечитывать. «Тёма, ты проснулся?» «Скинь фотку, а то скучаю» «Когда я вернусь — мы не вылезем из кровати сутки минимум» Я обещал. Обещал быть рядом. Обещал не предавать. А вышло… вот так. Кое-как я набираю сообщение: «Прости меня. Я всё проебал.» И не отправляю, стираю. Накатывает паника — а вдруг он уже всё знает? Даня ведь говорил, что сам скажет, если я не… Хотя стоп, Артём не заходил же в онлайн с вечера, наверняка уже спит и не знает. Сижу так до рассвета, а как только спина начинает затекать встаю и иду в ванную, умыться, заметив своё отражение в зеркале, произношу: — Если он уйдёт, ты это заслужил. Я выхожу из ванной и начинаю бродить по номеру кругами. Сажусь. Встаю. Открываю телефон. Закрываю. Открываю снова. В голове крутится один и тот же кадр: я. Наташа. Её пальцы на моей шее. Мои — на её талии. Тёма. Где-то далеко. Я не выдерживаю, падаю на колени у прикроватной тумбочки, достаю из нижнего отделения чёрную косметичку, ту самую с «экстренным» набором. Я держал её последний месяц только на случай, если совсем поедет крыша и вот — поехала. Я долго смотрю на маленькую белую таблетку на ладони, проглатываю, не думаю. Не хочу думать. Минут через десять меня отпускает от нервяка. Голова чуть кружится, но главное переживаний больше нет, словно всё что произошло — это чужая история.***
После той ночи я уже не мог остановиться. Таблеточку, что сбежать, следующую, чтобы заглушить всю боль, страх и пустоту, что крутятся в голове. Сначала я просто хотел забыться, но постепенно, я понимал, что таблетки становятся не просто средством от боли, а способом жить. Наташа, как бы я не пытался её избегать, постепенно превратилась в единственного человека, который меня понимал в те дни или, по крайней мере, кто был рядом, когда мне казалось, что я тону. Мы проводили всё больше времени вместе, Даня же смотрел на меня с отвращением. Когда мы с ним оставались наедине, он снова говорил о том, что позвонит Депо, на что я пытался объяснить, молил, умолял его молчать, хоть и понимал, что рано или поздно правду Артём узнает. — Я умоляю тебя, — голос дрожал от отчаяния, — не говори Тёме, я обещаю, я сам разберусь, я всё исправлю. Никогда не думал, что буду так умолять кого-то о пощаде. Даня молчал, и это молчание было страшнее слов. Его глаза горели смесью боли и разочарования. — Хорошо, — наконец сказал он, — но если так получится, что мне придётся сказать — я скажу.***
Между концертами был небольшой перерыв на несколько дней и мы решили остаться в Самаре, чтобы вся команда смогла выспаться и прийти в себя. Каждый вечер я от скуки проводил у Наташи, мы пили, я старался заглушить свои мысли наркотой. Мы лежали с ней в обнимку, она нежно перебирала мои волосы пальцами, мир вокруг слегка плыл, и все вокруг казалось размытым и далёким. И вдруг — звонок. На экране короткое «A.», самая первая буква в списке — чтобы его номер всегда был сверху контактов. Сердце замерло на мгновение и всё что я смог сделать — это сбросить звонок. Не сейчас, не в таком состоянии, да и — с Наташей рядом. Что он скажет? Что он вообще хочет? Я испугался. Потом пришло сообщение после которого мне стало плохо, а я, сидя в объятиях чужой женщины, понимал, что рушу всё, что было между нами, но не могу остановиться. И это чувство вины — оно давило сильнее всего. А.: Как дела в туре?))))) Сбросив руки Наташи с себя, я вылетел пулей из её номера к себе, а там рухнул на пол. Судя по переписке Тёма не знал об измене, но начинал догадываться, мои отговорки не сработали и мы впервые поругались, а после он меня заблокировал. Как будто он просто стёр меня из своей жизни. В душе — огромная пустота, страх, что я уже не смогу вернуть то, что было. Я начал набирать его номер снова и снова, каждый раз — тишина, сброс вызова. Сердце разбивалось, а горло сжималось от отчаяния. Почему он не берет? Почему молчит? Слёзы обожгли глаза, я не смог их сдержать. Вся эта боль, вся эта боль, что копилась внутри — вырвалась наружу. Я не смог сдерживаться — разбил телефон об стену, услышал треск и звон разбитого стекла. Сердце бешено колотилось, а руки жаждали разрушать дальше. Я бросал на пол стаканы, опрокинул стул, переворачивал всё вокруг. Казалось, что через это разрушение выйдет весь мой гнев, вся боль и пустота, что накопились за последние дни. Я кричал, не разбирая слов, и слёзы смешивались с яростью, превращаясь в бесконтрольный поток эмоций. В этой суматохе не было ни порядка, ни смысла — только хаос. Дверь резко распахнулась и в комнату ворвался Даня. Его лицо было серьёзным, но в голосе звучала тревога. — Глеб, перестань, — он подошёл, опустился рядом и постарался схватить меня за запястья, — Ты должен успокоиться. Я не мог ответить, только рыдал, не в силах остановиться. — Глеб, Артём звонил, — сказал он наконец, — Он узнал. Я рассказал ему всё — про тебя и Наташу. Слова врезались в меня, как холодный нож. Весь мир вокруг затих, и я почувствовал себя ещё более разбитым, чем раньше. — Почему ты… — шёпотом спросил я, — почему ты сделал это? — Потому что больше нельзя было молчать, — ответил Даня тяжело. Я опустил голову на колени, пытаясь собрать последние силы. Сердце разрывалось на части — теперь не было пути назад. Бумагин положил руку мне на плечо, пытаясь приобнять, но я резко вырвался, оттолкнул его и вскрикнул: — Отстань! Не трогай меня! Сердце колотилось так громко, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Глаза жгли слёзы, а во мне бурлила такая ярость и боль, что я не мог сдержать себя. — Ты не понимаешь, — прохрипел я. — Глеб, слушай меня, — сказал он тихо, глядя прямо в глаза, — Я знаю, тебе сейчас плохо и я понимаю, почему ты так реагируешь, но ты не один. Я здесь с тобой. Мы разберёмся с этим вместе, — добавил он тихо, — Ты не один, Глеб, просто дай себе время. Я лишь кивал, как игрушечный болванчик, на что Панк вздохнул и посмотрел на меня с серьезным выражением. — Вообще он изначально звонил, — сказал он медленно, — чтобы сказать, что хочет приехать в Брянск, сказал, что переживает, но после моего признания, он лишь сказал, что у него пазл сложился, но он приедет. Я почувствовал, как внутри меня снова что-то сжалось, холод пробежал по спине. — Он хочет поговорить с тобой лично, — продолжил Даня, — И на твоём месте я бы перестал жрать дрянь и пришёл в себя к его приезду. Я молча кивнул, чувствуя, как тяжесть на сердце становится почти невыносимой.2024 год.
Я сижу на краю кровати, сгорбившись, как старик. На прикроватной тумбочке — всё ещё лежит та чёртова записка. Маленький прямоугольник бумаги, на котором всё сказано, и ничего не сказано. Почерк Артёма. Его лаконичность. Его, мать его, забота — таблетки, вода, аккуратно накинутое на меня одеяло. Я думал, что выдумал этот поцелуй. Что мне померещилось. Но чем дольше сижу в этой комнате, тем больше понимаю — это было. Его губы. Его дыхание. Его запах. Ебучие лилии. Телефон дрожит в руке. Он давно перестал вибрировать — после сотни, наверное, пропущенных. Но я его не брал, не мог и не хотел. Я знал, что это Соня, которая потеряла меня, собравшись с мыслями я провожу по экрану. — Глеб?! Она почти орёт, голос сорван. — Ты где, чёрт возьми?! Я обзвонила всех! Парни молчат, ты не отвечаешь сутки! Я молчу, а она продолжает: — Где ты? — Я в Питере. — В Питере? — пауза, — Серьёзно? Почему ты не сказал? Почему ты сбежал? Я прикусываю губу. Кровь. — Я... мне надо было кое с кем увидеться. — С кем? Я снова молчу, слизывая капельку крови с губы. — Ты сорвался, да, Глеб... ты снова начал? Я не знаю, что хуже — её тон, или то, что я не могу соврать. Даже по телефону. — Немного, — отвечаю. — Я постараюсь... — Ты поехал к нему? — перебивает она, а я закрываю глаза. — Прости. В трубке — тишина. Я чувствую, как медленно, будто в кино, у меня снова из-под ног уходит пол. Соня говорит уже другим голосом, совсем чужим: — Я приеду и заберу тебя, скинь адрес отеля. Связь обрывается и я снова один. С этой тишиной, с этой запиской. С его дыханием в памяти. С её смирившимся голосом в ушах. С собой — самым опасным из всех.
