Глава 18. Артём.
7 июня 2025 г., 18:23
2024 год.
Утро начинается с тишины в доме. Я просыпаюсь в одиночестве — одеяло сброшено, рядом лишь отпечаток чужого тела на простыне. Юли нет. Мой мозг ещё не вышел из режима полусна, но ощущение пустоты уже просачивается в грудную клетку, как вода в трещины. Тянусь к телефону, лежащему на прикроватной тумбе, на экране одно сообщение. Юлька: Поехала в город. Скоро вернусь. Без смайлика. Без «целую». Даже без дурацкой скобочки в конце. Просто ровный, сухой текст. Знакомый до боли, тревожно знакомый. Она так пишет, когда отстраняется, такое было и раньше — один, два, три раза и сейчас повторяется. Сажусь на край кровати, проводя рукой по лицу, в голове снова образы этой ночи: блондин с припухшими губами, дышащий тихо, прямо подо мной… я сам его поцеловал. Я, чёрт возьми, сам. Закрываю глаза. Почему так сложно дышать? Не потому ли, что не жалею? Я ведь почти остался. Почти. Чёрт, Глеб. Я открываю заметки и начинаю долго листать, среди каких-то зарисовок куплетов, текстов, я нахожу черновик письма, которое я написал ему, когда думал, что умру, что вздёрнусь на петле в далёком в 2019. Я его так и не отправил. Захожу в облачное хранилище, куда в своё время закидывал все фото и видео, ибо памяти на телефоне не хватало и начинаю бесконечно долго скроллить, старые фотографии, наши фото из той старой квартиры, я даже забыл, что они где-то сохранены, но сейчас будто осенило, наша квартира, которую он теперь хочет купить. Где мы когда-то спали, ели, ссорились, трахались, писали треки, молчали, не выдерживая этой близости. Смотрю на экран, захожу в контакты и нахожу номер Глеба, нажимаю на кнопку «разблокировать» и палец сам зависает над кнопкой «вызов», но я её не нажимаю, а тыкаю на «написать», открывается типичный айфоновский мессенджер. Пишу сообщение, стираю, начинаю снова. Депо: Насчёт квартиры… — стоп, не так. Снова удаляю и пишу. Депо: Ты помнишь, как оказался в номере? Замираю и смотрю, перечитывая строчку раз за разом, жду, что меня что-то остановит, но всё-таки отправляю сообщение. Больше не могу держать это в себе, либо я выпущу это, либо это начнёт жрать меня изнутри. Я не хочу больше себе врать, как всё это чёртово время. Сообщение отправлено. Галочки посерели, но не посинели. Может, спит, а может, просто… не хочет отвечать. Одевшись, я начинаю блуждать по дому, задевая табурет в кухне. Всё бесит. Всё кажется не на своём месте, даже чашки на полке смотрят как-то осуждающе. Открываю шкаф — пусто. В холодильнике — лишь вчерашний суп. Клацаю пальцами по столешнице и осматриваюсь, будто вижу свою же кухню впервые. Всё такое чистое, всё слишком вылизанное, будто стерильная витрина «жизни», в которую я сам себя загнал: дом, семья. Всё правильно, всё так, как «надо». Даже любовь — правильная. Юля меня любит, я её, кажется, тоже. Но с ней я — как будто за стеклом, как будто это не я, а чей-то собранный фантом. А вот рядом с Глебом… я живой, настоящий, неряшливый, ошибающийся, сумасшедший, но свой. В голове начинают ебашить мысли одна за другой. Я думаю о его глазах, о том, как он выглядит, когда спит — рот приоткрыт, волосы падают на лоб, брови чуть сведены, как будто даже в этом состоянии он чем-то недоволен. Далее я снова вспоминаю, что он хочет купить нашу квартиру. Вчерашний разговор с Бумагиным не давал мне покоя — он сказал, что Глеб серьёзно заинтересован в этом, он хочет забрать её себе. Нашу квартиру. Поначалу я рассмеялся, подумал: «Нахуя это ему?», а потом понял — я бешусь не оттого, что он хочет её купить, а оттого, что он не спросил меня напрямую. Это ведь наша история, наши стены, наш диван, на котором мы часто валялись, смотря фильмы. Кухня, где я кричал на него, что больше не выдержу его измен и приколов. Ванна, в которой мы иногда прятались от всего мира и мирились после жарких ссор. Я хожу по дому, как лев в вольере, каждый предмет в моём доме напоминает лишь о том, что я когда-то выбрал стабильность, но всё моё нутро всё-таки тянет к хаосу. Я понимаю, что даже не знаю, кто я без него, хотя может, всё дело не в Глебе? Может, дело в том, что я тогда не поставил точку? Смотрю на телефон, сообщение всё ещё не прочитано. Чувствую, как внутри нарастает что-то мутное: паника, желание уехать, вина, слабость. Я снова двадцатишестилетний, потерянный, с разбитым сердцем и желанием вернуться обратно, хотя нельзя. Разве я не заслужил покоя, настоящего счастья, того, что хочу я? Разве он не заслужил меня? Я сижу за столом на кухне, с чашкой давно остывшего кофе. Телефон рядом, экран погас. Глеб всё ещё молчит, хотя сообщение уже прочитано. За окном хмуро, редкий дождь бьётся о стекло. Я чувствую себя как этот дождь — навязчивым, неуместным. Резко раздаётся щелчок замка и скрип входной двери, это выводит меня из задумчивости. — Я дома, — кричит Юля из коридора и заходит в комнату. Я поднимаю взгляд на неё, она в куртке, с пакетом из магазина — овощи, свежий хлеб, какие-то продукты. Она молчит не смотря на меня, ставит пакет у холодильника и снимает верхнюю одежду. — Привет, — отвечаю я. — Привет. Она подходит к раковине и начинает мыть руки. — Ты выспался? — Нет. Юля вытирает руки полотенцем и не оборачиваясь спрашивает. — Писал ему? Я молчу и тишина между нами — та самая стена, которую мы оба пытаемся игнорировать. — Писал, — говорю я, — Но он не ответил. Юля поворачивается ко мне и прислоняется к холодильнику. В её взгляде нет ни злости, ни истерики, лишь усталость. — Ты всё ещё думаешь, что это когда-нибудь пройдёт? — Я не знаю, как правильно, — признаюсь я, — Я просто… чувствую. Снова. Она долго смотрит на меня, в её изумрудных глазах нет и намёка на грусть или похожие эмоции, она сильнее всего этого, она вообще сильнее меня. — Знаешь, Тём, если ты уйдёшь, я не стану тебя держать не потому, что не люблю, а потому что не хочу, чтобы ты оставался из жалости и был несчастлив. Сердце пропускает удар, я шокирован, что услышал такие слова от неё, я не хочу, чтобы она страдала, я не хочу никого ранить, но и себя — не хочу больше предавать. — Я не уверен, что уйду, — шепчу я. — Но и не уверен, что останешься. Будь честен, хотя бы теперь, не со мной, а с собой. Она подходит ближе, кладёт руку на моё плечо, этот жест — почти материнский: нежный, прощающий. Я не заслуживаю её. — Я приготовлю покушать, — говорит она, мягко, — А потом мы решим, как жить дальше. Юля отворачивается и начинает разбирать пакет, а я остаюсь наедине со своими мыслями. Слышу, как журчит вода, как стучит нож по разделочной доске, как тихо играет музыка на её телефоне. Спустя время блондинка поворачивается ко мне, вытирая руки о полотенце и садится напротив. — Тём, давай без скандалов и прочего, я знаю, что сейчас ты очень запутался, но мы оба взрослые люди, у нас дети в доме, ты отец, ты муж, ты человек, так что просто… скажи. Я сжимаю пальцы, словно хочу раздавить что-то невидимое между ладонями, в горле появляется ком. — Я не планирую ничего, Юль, честно я даже не думал, что Глеб объявится, он просто позвонил, был в хлам и я… — …поехал, потому что всё ещё любишь его, — заканчивает она за меня. Я киваю, я больше не хочу врать, особенно после этой ночи, когда целовал чужие губы с той же нежностью, с какой по утрам целовал её лоб. Я так устал притворяться. — Это не значит, что я не люблю тебя, — говорю я, и понимаю, как нелепо звучат эти слова, — ты дала мне всё, семью, любовь и спокойствие. — А он — бурю: живую, грязную и настоящую. — Я не хочу всё рушить, просто... я сломанный, Юль, и не знаю, как себя собрать. Она встаёт со стула и медленно подходит ко мне, она опускает на корточки и берёт мою руку в свои ладони. — Тём, ты не сломанный, может, ты просто не моё, а я не твоё? Мы построили «наш дом» из того, что было, я всегда знала, что ты любишь его, просто надеялась, что я смогу стать для тебя всем, но видимо не получилось. Я хочу возразить, сказать, что она — лучшее, что было в моей жизни за последние 10 лет, что я благодарен, что люблю, что не могу уйти. — Давай дадим тебе время, если захочешь уйти — уйдёшь, только предупредишь, хорошо? — спрашивает она, — Мы не будем ссориться, просто… плавно расстанемся, если ты решишь уйти. Я молчу, блондинка кивает. — Тогда так и сделаем, — она отпускает мою руку и встаёт, — Кушать будешь? Я не могу ответить, всматриваюсь в окно, где-то там Глеб, где-то там всё, от чего я бежал и теперь — уже, возможно, не могу этого делать. Телефон вибрирует на столе, я беру его в руки. Глеб. Чёрт. Дышу. Не дышу. Открываю. Глеб: Всё помню. Даже слишком. Спасибо, что не оставил. Прости, что я уснул. Я просто… ну ты понял Я читаю сообщение от него несколько раз. Я ожидал, что он вспомнит, но в ответ думал прилетит, либо игнор, либо выебоны, о том, что я снова дал ему надежду и сбежал. Мир чуть-чуть сбивается с оси, но не рушится, я кладу телефон на стол. Руки дрожат так, будто я простоял всю ночь на холоде. Хочу ответить, хочу позвонить, хочу… хрен его знает, чего я хочу. Юля выходит из кухни, оставляя меня одного, кажется, не замечая моего взвинченного состояния, пальцы сами тянутся к экрану. Депо: Ты ещё в городе? Ответ прилетает почти сразу, как будто он и не выходил из переписки. Глеб: Да. Я всё ещё тут Депо: Сейчас в отеле? Глеб: Да Я не отвечаю, но что-то щёлкает внутри. Я быстро встаю с места, настолько резко, что стул с грохотом отъезжает назад, выбегаю в прихожую и хватаю куртку с вешалки. Из гостиной доносится Юлин голос. — Ты куда? Я оборачиваюсь, она появляется в прихожей, я поджимаю губы. — Мне нужно в город. — Артём… — она замирает, как будто поняла, — К нему? Я не отвечаю. — Ты же сам всё усложняешь, — говорит она с горечью. — Возможно, — выдыхаю я, — но по-другому не могу, я вернусь, вернусь домой. Я открываю дверь, порыв ветра врывается в дом, а за спиной раздаётся тихое: — Не ври мне и тем более себе. Я киваю и ухожу, не оглядываясь Питер встречает меня серым небом — воздух плотный, как ватное одеяло, пропитанное влагой. Такси тормозит у его отеля. Я не знаю, зачем приехал, что мной движет, как будто кто-то закинул крюк мне под рёбра и тащит внутрь. В лобби отеля пахнет дешёвым кофе и чем-то цветочным из автоматического освежителя. Девушка на ресепшене поднимает взгляд, но я прохожу мимо, не спрашивая ни номера, ни имени. Третий этаж, левое крыло, поворот у серой картины, потом направо. Дверь его номера передо мной, я останавливаюсь и даю себе передохнуть. Поднимаю руку и стучу. Раз. Два. Секунда тишины — и шаги. Щелчок замка. Дверь приоткрывается. Он. Глеб стоит босиком, в тёмной футболке и трениках. Волосы растрёпаны, в одной руке — бутылка воды, вид у него немного потрёпанный, как будто только что вышел из душа. — Ты… — удивляется он, — Ты приехал? — Можно? — спрашиваю я. Он делает шаг назад, открывая дверь шире. — Конечно. Номер всё такой же, только кровать заправлена, а сам блондин стоит передо мной трезвый. — Ты вспомнил, как оказался здесь? — снова спрашиваю я, нарушая тишину. Глеб усмехается, почти виновато и отводит взгляд. — Да, я всё помню. — Прости, я не должен был. — А если я рад, что ты меня поцеловал? Я замолкаю, а он делает шаг ближе ко мне. — Тём, если ты пришёл, чтобы сказать, что это была ошибка — скажи, я переживу, не впервой, знаешь ли. Я качаю головой. — Я пришёл, потому что не мог не прийти, — отвечаю я тихо. Он подходит ещё ближе. Между нами, почти не остаётся пространства. — Тогда оставайся, — шепчет он. — Я хочу всего одну ночь, чтоб ещё раз понять, что это себя изжило, — тихо шепчу слова, которые Глеб мне сказал прошлой ночью в пьяном бреду. Глеб замирает, его зрачки чуть расширяются, до него доходит суть сказанного мной. Он окончательно сокращает расстояние между нами, притягивает меня к себе за край худи и жадно целует. Я прижимаюсь ещё ближе, и вцепляюсь пальцами в его спину, боясь, что он исчезнет. Мир вокруг начинает дрожать, реальность отходит на второй план, остаются только губы, дрожь в груди и руки, что обнимают меня. Я срываю с него футболку и начинаю целовать кожу, знакомую до дрожи. Он тянет меня к кровати, и я следую за ним. — Скажи мне, что ты тоже скучал, — просит Голубин, прерываясь между поцелуями. — Я умирал без тебя, — выдыхаю я, — всё это время. Я чувствую, как Глеб дрожит рядом со мной, будто каждый вздох — это борьба с самим собой. Наши губы сливаются снова и снова, словно пытаются загладить вину за все эти 8 лет. Я отрываюсь, чтобы посмотреть ему в глаза и там вижу ту же боль, ту же тоску. — Я люблю тебя, — шепчет он, а я чувствую, как внутри всё горит и рвётся на части. Я осторожно провожу пальцами по его щеке, ощущая каждую неровность. В моменте понимаю, что одежды на нас практически не осталось, а комнату наполнили лёгкие постанывания блондина. Я, прикрываю глаза и ощущаю, как наши тела наконец перестают сопротивляться, сливаясь в одно целое. В этот момент не существует ничего, кроме нас. Только тишина, тепло и то, что давно не было между нами — настоящая близость, искренняя и хрупкая, как первый рассвет после долгой ночи. Я лежу рядом с ним, вдыхая его запах, и вдруг слышу, как Глеб тихо говорит. — Соня приедет через несколько часов, она хочет забрать меня обратно в Москву. Его голос такой спокойный, почти усталый. Я смотрю на него и понимаю — эти несколько часов, что у нас есть сейчас, стали чем-то особенно важным, словно перед передышкой перед бурей. Скоро он уйдёт, и нам снова придётся расставаться. Я пытаюсь запомнить каждую секунду, каждую черту его лица. Его рука мягко обвивает меня, и я чувствую, как сердце начинает биться быстрее. — Я здесь, — шепчу я, — пока ты не уедешь. И в этот момент время будто замедляется, оставляя нас наедине с тем, что действительно имеет значение. Мы лежим в тишине, тяжесть всего, что произошло окутывает комнату, дыхания сливаются в единый ритм. Его рука всё так же нежно приобнимает меня, тепло медленно уносит прочь все тревоги и сомнения. Глаза сами закрываются, мысли затихают — остаётся только этот момент, где мы просто рядом. Сквозь сон я слышу лёгкую вибрацию, это кажется телефон Голубина. Я просыпаюсь и вижу, как он дергает плечом, глаза слегка приоткрываются, он тянется к смартфону, но вместо того, чтобы ответить, он ставит телефон на режим «не беспокоить» и снова погружается в сон. Неосознанно он сильнее прижимает меня к себе — его дыхание ровное и спокойное, ладони нежно обнимают мою спину, он касается губами моего лба — лёгкий, едва ощутимый поцелуй, заставляет меня улыбнуться. Я закрываю глаза и проваливаюсь в сон. Через какое-то время резко раздаётся стук в дверь, за окном уже стемнело. В полусонном состоянии, в одних трусах, я встаю с кровати и небрежно накинув халат, открываю дверь. Соня. Жена Глеба. Её взгляд резко впивается в меня и в её глазах мгновенно вспыхивает удивление, смешанное с холодом. — Ты... не ожидала тебя здесь видеть. — Я... Соня поджимает губы, будто сдерживая раздражение, но делает шаг в комнату. — Что здесь вообще происходит? — резко говорит она, — Что ты тут делаешь? Как ты смеешь сейчас здесь находится, блять, рядом с ним? Я чувствую, как воздух вокруг сжимается, и напряжение накрывает всё пространство. — Сонь, успокойся пожалуйста, не буди Глеба, — молю я. — Ты прикалываешься? — с издёвкой говорит она, делая шаг ближе, — После всего, что он пережил? Пережил из-за тебя! Он только начал становится нормальным, только пришёл в себя, и ты решил объявиться, да? Я молчу, чувствуя тяжесть каждого её слова. — Ты хочешь сломать его окончательно? — срываясь на крик, продолжает она. Я глубоко вздыхаю и смотрю на её испуганные, но полные ярости глаза. — Я не собираюсь ничего ломать, — говорю я, пытаясь найти хоть немного понимания. Но Егорова разворачивается на каблуках и, громко хлопает дверью. Я знаю, что она права — мы с Глебом снова разрушим друг друга. Я подхожу к кровати и смотрю на парня — он всё ещё спит, его лицо спокойно, но в нём есть что-то уязвимое, почти детское. Я хочу его защитить, хочу, чтобы он не страдал больше из-за меня, из-за нас. Но как? Я ощущаю, как тяжесть внутри меня растет с каждой минутой. Сердце колотится, а мысли словно спутаны в клубок — я не могу быть сразу и с Юлей, и с Глебом, не могу быть тем, кто причиняет боль обоим. Решение рождается само собой — я должен уйти. Пока всё не стало окончательно разрушено. Пока не стало поздно, я осматриваю обнажённое тело блондина и понимаю, что уже стало поздно. Я быстро одеваюсь, бросаю взгляд на Глеба, который ещё спит, и тихо выхожу из комнаты. В холле отеля я вижу Соню. Она сидит на диване, уткнувшись в телефон, лицо заплаканное и сама по себе она выглядит уставшей. Я не могу просто пройти мимо. Я медленно присаживаюсь на корточки перед ней, чтобы быть на одном уровне, и тихо произношу. — Сонь, я... хочу извиниться. Она отрывает взгляд от экрана, удивленно смотрит на меня, но молчит. В этот момент я понимаю — я не только причиняю боль себе и Глебу, но и ей и это ощущение... оно тяжелее любого конфликта. — Я не хотел, чтобы всё так получилось, — продолжаю я, — ни с тобой, ни с Глебом, просто... сейчас я сам не знаю, что делать. Брюнетка смотрит на меня, и в её глазах появляется искра понимания, а я узнаю в ней себя. Она похожа на меня, она тоже переживает за Глеба. — Артём, — начинает она, — Ты не представляешь, как ему было тяжело, все эти годы, когда вы были далеко друг от друга... для него это была не просто потеря, это была настоящая рана, которая не заживала. Он пытался справиться, но боль только нарастала, он боролся с собой — с депрессией, с зависимостями, с воспоминаниями о тебе. Каждое её слово будто режет меня изнутри. Она говорит спокойно, но в голосе слышится дрожь — эта дрожь, которая выдает всю ту боль, что она держала в себе несколько лет. — Я боюсь за него, иногда мне кажется, что он вот-вот сломается окончательно, и тогда я просто не сумею, что-то сделать. Я пытаюсь держать ситуацию под контролем, поддерживать его, но порой я сама теряюсь. Он не хочет лечиться, он закрывается, и я остаюсь одна с этим страхом, — из светлых глаз Егоровой начинают литься слёзы. Соня опускает глаза, сжимает в руках телефон, словно ища в нем утешение. Я вижу, как ей тяжело — и понимаю, что весь этот ад, вся эта драма не только между мной и Глебом, но и для неё это огромная нагрузка. — Ты часть его прошлого, Артём, — тихо добавляет она, — и мне страшно, что вы оба можете уничтожить то немногое, что у нас осталось. Я не знаю, что будет дальше, но я не хочу потерять его окончательно. Я молчу, пытаюсь переварить каждое слово. В груди ком, глаза жгут от невысказанных эмоций, а в голове крутится одна мысль — как же мы зашли так далеко и как теперь быть дальше? Я молча смотрю на неё. Соня всё так же сидит, прижав телефон к груди, не поднимая глаз. Плечи у неё чуть дрожат, будто от холода, хотя в холле тепло. Я медленно тянусь вперёд, не зная, будет ли это правильно и вытираю с щёк девушки слёзы, краем рукава худи, брюнетка не отстраняется. Я беру её ладони в свои — они тонкие, почти детские, совсем не те руки, которые я себе представлял у человека, несущего на себе столько боли. — Прости, — шепчу я, — за всё, за ту боль, которую я однажды ему причинил, за то, что сейчас снова появился. Она чуть дёргает подбородком, будто собирается что-то сказать, но я не даю ей, продолжая. — Я благодарен тебе, не представляешь, насколько, за то, что ты рядом с ним, за то, что ты не дала ему исчезнуть, за то, что он жив. Моя челюсть напрягается, я с трудом сглатываю. — Я думал, он не выдержит, а он выдержал благодаря тебе, я этого не забуду, правда. Соня наконец смотрит на меня. В её взгляде всё сразу: недоверие, усталость, тревога. Но что-то в ней и смягчается. Она смотрит на меня долго — взгляд прожигающий, изучающий, будто пытается разглядеть во мне не того Артёма, о котором слышала, а того, кто сидит сейчас перед ней. И вдруг, неожиданно для меня, она подаётся вперёд. Её руки касаются моих плеч, обвивают их, и я оказываюсь в крепком, искреннем, очень человеческом объятии. Я замираю на секунду, но спустя пару ударов сердца — обнимаю в ответ. Её подбородок упирается мне в плечо, я слышу, как она тяжело дышит. Я тихо произношу прямо ей в ухо, почти шёпотом. — Я уйду, Сонь, я не буду больше мешать, обещаю. Она слабо качает головой у меня на плече. — Просто... — говорю я ещё тише, — пожалуйста, не оставляй его. Она крепче сжимает мои плечи, молча и я понимаю — она тоже боится. За него. За себя. За то, что это всё может рухнуть.
