Глава 22. Артём.
8 июля 2025 г., 00:40
2016 год.
Я ворочаюсь на диване уже третий час. Подушка мокрая от пота, спина затекла, а дурацкий плед сбился где-то у ног. Я не могу уснуть из-за роя мыслей в голове, хочется лезть на стену. Тишина начинает давить, Глеба в соседней комнате не слышно уже давно, кажется он вырубился. Я тихо встаю с места и иду в спальню. Блондин спит, скрутившись в комок и что-то бубнит себе под нос. Я ложусь спиной к нему, прикрываю глаза и наконец-то проваливаюсь в сон. Спустя пару часов я просыпаюсь от тихого, сбивчивого бормотания у моего уха. Я поворачиваюсь лицом к спящему парню. Лоб влажный, дыхание участилось. Мне не по себе. От него пахнет потом и ещё сладкой, липкой, химозной хуетой, которую я узнал бы из тысячи. Я хочу разозлиться, но не получается, мне просто… тошно. Я провожу пальцем по его щеке, от чего Глеб слегка щурится. Чувствую, как что-то внутри меня ломается, я закрываю глаза и снова засыпаю. Второй раз я просыпаюсь от скрипа половиц, сначала думаю, что показалось, но нет. Кто-то встал, слышу воду на кухне, потом, как стул скользит по полу. Глеб. Я медленно поднимаюсь с кровати и направляюсь в ванную, умываю лицо и смотрю на своё отражение. Синяки под глазами, конечно, пиздец. На кухне я вижу блондина. Волосы взъерошены, руки дрожат, но он пытается держать кружку с водой. Я молча ставлю чайник и сажусь напротив Глеба. Он поднимает на меня глаза: красные, затуманенные. — Доброе утро, — шепчет он. Мне нечего сказать, поэтому я лишь киваю в ответ. Он отводит свой взгляд и ставит кружку на стол. — Я знаю, ты зол. — Я не зол. — Я… я сорвался. Я не хотел. Просто… — Просто? — повторяю я, глядя на него. Он сжимается и испугано смотрит на меня. — Я не могу, Тём, не могу без этого. Он тянет руку ко мне через стол, его пальцы дрожат. — Прости, — шепчет он. — Мне страшно. — Мне тоже, — говорю я и беру его ладонь в свою. — Только, похоже, нам страшно разным вещам. — Я не знаю, как жить, — говорит Глеб тихо. Он наклоняется и прижимается лбом к моей ладони. Мне хочется отдёрнуть руку или, наоборот, взять его голову обеими руками и притянуть к себе, поцеловать, но я ничего не делаю. — Ты уйдёшь, да? Я смотрю на него, на знакомый изгиб носа, на шрам от ветрянки между бровей, на лицо, которое я знаю наизусть. — Я не знаю, Глеб, — выдыхаю я. — Я очень устал. Голубин поджимает губы, кивает и отпускает мою руку. Чайник начинает свистеть, я встаю с места, выключаю его, наливаю воду в две кружки, куда закидываю чайные пакетики. Пододвигаю ему его кружку, но он не прикасается. — Хочешь, я уеду? — спрашивает он. — Хочешь, я просто… исчезну? — Единственное чего я хочу это, чтобы ты жил, Глеб. Без меня, со мной, с таблетками или без, но жил. — Если ты останешься… Я попытаюсь бросить, не знаю как, но попытаюсь, со временем я думаю брошу. Ради тебя. — Ради себя, Глеб, только ради себя. Через несколько часов приезжает Даня из Москвы. За это время мы особо с Глебом не разговариваем, после завтрака, состоявшего из чая, он ушёл в спальню и что-то долго печатал в своём ноуте. Я же решил приготовить обед, ибо от пиццы и фастфуда уже начало тошнить. Из-за возвращения Бумагина мы оба, не сговариваясь, натягиваем маску «нормальности». Смеёмся, обнимаемся, как-будто всё в порядке. — Вы чё, реально неделю из дома не выходили? — спрашивает Панк, садясь на подоконник. — Ага, — отмахивается Глеб, — решили отдохнуть, как следует. — Так, только без подробностей, — шутит Даня и мы с Глебом прыскаем от смеха. Весь вечер мы играем в приставку, курим и пьём пиво. В моменте мне становится легче, и я даю себе возможность забыться, хотя бы на чуть-чуть. Когда Даня ложиться спать, мы с Глебом уходим в свою комнату. Голубин раздевается ложится на кровать, я повторяю за ним. — Всё норм, да? — спрашивает он, подвигаясь ко мне и кладя свою ладонь мне на грудь. — Конечно, — лукавлю я. Глеб кивает и тянется ко мне, чтобы поцеловать в щёку. Мы начинаем жить в каком-то странном замедленном ритме, будто под водой. Каждый день, как копия предыдущего. Я понимаю, что отдаляюсь от Глеба. Стараюсь встать раньше него, чтобы избежать его утренних приставаний, часто сбегаю в гости к Феде и Максу, пару раз остаюсь у них ночевать, пытаюсь лечь спать раньше Глеба, чтобы не давать ему поводов. Я слышу, как он по ночам встаёт. Ходит по квартире, шаркает, шуршит. Вскоре я нахожу в ванной его косметичку, замечаю, что таблеток в ней стало меньше. Только после этого я понимаю, что он всё таки продолжает юзать. В один из дней мы просыпаемся поздно, ближе к обеду, точнее Голубин просыпается, я просто так и не лёг, стараясь придумать, что делать дальше. Я сижу на кухне и курю, когда в комнату заходит Глеб. — Ты не спал? — спрашивает он и открывает холодильник. — Я рано проснулся, — вру я. Он достаёт бутылку с минералкой и начинает жадно пить. Я замечаю лёгкую дрожь в пальцах. — Ты вчера колёса принимал? Пауза, он не отвечает. Делает вид, что не услышал, хотя слышал. — Глеб, — повторяю я. Он закрывает холодильник и оборачивается: — Мы опять это начинаем? — Мы это даже не закончили. — А может, не надо? Давай просто... жить, как есть? Без мозгоёбства? — блондин явно злится. Я молчу, потому что спорить с ним в этом состоянии — всё равно что биться головой о бетон. Он садится рядом, утыкается в моё плечо. Минут десять, может, пятнадцать мы сидим в тишине. Я чувствую, как его дыхание сбивается, то быстрее, то медленнее, как он сдерживает себя, чтобы не заплакать. Я приобнимаю его. — Я не справляюсь, — тихо шепчет он, по голосу Голубин явно начал плакать. — Но я не хочу тебя терять. Ни тебя, ни нас. Я пытаюсь с ним поговорить ещё, но каждый раз это заканчивается слезами и его истерикой, поэтому я решаю забить на это, хотя бы на время, я устал, но я блять люблю его и не могу уйти. Последние дни Глеб все дни сидит за ноутом почти без перерыва. Он забывает поесть, постоянно молчит и всё время курит. Я привык, такое с ним бывает перед релизами. Он будто исчезает на время, его засасывает в собственные мысли. Но в этот раз иначе, он более нервный, хотя альбом давно сведён и он с ребятами лишь добивает некоторые треки, насколько мне известно. Он не даёт мне послушать ни одного готового трека, всё что я знаю, что те демки, что он мне включал до этого, точно войдут в альбом. Релиз выходит ночью. Меня вырубило ещё вечером, и я просыпаюсь от того, что зеленоглазый садится на край кровати. Свет от монитора подсвечивает его уставшее, опухшее от бессонницы лицо, которое устремлено на меня. — Вышел? — спрашиваю я, потирая глаза. Он кивает, откладывает ноут, ложится рядом, прижимается лбом к моей щеке и шепчет: — Он про тебя. Весь. Я замираю. — Что? Он чуть отстраняется и смотрит мне в глаза. — Фосфор. Альбом. Я рассказал нашу историю. У меня нет слов, чтобы сказать тебе всё, что должен, поэтому я попытался сделать это через музыку. Потому что люблю тебя, сильно люблю, до безумия. Если бы я мог, я бы прямо тебе в грудь этот альбом засунул. Что-то щемит в груди, как будто меня хуярит током. — Прости меня, Тём, — шепчет он. — За все эти срывы, за истерики, за то, что ты терпишь. Я хочу, чтобы ты понял: всё, что во мне живёт, всё, что я несу — это из-за тебя, ради тебя. Ты моё лекарство, и ты моя болезнь и, если ты уйдёшь, у меня не будет даже смысла писать, не будет смысла жить. У меня внутри всё дрожит. Я не могу ничего сказать, поэтому лишь крепко обнимаю Голубина. Цепляюсь за спину, зарываюсь носом в шею. Когда он засыпает, я надеваю наушники и слушаю «Фосфор». Я сразу понимаю концепцию, что лес это наша жизнь, индустрия, болото наш дом, что мы встречаемся в этом лесу и вместе боремся со всяким дерьмом. Концовка альбома меня немного расстраивает, ибо почему-то в конце альбома мы оба умираем, но учитывая состояние Голубина и наши взаимоотношения, когда он всё это сочинял, я его понимаю. После выхода релиза мы налаживаем физический и эмоциональный контакт, часто целуемся, обнимаемся, смеёмся, смотрим дурацкие видео, слушаем музыку и занимаемся сексом, нежным, страстным, как будто, между нами, ничего не произошло. Мы даже начинаем говорить о будущем, о планах, о мечтах, например о том, что можно было бы сделать третий совместный альбом. Я просыпаюсь от хлопка двери в ванную, Глеба рядом нет, и я лишь закатываю глаза и отворачиваюсь к своей стороне кровати. Как же меня всё это заебало. Его хватает на две недели, не более. Голубин начинает часто пропадать из дома, иногда с ночёвкой. Приходит часто пьяный, уставший и объебанный, каждый раз лезет ко мне с объятиями и поцелуями, но я отмахиваюсь и сливаюсь, ибо от него разит перегаром и какой-то приторной хуйней. Со временем блондин становится всё более замкнутым, реже отвечает на мои попытки поговорить, а когда возвращается со своих тусовок, часто даже не здоровается и заваливается спать. Иногда я вижу в нём ту прежнюю искру, когда он смеётся над моими шутками или просто смотрит на меня с той самой любовью, но чаще всегда он живёт на другой планете, где я лишь гость. Я пытаюсь понять, почему он молчит, что вообще происходит. Но страх, гордость или что-то другое ставит между нами невидимую стену. Любые разговоры о будущем или лечении заканчиваются либо молчанием, либо срывами с его стороны. Иногда я задаюсь вопросом — не сделал ли я что-то не так? Может, стоило быть жестче раньше? Или, наоборот, мягче? Но ответов не было. Только тревога и ощущение, что что-то происходит. Я замечаю, что Голубин стал чаще зависать в телефоне. Даже когда мы лежим в кровати, он может оторваться от меня, чтобы погрузиться в переписку с кем-то. Каждая моя попытка подсмотреть с кем он ведёт диалог, была крахом, ибо он сразу же блокировал телефон. Я начинаю сходить с ума от собственных мыслей. С кем он общается? Это друг или подруга? Кто-то с тусовки? — Глеб, — не выдерживаю я. — С кем ты всё время переписываешься? Он отвечает не сразу. Блондин медленно поворачивается на бок, кладёт телефон на тумбочку и смотрит на меня: — С друзьями, а что? — Какими? В беседе ЯнгРаши тишина. — Слушай, ты серьёзно? — раздражённо спрашивает он. — Это чё допрос? — Нет. Просто… ты всё время пропадаешь, ты либо не дома, либо в телефоне в последнее время. Ты уезжаешь, не говоришь куда, общаешься и не говоришь с кем. Он садится на кровати и начинает пальцами тереть переносицу, как будто я его заебал. — Я не обязан отчитываться тебе о каждой секунде своего времени. Мы вместе, мы живём блять вместе, я не ребёнок и имею право на то, чтобы проводить время со своими друзьями. — Ты не обязан, я просто переживаю, что за новые друзья такие, просто ты в последнее время сильно изменился. Он на секунду замирает и сжимает челюсть. — Значит, я плохой, опять. — Не начинай свою шарманку, — я встаю с кровати, — Просто будь со мной честен. С кем ты общаешься? Он молчит. Я чувствую, как у меня сжимаются кулаки, как внутри начинает рваться всё, что я так долго сдерживал. — Глеб… — С друзьями, — тихо говорит он. — Я тебе не вру. Я лишь киваю и выхожу из комнаты. Я уже свыкся с тем, что он часто объебанный, хоть и делает вид, что он чистый. Думает, я не замечаю его болтов, что язык всё время заплетается, а сам он дёрганный. Но я всё вижу, просто, а смысл уже что-то говорить? Я просто устал, смирился. Я не вывожу. Я не спасатель, не его родитель, я просто человек, который его любит и пиздец, как устал от его выкрутасов. Но смириться с этой ебучей паранойей, которая сжирает меня каждый раз, когда он берёт телефон и отворачивается, я не могу. Сначала думал, что мне кажется. Ну переписывается, ну тусуется с кем-то, лето всё-таки, пусть развлекается. Но потом я начал ловить себя на том, что я хочу залезть в его телефон, когда он спит или в душе. И мне мерзко от самого себя. Я же не такой. Я никогда не лез, не душил, особо не контролировал, но сейчас, блять, я не могу. Не могу выносить эти улыбки в телефон, эти исчезновения на сутки. Я, кажется, схожу с ума. Может, всё это моя больная фантазия, паранойя, выдумка? Глеб снова вернулся домой только к рассвету. Прошёл мимо меня, даже не взглянув, будто я какая-то мебель, пробормотал под нос «щас, подожди», и ввалился в спальню. Через минуту он уже спал. А я ушёл на кухню, чтобы допить свой остывший чай и обдумать свой план. Я уже привык к его таблам, срывам, его «я брошу, честно», к рвоте в ванной и стеклянному взгляду. Я уже смирился с тем, что он себя разрушает, но я не могу смириться с мыслью, что он может разрушить нас снова. Внутри всё горит. Я захожу в спальню. Блондин спит, распластавшись на кровати, его лицо слегка напряжено, видимо даже во сне его что-то тревожит. Рядом с ним валяется телефон. Я сажусь на край кровати и беру устройство в свои руки. — Блять пароль, — бормочу я. День рождение Глеба? Нет, ошибка. День рождение Династии? Нет. Может мой день рождения? 0-1-0-6 Айфон разблокирован. У меня перехватывает дыхание, победа! Я быстро пролистываю последние уведомления, ничего кроме мессенджера. Открываю его и вижу кучу разных чатов, беседы, какие-то наши общие друзья и знакомые и среди них — Алеся. Просто имя. Без эмодзи, без сердечек, но последнее сообщение от неё, пару минут назад: Алеся: ты забыл свою толстовку И ниже фото, где светлоглазая девушка с русыми волосами сидит в худи Глеба улыбаясь. Первое, на что я обращаю внимание, это её большие зрачки. Неудивительно. Мои пальцы дрожат, но я начинаю быстро читать их диалог, вчитываясь лишь в отрывки, ибо Голубин обычно спит чутко и может проснуться.***
Глеб: ты когда в мск укатишь в итоге? Алеся: хз, папа разрешил до конца лета точно быть спб, да и квартира оплачена Глеб: супер***
Алеся: ты как? Глеб: жив Алеся: приедешь сегодня? Глеб: мб, если тёмыч опять уснёт в десять ахах***
Глеб: бл, у меня башка раскалывается Алеся: ну ты вчера вообще с катушек слетел Алеся: хотя было весело Глеб: не напоминай***
Алеся: ты уехал как-то по-дурацки Глеб: так надо Алеся: это из-за своего артёма? Глеб: не твоё дело***
Алеся: может, ты просто не счастлив? Глеб: может быть Алеся: с ним? Глеб: ой иди в пизду***
Алеся: ты такой странный вчера был всё ок? Глеб: да норм, я просто с утра с тёмычем опять поругался, устал объяснять всё по сто раз Алеся: ты можешь приехать сегодня? Глеб: если я пропаду надолго, он начнёт параноить, но я приеду Алеся: тогда жду!***
Алеся: нужно поговорить о вчерашнем Глеб: не пиши об этом, ничего не случилось. Алеся: почему? Глеб: я не готов это обсуждать давай просто оставим всё, как есть Алеся: ладно. Глеб: спасибо за понимание Алеся: ты тот, кто заслуживает большего.***
Глеб: иногда мне хочется, чтобы он меня выгнал Алеся: почему? Глеб: потому что я делаю ему больно***
Глеб: ты не ебешь мозги и в этом кайф Алеся: но ты всё равно вернёшься к нему, да? Глеб: да***
Алеся: не понимаю тебя Глеб: я сам себя не понимаю Алеся: тогда почему приходишь ко мне? Глеб: потому что не могу оставаться наедине с собой***
Глеб: есть чё? Алеся: я пустая пока что Глеб: понял***
Глеб: всё тело в царапинах, не знаю откуда Алеся: ты пытался резать себя, я тебя останавливала, ты не помнишь? Глеб: нет***
Алеся: ты доехал домой? Глеб: не знаю Глеб: вроде да***
Алеся: можно выложу фотку в инст с тобой? Глеб: нет. Алеся: почему? Глеб: не начинай***
Алеся: он знает, что ты снова юзаешь? Глеб: он всё видит, но молчит Алеся: ему всё равно на тебя Глеб: нет***
Алеся: он тебя не спасёт Глеб: и ты не спасёшь Алеся: я хотя бы не делаю вид, что пытаюсь***
Сообщения в переписке не особо романтичные, по крайней мере со стороны Глеба, но они очень личные. Девушка знает о том, что Голубин со мной в отношениях, он скидывает ей свои демки, мемы, голосовухи, иногда жалуется на меня, а она по ощущениям пытается флиртовать. Хочется швырнуть телефон в стену или разбудить Глеба, закричать: «Ты что, совсем ебнулся?», но я просто блокирую устройство и кладу его на место. Я встаю и ухожу на кухню. Я не знаю, что мне делать с этим, с ним, с собой, с этой Алесей. Ещё одна бессонная ночь, кажется, я даже привык, хотя физически ебано каждый раз. Ближе к десяти утра, я иду в комнату. — Подъём! — кричу я, опираясь плечом о косяк двери. Глеб ворочается в кровати, кладёт подушку на лицо, потом откидывает, вяло садится. — Бля… — тянет он и прижимает ладонь к виску. — Убей меня, пожалуйста. Я стою и смотрю, как он мешкается в постели, лениво шарит рукой в поисках чего-то, не находит и раздражённо хмыкает. — Ты бы хоть воды принёс, — бубнит он и поднимает на меня глаза. Я не двигаюсь, и он замирает, видимо что-то в моём взгляде его настораживает. — Кто такая Алеся? — спрашиваю я спокойно. — Чего?.. — зевая отвечает он. — Алеся, — повторяю я. — Кто это? Он отводит взгляд, чешет затылок, шаркает ногой по простыне. — Ну? — Просто знакомая, — говорит он тихо. — М-м. Знакомая, которой ты жалуешься на меня? С которой ты употребляешь? К которой сбегаешь постоянно? Блондин сжимает губы в тонкую линию. — А ты… ты что, в мой тел…? — говорит Голубин, но я его перебиваю. — Подобрал пароль, 0106, мой день рождения, — отвечаю я спокойно. — Очень мило, кстати. — Это ничего не значит, серьёзно. Я не хотел, — глухо говорит он. — Я тоже. Я очень много чего не хотел, — отвечаю я и ухожу на кухню. Медленно, ссутулившись, словно школьник, которого вызвали к директору, блондин следует за мной. Он садится за стол и берёт мою чашку с остывшим чаем, которую я так и не допил, делает глоток и морщится. — Тёма, — тихо тянет он. — Ну ты чё, правда… Я закатываю глаза и смотрю прямо на него. — А ты чё? Ты правда думаешь, что это нормально? Нормально юзать, тусоваться с какой-то наркоманкой и врать мне? — Да я не… Я просто… Мы с тобой часто ссорится начали… — лепечет он, глядя в кружку. — И что? — мой голос срывается. — И что, Глеб? Если мы сильно поругаемся — ты вообще трахнешь её? Я замечаю, как он резко сжимает кулак и закрывает глаза, кажется, я попал в точку. — Стоп, — у меня начинается истерика, я подхожу к парню и тыкаю его в плечо, на что он открывает глаза и смотрит на меня, — Ты её уже трахнул? Он сглатывает, снова закрывает глаза и медленно кивает. Я чувствую, как у меня немеют конечности и сердцебиение учащается. — Ты что? — Я… — бормочет он, — Я был под чем-то… Это… я не… я не помню почти… — А я помню! — кричу я, — Я помню, как ты говорил, что я твой дом, — я тыкаю парня в плечо, — Помню, наизусть каждую строчку, которую ты мне посвятил, — снова толчок, — Помню, как ты меня умолял тогда, в ванной! — я ещё раз тыкаю в парня и отхожу от него. — Я не знаю, как это вышло, правда. Я проснулся, а она рядом. Я охуел сам, я хотел рассказать тебе, но не смог, ибо боялся, что ты уйдёшь окончательно. — И всё равно продолжил с ней общаться. — Я просто хотел отвлечься и боялся, что, если не буду с ней общаться, она начнёт распиздит кому-то. Или… Я не знаю. Я тупой, Тём. Я долбоёб, я знаю. — Да, ты прав, — говорю я. — Ты долбоёб. — Я не хотел её, Тём, правда, просто… просто так получилось. — Просто получилось? Это как? Споткнулся, упал, случайно в неё вошёл? Глеб замолкает и начинает плакать. — Ты не заслуживаешь меня, Глеб, — говорю я тихо. — Тёма… — Даже не начинай. — Тёма… пожалуйста… — он тянется ко мне рукой. — Вместо того, чтобы сесть и поговорить нормально, ты трахнул эту Алесю, — говорю я. — Потому что у нас начались проблемы в отношениях. Он кивает, словно это объяснение всего пиздеца, который он в очередной раз натворил. — Ты — идиот, — говорю я очень тихо. — Просто полный идиот. Он шмыгает носом. — Я… люблю тебя, Тём… правда… — Нет. Ты любишь то, что я с тобой рядом, когда ты себя ненавидишь, когда ты в говно, когда ты слабый. А как только я отдалился, ты тут же нашёл, куда убежать и с кем. — Ну прости… — он вскрикивает. — Прости, я не думал! Я не хотел! Это вообще ничего не значит, слышишь? Я выхожу из кухни и направляюсь в спальню. Дверь захлопывается за спиной, и я поворачиваю замок. Я открываю шкаф, хватаю первый попавшийся рюкзак. Засовываю туда футболки, джинсы, бельё, носки. Слышу за дверью шаги. — Тёма? Тёма, открой, пожалуйста… Я не отвечаю. Рука тянется к зарядке от телефона, наушникам, паспорту. Я кидаю всё в сумку. — Артём! Ну, блять! Открой! Давай поговорим нормально! — Голубин начинает стучать в дверь. Я сажусь на кровать, в голове лишь одна мысль: я не могу здесь остаться. Не могу больше слушать его голос, видеть его в принципе. Громкий удар. — Артём! Открой! Я не хотел! Я долбоёб! Ну пожалуйста! Давай не так! Я сжимаю челюсть. — Я люблю тебя! — кричит он, — Ты же знаешь! Ну не уходи, Тём… Стены вибрируют от глухих ударов по дереву. Я сжимаю виски ладонями. — Мне плохо без тебя, — хнычет он за дверью, — Я убью себя, если ты уйдёшь, понял?! — Ты уже убил меня, Глеб, — кричу ему я. — Артём… открой… пожалуйста… я… я всё объясню… Я встаю с кровати и поднимаю с пола футболку Глеба, которая выпала из шкафа. — Артём, открой, блять! Стук становится громче и я мысленно благодарю Панка, который решил остаться на ночь у ДоупКлаба, и не видит всей этой сцены. — Артём… пожалуйста, я тебя умоляю… это была ошибка… одна, всего одна… я был в говно… я даже… я не помню, как это случилось… Я сжимаю ткань в пальцах, эта футболка — его любимая. Белая, без рисунка, без надписей. Хлопок стал мягким, почти невесомым от стирок, как старая простыня. Когда-то она была моей. Голубин забрал её как-то невзначай, я не возражал. Он носил её постоянно дома. Спал в ней, ел в ней, иногда даже трахался в ней. Я подношу её к лицу и меня передёргивает, она пахнет кожей Глеба. Меня тошнит. — Я люблю тебя, слышишь?! Только тебя… Ну… Артём, блять! Открой! Я встаю и подхожу к двери. Рука зависает над ручкой, слышу, что он рыдает. — Не уходи, я… я исправлюсь… Я не хочу без тебя… Не могу… И вдруг наступает самое страшное. Мне становится его жаль. — Я не хотел… — уже громче, срываясь кричит он, — я не знал, что делаю. Я просто… Я просто был объебанный. Я не был с ней… так… Я её не люблю. Это был один раз. Я не хотел… — он запинается, кашляет. — Господи, Тёма, ну открой… поговорим… Я зажмуриваюсь, провожу рукой по лицу. — Я долбоёб, я знаю. Но ты же тоже не святой, ты же… ты сам говорил, что у тебя в голове бардак. Тёма, я тебя люблю. Я тебя, блять, люблю! От этих слов становится только хуже, потому что я знаю, он говорит правду. В его идиотской голове любовь не отменяет предательства. — Я всё проебал, я знаю… Но дай мне шанс, хотя бы… просто увидеть тебя. Открой. Я тебя умоляю… Его голос ломается, наступает тишина, я слышу, как он прислонился головой к двери. — Я люблю тебя, — говорит он тише. — Я не знаю, как без тебя жить. Я не умею без тебя жить. Я сжимаю футболку в руках и отворачиваюсь. Потому что, если я сейчас повернусь, сам начну стучать в эту дверь, только уже с другой стороны.
