Глава 24. Артём.
22 июля 2025 г., 02:23
2016 год.
Я выхожу с балкона и громко хлопаю дверью, внутри всё горит, но не от злости или поведения Глеба, а от того, что с только что я сделал. Я не должен был его целовать, это не по плану. Но я не смог удержаться, когда он стоял передо мной такой эмоциональный, разъярённый, настоящий, живой. Мой? Я захожу в комнату и сразу падаю на нашу кровать лицом в подушку и с силой начинаю хуярить матрас кулаками. Блять. Блять. Блять. Я застрял в ебучем цикле, в замкнутом круге: он тонет, страдает, творит хуйню, а я бросаюсь на помощь, думаю, что вытащу, а в итоге я рано или поздно просто вместе с ним пойду на дно. Когда он сказал, что едет в столицу, я сначала испугался, сам не понял почему, но в голове промелькнула мысль, что он может уехать от меня вместе с этой Алесей, что он всё-таки выбрал её, даже после того, как я сам его послал. Кажется, отношения с Глебом принесли свои плоды, чувствую себя нарциссом. Я уже около недели думаю, что делать мне с ним, с нами. Идей немного, но одна из них очень навязчивая и противная, застряла в голове, хотя она решает лишь одно проблему: что делать с ним. Если она сработает, нас уже точно никогда не будет, поэтому я и старался затолкать её подальше в своей голове, но Глеб сам сказал, что едет в Москву и меня прорвало. Я на автомате согласился. Видимо я ждал неосознанно сигнала, знака свыше, чтобы всё-таки осуществить эту идиотскую идею. Я должен привезти его туда, в Москву, отдать его, его семье. Потому что мне кажется только им получится, помочь ему с сего зависимостью, отправить в рехаб, запереть дома, сделать то, что я не смог. Я переворачиваюсь на спину, смотрю в потолок. Всё, что у нас было, наша любовь, быт, отношения, эмоции, доверие, тот космос — оно ушло. Остался только долг, ответственность, но не любовь и надежда на будущее. Завтра я отвезу его в Москву, а потом уеду. Один. И больше не вернусь. Пусть отец с его деньгами и связями устраивает его в клинику, пусть мать, наконец, увидит, во что превращается её сын, пусть они оба упиваются тем, что были правы. Я сделал всё, что мог. Я держал его на плаву, тянул из всего дерьма, но я не врач, не спасатель, не святой. Я просто человек, который слишком сильно любил и любит? Блять. Я уже пару часов пялюсь в свой телефон, точнее в открытые контакты и размышляю, стоит ли вытаскивать номер матери Глеба из чёрного списка. В воспоминаниях всё ещё хранились не особо приятные моменты, связанные с семейством Голубиных. Я тогда выкинул это всё из головы и просто внёс номер в чс, после очередной угрозы, а сейчас думаю вытаскивать или нет, но надо же как-то с ними связаться? Отцу Глеба я звонить или писать не хочу от слова «совсем», ибо хуй знает, что взбредёт ему в голову, мать это всё-таки другое, особенно в случае Голубиных. В спальню заглядывает Глеб, он неловко мнётся на пороге, я блокирую телефон и оборачиваюсь на него. — Ты точно уверен, что поедешь со мной? — хрипло спрашивает он, — Джонатан билеты сейчас будет брать. — Да, — говорю я на автомате, — Поеду. Глеб кивает, будто он боялся услышать другое. Голубин достаёт телефон из кармана. Пальцы у него подрагивают, но он делает вид, что всё под контролем. — Всё, написал, сказал, что билеты сейчас скинет, я тебе перешлю их. Я коротко киваю, и блондин уходит в гостиную к Бумагину, с которым сидел всё это время, тихо разговаривая о чём-то. Я залипаю в пол. Стены давят. В голове гулко и медленно проносятся мысли, как под водой, штормит. Поезд. Москва. Выступление. Родители Глеба. Сдать его. Слово «сдать» делает больно, но другого подходящего слова нет. Спасти. Может быть, это и есть спасение? Я кладу ладонь на лицо, прикрывая глаза. Может, я просто трус, может, я устал, может, я не хочу больше просыпаться с паникой от того, где он и с кем он шляется, а главное в каком состоянии. Я слышу тихий хриплый смех из гостиной, наверное, Даня пошутил, рассмешил Глеба, от этого я сам начинаю улыбаться. Я поднимаюсь с кровати и иду к окну. На улице темно, я смотрю на своё отражение, прикрываю глаза и шепчу себе под нос. — Я не предаю тебя, Глеб. Я просто хочу тебя спасти, но придётся для этого разрушить «нас». Я поднимаю телефон к лицу, нажимаю на кнопку «Разблокировать» и далее на «Сообщение». С чего начать? Пару минут я пялюсь на пустое поле ввода сообщения. Артём: Здравствуйте. Это Артём, парень Нет, не так, я удаляю последнее слово. Артём: Здравствуйте. Это Артём, друг Глеба. Я понимаю, что, возможно, не имею права вам писать, но всё же прошу — дочитайте. У вашего сына серьёзные проблемы, связанные с наркотиками, я полгода пытался бороться с этим, но ничего не помогает, поэтому понял, что лучше вас с Геннадием Геннадьевичем, никто ему не поможет. Мы сейчас с ним в Питере, дома, утром мы выезжаем в Москву. Я не знаю, насколько у вас сейчас близкие отношения, и, возможно, он даже не захочет вас видеть. Но я прошу, если у вас будет возможность, заберите его, я его сам к вам привезу завтра вечером, если вы согласны. Он не должен знать, что я писал вам, по крайней мере до завтрашнего вечера, иначе он сбежит. Я понимаю, что вы меня ненавидите, но мне неважно, что вы думаете обо мне. Просто, пожалуйста не отворачивайтесь от него. Я больше не появлюсь в его жизни, обещаю, просто только помогите ему. Спасите его. Спасибо. Я на нажимаю на кнопку «Отправить», перечитав сообщение несколько раз, я выключаю телефон и кладу его на кровать. Он мне точно этого не простит. Я лежу, уткнувшись лицом в подушку, когда дверь в спальню приоткрывается, и в комнату входит Глеб. — Я хочу лечь спать, — тихо говорит он, я киваю и медленно поднимаясь с кровати и собираюсь лечь на пол, но вдруг Глеб мягко хватает меня за руку, удерживая. — Не уходи, — попросит он почти шёпотом, — Останься со мной, пожалуйста, хотя бы на несколько минут, полежи со мной. — Нет, Глеб, я не могу. Голубин не отступает, а лишь сильнее сжимает моё запястье. Его взгляд такой искренний, что я едва не сдаюсь сразу, но в голове у меня начинают бегать тревожные мысли, холодные и жёсткие. Я пытаюсь держать себя в руках всё это время, чтобы не простить его. Я каждый раз вспоминаю всё, что было между нами — его измены, эти бессонные ночи, когда я пытался понять, почему он снова и снова творит хуйню. — Понимаю, — шепчет он, — что тебе тяжело... Но я соскучился, дай мне несколько минут, мне страшно засыпать одному, я просто засну и ты можешь уйти, один раз прошу, больше я просить не буду, только сегодня. В горле появляется комок, только один раз, последний раз. До меня доходит, что это наша последняя ночь вместе, а Глеб об этом даже не догадывается. — Ладно, — выдыхаю я, — останусь пока ты не уснёшь. Он улыбается и ложится рядом со мной, я накрываю нас двоих одеялом. — Обниму? — неловко спрашивает зеленоглазый, я киваю. Он снова улыбается, его тело прижимается ко мне, и я чувствую, как часть напряжения постепенно спадает. Я стараюсь не закрывать глаза и не погружаться в эту близость слишком глубоко, мне нельзя сейчас расслабляться. Глеб трётся своим носом об мою щёку, я зажмуриваю глаза и стараюсь вспомнить каждую боль, каждое предательство, которые он мне причинял. Но спустя несколько минут Голубин начинает сопеть и меня расплавляет от этого. Он слишком беззащитный сейчас, слишком домашний, слишком слишком. Я сдаюсь и засыпаю следом за ним, крепко обняв его талию. Завтра всё закончится раз и навсегда, поэтому я имею право на этот миг покоя. Просыпаюсь я от того, что кто-то скользит рукой по моему голому торсу, не открывая глаза, я ловлю Голубина за запястье, останавливая. — Глеб. Он осторожно трётся носом о мой подбородок. — Голубин. Блондин убирает свою руку из моей хватки и через секунду, седлает мои бёдра. — Фара, блять. Но парень не унимается, я чувствую, как он наклоняется к моему лицу. Его дыхание тёплое, смешанное с лёгким запахом табака и чего-то горьковатого опускается на мои губы. Кажется, нас разделает пару сантиметров или миллиметров? — Тёма, — выдыхает он мне в рот, я резко открываю глаза и вижу два изумруда напротив. — Чего? — Можно я…? Я перебиваю его. — Нет, — я тянусь рукой к тумбочке, нахожу телефон и смотрю на время, ещё четыре часа до поезда. Голубин начинает ёрзать на моих бёдрах, явно игнорируя мой протест. Я сглатываю, смотрю на него и мне становится жарко, хотя в комнате прохладно. На лице у него нет ни тени стыда, только дурацкая хитрая улыбка, как же я буду скучать по ней. — Ты сказал нет? — я замечаю, как двигается его кадык. — Блять, Голубин, если у тебя игривое настроение, иди подрочи и успокойся, слезь с меня. Он ухмыляется, его руки упираются в мою грудь, правая ладонь ложится на моё сердце, которое очень громко стучит. Я скольжу взглядом по его телу. Это ошибка. Ошибка. Я вижу, как ткань его шорт натянулась на костлявые тазовые кости, от этого мой член дёргается. Я должен его оттолкнуть, сбросить с себя, сказать что-нибудь ядовитое, напомнить, что я для него больше никто, как и он для меня. Но я смотрю на него и вижу его растрёпанные волосы, обнажённые ключицы, покрасневшие губы и чёртовых дьяволят, что пляшут в зелени глаз. — Ты хочешь меня, — шепчет он и чуть наклоняется, его волосы щекочут мою щёку. — Глеб, я тебе сейчас въебу. — Ты хочешь меня, — повторяет он, шепча мне на ухо, — Ты говоришь нет, а сам готов меня… Я резко поднимаю руку, зажимаю ему рот ладонью, он замирает на несколько секунд, после чего проходится языком по моим пальцам. Где он только этого нахватался? — Замолчи, Голубин — я чувствую, что мой голос звучит хрипло, а блондин продолжает пытку ртом над моей ладонью. Я закатываю глаза и спихиваю его с себя, он падает рядом на кровать и смеётся. — У нас поезд через четыре часа, — говорю я, — Мы не собрали вещи. Голубин стягивает с себя футболку, я не успеваю среагировать, он снова садится на меня и это меня добивает. Я сжимаю простыню пальцами. — Четыре часа это так много, — тянет он, — Да и вещи, что там собирать, мы же едем на пару дней. Ебучий змей-искуситель, хочется его пнуть, скинуть с себя, желательно на пол. Я выдыхаю сквозь зубы, пытаясь не двигаться. — Я же чувствую, — он ёрзает на моих бёдрах, а точнее по моему члену, который успел встать от его нехитрых махинаций, — ты тоже соскучился. — Слезь с меня, последний раз повторяю. — Ты знал, что нечисть по своей воле не может зайти в логово к человеку, только если человек сам не разрешит нечисти войти. Ты сам впустил меня в свою кровать, — он снова по-блядски тянет слова. Голубин опускается чуть ниже, касается губами моей ключицы. Я чувствую, как теряю самообладание. Мои пальцы срываются с простыни, хватают его за талию, он прикусывает кожу чуть выше груди. Я не выдерживаю и переворачиваю его на спину, теперь он подо мной. Его глаза — широко раскрыты, а взгляд пронзает насквозь. Я последний раз вижу его таким, через 24 часа я проснусь в одиночестве на диване Джонатана, а он в доме своей семьи, наверняка запертый и разбитый. — Кажется зло снова победило, — хихикает он. Он такой невозможный сейчас, я пытаюсь загнать себя, напомнить себе, что он со мной делал последние месяцы, что мы блять расстались, но тяга к нему слишком большая. Я провожу рукой по его телу, блондин изгибается вслед за прикосновением, чувствую каждое его ребро, каждый изгиб, я медлю, стараясь запомнить его таким, как можно больше. Я наклоняюсь к нему, он дурашливо скалится и шепчет. — Если хоть раз ты впустил нечисть в свой дом, выгнать оттуда самостоятельно её практически невозможно. — Я тот ещё колдун, так что справлюсь самостоятельно. Блондин нагло целует меня, сначала в уголок губ, потом впивается в сам рот, я отвечаю, хотя на подкорке мозга, что-то кричит, что надо остановиться. Нет, не хочу, потому что это он, потому что это я, потому что сейчас можно. Я и забыл, каким сонным после секса становится Голубин, поэтому слегка удивился, что он задремал на моём плече, обняв меня за талию. Его дыхание ровное, спокойное, волосы спутались, пахнут потом и сигаретами. Я смотрю на него и понимаю: это было в последний раз. Я чувствую, как горло сжимает. Мы только что были близки, как никогда до этого, наши тела будто разговаривали друг с другом, я пытался дать ему всё то, что мог, но он скорее всего не заметил. Ни того, как я смотрел на него, ни того, что каждое моё движение было прощанием с ним, ни того, что я едва держал себя в руках. Глеб тихо что-то бормочет, и я слабо улыбаюсь. — Фара, — я касаюсь его плеча, — Просыпайся. Он что-то ворчит, натягивает одеяло повыше. — Через два часа поезд, давай, вставай, нам ещё вещи собрать. — Пять минут, — тянет он сонно, обнимая меня крепче, — Только пять. Я позволяю ему эти пять минут, а после встаю и начинаю собирать рюкзак. Джинсы с пола, толстовка с кресла, зарядник с тумбочки. Он наблюдает за мной из кровати, приподнявшись на локтях. — А ты чего такой серьёзный, как будто на похороны собираемся. Я выдыхаю. — Боюсь опоздать на поезд. Он кивает и присоединяется ко мне. Он не понимает, не замечает, просто верит мне, как всегда и это самое страшное. В такси Глеб пытается начать разговор: — Тём, ты точно уверен, что хочешь ехать? Я киваю. — Я просто... Я хочу, чтобы ты знал, что судя по нашему утру, если ты мне дал шанс, я... я готов и буду бороться. Я снова киваю и дарю Голубину натянутую улыбку. В поезде мы сели напротив друг друга. Глеб снова попытался поговорить, но я был слишком погружен в свои мысли. Я смотрел в окно на летящие мимо поля и леса, стараясь не думать о том, что ждёт дальше, но понимал убежать уже не получится. Сообщение от мамы Глеба пришло, пока мы с Глебом трахались судя по времени, заметил я его только в поезде. Мать Глеба: Артём, доброе утро. Я получила твоё сообщение, спасибо, что написал. Я очень переживаю за Глеба, он всё ещё ребёнок, зря вы уехали в другой город, так далеко, это развязало ему руки и это привело к такой беде. Мы, конечно, готовы помочь, только скажи, что нужно и когда вас ждать? Читаю и чувствую, как тяжесть от ответственности немного сходит с моих плеч. Я перечитываю её сообщение ещё несколько раз и замечаю, что она не упрекает меня, не злится, хотя я ожидал ушат дерьма в свой адрес. Я набираю ответ медленно, стараясь подобрать правильные слова, чтобы не напугать её ещё больше, но при этом не утаить ничего важного. Артём: «Спасибо вам за ответ. Мы сейчас на пути в Москву, в 19:00 у Глеба выступление, после которого я сразу отвезу его к вам. Направьте мне пожалуйста ваш адрес. Я буду на связи, напишу, когда мы будем выезжать из клуба». Я читаю своё сообщение ещё раз, и нажимаю «Отправить». Чувствую, как внутри меня разгорается новая надежда — самая хрупкая и одновременно самая настоящая, что Глебу помогут, остальное неважно. На Ленинградском вокзале нас встречает Даниэль. Сначала он кивает мне, а потом крепко обнимает Глеба, похлопывая его по спине, от чего Голубин слегка ёжится. Мы закидываем вещи домой к Ливингстону, свой рюкзак, в котором тайно покоились самые важные вещи Глеба, которые я успел поменять местами, я взял с собой на площадку. Надеюсь, удастся потом передать его родителям оставшиеся вещи из Питера. Такси медленно плетётся по московским улочкам в сторону клуба. — Джей, после концерта тусовка будет? Планируется что-то? — спрашивает Голубин. — Да, планируется. — О, топ, тогда… Я резко поворачиваю к блондину и перебиваю. — Ты никуда после концерта не пойдёшь. Глеб вздрагивает, глядя на меня с удивлением. — Что? — Мы вдвоём поедем домой. Он хочет что-то возразить, но я не даю шанса. — Нет, Глеб. Ты не пойдёшь ни на какие тусовки. Понял? Он раздражённо закатывает глаза и кивает. Боже, как вынести этот вечер? Почему всё стало таким сложным? Почему нельзя просто уснуть, проснуться и всё хорошо? Я вижу, как он тянется ко мне, пытается достучаться, а внутри меня что-то жестко сопротивляется, не даёт полностью сдаться, не даёт простить его и забить на всё. Потому что я его люблю — я не могу это отрицать, но вместе с этим я его ненавижу. Ненавижу за всё, что он сделал, за то, что сломал то, что мы строили. Хотя каждый раз, когда я наблюдаю за ним со стороны, я не понимаю, как такой с виду светлый, наивный, ранимый ангел, может быть чудовищем. И вот теперь, когда я решил отвезти его к родителям, к людям, которые год назад отвергли его и меня, к тем, кто ненавидит его именно за то, что он выбрал меня, я чувствую, как будто предаю его снова. Я знаю, что делаю это ради его же блага, чтобы он мог выбраться из этого дерьма, получить помощь, излечиться. Но в глубине души я понимаю, что тем самым отправляю его обратно в ад, из которого мы вместе пытались вырваться. Саундчек проходит, как обычно. Я наблюдаю, как он обнимается и общается с парнями, по которым соскучился за последние недели, постоянно крутится рядом со мной, следит за каждым моим движением, улыбается, пытается казаться спокойным, но я чувствую его тревожность. Я ловлю его взгляд и тихо спрашиваю: — Ты трезв? Он вздрагивает и отвечает с лёгкой обидой: — Да. По лайнапу Голубин выступает первым, это мне на руку, я сажусь за барную стойку, а блондин выходит на сцену. В зале царит лёгкая неразбериха: кто-то делает фото, кто-то шепчется, а кто-то просто ждёт, когда начнётся шоу. Когда свет резко приглушается, и прожекторы фокусируются на нём, Глеб берёт в руку микрофон и произносит слова, от которых мне становится ещё ебаннее. — Есть один человек в этом зале, — говорит он, глядя прямо в мою сторону, — Я обидел этого человека, сильно предал и сделал больно... Это выступление — для него. Вся моя музыка о любви и от любви к тебе. Прости меня. Я отворачиваюсь от сцены к бару и начинаю комкать салфетку. Начинает идти музыка. Песня за песней, блондин не читает, не поёт, он кричит и воет, будто волк, угодивший в капкан. Каждый его взгляд, направленный ко мне, заставлял меня ощущать смесь боли и вины. Я видел, что он показывает сейчас на сцене всё то, что он не мог сказать словами лично. Мои пальцы находят ручку, которая валяется на барной стойке, и я начинаю рисовать на мятой салфетке, чтобы успокоиться. Сначала это какие-то каракули, потом теги из граффити-прошлого и в итоге я замечаю, что нарисовал логотип тусовки, который сейчас был на экране за Глебом. Два разбитых сердца, соединённых между собой тонкой, но яркой молнией. Я всматриваюсь и усмехаюсь, это мы с Глебом, два разбитых сердца, что склеились. Через секунду в голове мелькает мысль, и я невольно перечёркиваю рисунок. Беру чистую салфетку и рисую на ней одно сердце, разделённое, разбитое молнией. Долго смотрю на него, пытаясь понять, про что оно? Про меня или его? Я оборачиваюсь на Глеба, который сразу ловит мой взгляд, его глаза полны сожаления и любви. Я отворачиваюсь и медленно провожу по сердцу двумя тонкими полосами — словно аккуратными креплениями, скобами, что должны удерживать его на месте. Это моё сердце, полностью отданное Глебу. Несмотря на все раны и предательства, несмотря на ложь и измены. Две полосы просто удерживают сердце на месте, что вот, Глеб, оно твоё и никуда не денется. В отличие от меня самого в твоей жизни. Я тихо складываю салфетку и прячу её в карман. После выступления Глеб почти сразу, оказывается рядом со мной, пока сцену готовят к выступлению следующего артиста. — Ну как? Хочется схватить его за плечи, притянуть к себе и сказать: «Ты был невероятен. Я горжусь тобой, Глеб, ты молодец». Но я молчу, отвожу взгляд и коротко киваю. — Нормально, иди собирайся, нам пора ехать. — А может… может, останемся? Тут ещё будут выступления, там должен... — Нет, Глеб. Мы уезжаем. — Ну… ладно. Он опускает глаза, поправляет футболку и уходит в сторону гримёрки. Как же мне дурно, хочется сбежать от этого всего. Мы с Глебом выходим на улицу, я достаю телефон, копирую адрес, который мне скинула мама блондина и отписываюсь ей, что мы закончили. — Я закажу такси. Мы садимся в машину, парень двигается ко мне вплотную. Такси трогается, и я сразу отворачиваюсь к окну, чувствую, как рядом Глеб поначалу ёрзает, будто собирается что-то сказать, но потом затихает. Я давлю кулаком на висок, мозг гудит. Я люблю его. Люблю его, так, что хочется выть, что эта любовь, как ржавый нож, давно воткнутый в бок, с которым научился жить, но который всё равно болит каждый раз, когда ты двигаешься. Я люблю его голос, его тело, его привычки, да даже излишний драматизм, его вечную неуверенность, прикрытую бравадой. Хочется повернуться к Глебу и спросить: «Ты вообще понимаешь, что происходит?». Но я молчу. Голубин резко дёргает меня за рукав толстовки. — Тём, мы к Джею домой едем? Что-то маршрут странный... Я даю себе пару секунд подумать, придумать ложь, не получается. — Нет, мы едем не домой. — А куда? — он чуть подаётся вперёд, заглядывая в моё лицо. Я в ступоре и не знаю, что ответить. — Ты что… Ты решил устроить мне сюрприз? Мы едем в какое-то особое место? Я поворачиваю к блондину полностью. Он смотрит так… по-детски наивно, его глаза светятся. Я тихонько мотаю головой. — Да. Мы едем в особое место. Он улыбается и легонько приобнимает меня за плечо, я не отстраняюсь, пускай. Машина тормозит. На улице уже темно — ночь плотным одеялом опустилась на всё вокруг. Фары такси освещают высокие чёрные ворота, табличку с номером дома и кусты у калитки. Я выхожу из машины, Голубин следует моему примеру. Блондин огладывается вокруг, резко поворачивается ко мне, его лицо перекашивает. — Ты привёз меня сюда? Серьёзно, Артём? Я молчу, из калитки выходят двое. Сначала мать Глеба, которая, судя по опухшему лицу, плакала сегодня весь день, за ней — его отец. Всё такой же крупный, сдержанный, с тяжёлым взглядом, от которого хочется спрятаться, даже если ты ничего не сделал. Глеб замирает. — Ты издеваешься? Артём, блять, что это? Я молчу, меня внутри трясёт, как не в себя. Это конечная станция. Глеб начинает пятиться, мотая головой, как будто хочет проснуться. — Ты привёз меня к ним? Серьёзно? К ним?! — его голос резко срывается на крик. — Ты совсем ёбнулся? Он хватается за волосы, закрывает лицо ладонями и резко отворачивается. — Зачем? Что я такого сделал, что ты меня привёз сюда?! — кричит он. Мать Глеба делает шаг вперёд. — Сынок... Блондин дёргается, как от пощёчины. — Нет, не надо! Не подходи! Я не хочу вас видеть! Ни тебя, ни отца, ни его! — он кивает в мою сторону. Мать делает ещё шаг к нему. — Глеб, пожалуйста, давай просто поговорим, мы хотим тебе помочь... — Мне не нужна ваша помощь! Я не вернусь, я не останусь тут, а тебе я этого не прощу, понял? — он кидает на меня взгляд, такой злой, такой пустой, как будто хочет меня уебать, да посильнее. Я не могу и пошевелиться, я знаю, что заслужил, но по-другому никак. Я бы снова его простил, позволил бы ему остаться, доверился, а потом он снова бы натворил хуйни. — Сынок, мы с папой тебе поможем… — женщина снова пытается подойти к сыну, но Глеб отходит от неё в мою сторону. — Отвези меня обратно, Артём, увези меня отсюда. Я чувствую, как внутри меня всё сжимается от понимания того, что сейчас я сломаю его. Специально. Сознательно. — Хватит ныть как баба, Глеб! Иди домой, — рявкает его отец. Я встречаюсь взглядом с мужчиной и мне становится не по себе, он смотрит на меня, как на мусор, словно я зараза, от которой его сына надо срочно лечить, пока не поздно. — Надеюсь, больше мы тебя в его жизни не увидим, — грозно бурчит Голубин-старший. Я лишь закатываю глаза, у меня не осталось сил реагировать. Я еле удерживаю себя от того, чтобы не развернуться и не забрать Глеба обратно. Блондин хватает мою руку, когда его мама подходит ещё ближе. — Глеб, — шепчу я. Он сжимает руку ещё крепче. — Нет, нет, нет. Ты не можешь… Не оставляй меня здесь, не отдавай им. Я сбежал отсюда ради тебя! Ради нас! Я с трудом отдёргиваю руку и смотрю ему в глаза. — Я привёз тебя сюда, потому что я не могу тебя спасти, у меня не получается, это стало отражаться на моём моральном состоянии. Пусть теперь родители попробуют, может, у них получится, у меня больше нет сил на тебя. — Ты лжёшь… Ты любишь меня… Я знаю… Я выдерживаю паузу и собравшись с мыслями, уверенно произношу. — Нет. Я тебя больше не люблю. Забудь меня. Я просто хотел помочь тебе один последний раз, чтобы ты перестал быть моей ответственность, теперь ты сам по себе. Зеленоглазого будто оглушило, а я вынимаю из кармана скомканную салфетку со своим рисунком и протягиваю ему. — На прощание. Он её разворачивает, его губы начинают дрожать, я вижу что он собирается снова вцепиться в меня, но я опережаю его, сделав шаг вперёд, и чуть грубее, чем хотел, толкаю его в сторону родителей. — Прощай. Его ловит отец, хватает грубо за плечо и тащит в дом, пока тот пытается вырваться и кричит моё имя. Я отдаю матери Глеба рюкзак с его вещами и не прощаясь, сажусь обратно в такси. — Едем. Машина трогается, и только когда мы выезжаем на трассу, я позволяю себе закрыть глаза.
