Глава 25. Глеб.
19 августа 2025 г., 04:06
2016 год.
Меня тянут за плечо, слишком грубо, будто я мешок, а не человек. Я дёргаюсь, вырываюсь, ногти цепляются за холодный металл калитки, ладонь соскальзывает, и я оказываюсь на территории отчего дома. Я продолжаю кричать, одно единственное слово, точнее имя. — Артём! — ещё раз, я чувствую, что уже хриплю. Но единственное, что я вижу, через перила, как красные огни такси мигают и исчезают за поворотом. Сука. Мир размазывается, будто кто-то пролил воду на картину, нарисованную акварелью. Голоса родителей звучат глухо, будто через толщу воды, единственное, что я отчётливо слышу — собственное дыхание, и то рваное, как будто я пробежал ебучий марафон. Он солгал. Я знаю, что он солгал. «Я тебя больше не люблю?» Да пошёл ты, Тём, я знаю, как ты смотришь на меня всегда, даже если накануне мы поругались, я помню, как твои руки дрожат, когда мы трахаемся и ты боишься сделать мне больно. Не любишь? Блять. Но… если бы любил, разве привёз бы сюда? Разве оставил бы? Разве бросил бы меня на растерзание этим людям? Отец тянет меня внутрь дома, я упираюсь, ногами скребу по порогу, и у меня ощущение, что я тону. Как в ебучем сне, когда ты начинаешь резко падать, не осознавая нереальность происходящего. «Он сказал это специально. Чтобы я не пошёл за ним. Чтобы я остался. Чтобы я ненавидел его». Я хочу в это верить. Хочу, иначе я сейчас сдохну. Я хватаюсь, относительно свободной, рукой, за свои волосы и начинаю сильно тянуть, чтобы проснуться. Не получается. Он солгал. Я знаю. Только почему тогда больно так, как будто мне без анестезии захуярили операцию на сердце? Отец заталкивает меня в коридор, входная дверь захлопывается с гулким щелчком, а тишина ударяет по ушам больнее, чем тиски, в которые скрутил меня Голубин-старший. Запах дома обрушивается на меня и мне становится ещё хуже. Здесь слишком чисто, слишком правильно, слишком фальшиво. Отец отпускает меня, и я, не успев среагировать, спотыкаюсь и врезаюсь плечом в стену. Ловлю координацию и пытаюсь выскочить обратно за дверь, но отец перегораживает дорогу. — Всё, хватит! — рявкает он и толкает меня в плечо. Это вызывает у меня лишь смех, а точнее истерический лай. — Хватит? Пап, ты что издеваешься? — я тыкаю пальцем ему в грудь. — Думаешь, я останусь тут? Дома? После всего? Он не реагирует, лишь продолжает испепелять меня взглядом. — У тебя нет выбора. — Да пошёл ты… — я снова рвусь к выходу, но его ладонь цепляется за моё плечо, вжимая в стену. Больно, сука, до костей. — Будешь буянить — запру в комнате, успокойся, повторяюсь, хотя бы ради своего младшего брата, который сейчас спит. Мама подходит к нам ближе, я только сейчас замечаю, что её всю трясёт, а лицо зарёвано. — Глебушка… сыночек… мы же только хотим помочь, пожалуйста. — Помочь? — горло саднит, а отец еще сильнее прижимает меня к стене, — Если бы вы хотели помочь, вы бы не… — слова застревают комом в горле, — Вы бы не забрали его у меня. Мама закрывает лицо руками, а отец сильнее сжимает челюсть. — Никто ни у кого никого не забирал, твой дружок сам написал твоей матери, ещё вчера, что ты ему надоел и он просит забрать тебя, он даже сам тебя привёз сюда, если ты заметил. Написал ещё вчера? Надоел? Просит забрать меня? Я сползаю на пол, выпадая из хватки отца, и поджимаю колени под себя. Мир начинает кружится, я тянусь к карману кофты и нахожу смятую бумажку, которую мне отдал Артём. Я аккуратно достаю её и нормально рассматриваю: «разбитое сердце на прощание». Я утыкаюсь в неё лбом и прикрываю глаза. Он всё равно любит. Просто всё докатилось до такого пиздеца, что у него не осталось выхода. — Глеб… — мама опускается на корточки, передо мной, — Что ты хочешь прямо сейчас, чтобы тебе стало легче? Вместе мы справимся со всем, я тебе обещаю. Я зажмуриваюсь. «Вместе»? Я уже был «вместе». Настоящем «вместе». И это у меня отняли. — Что я хочу?! — я резко открываю глаза, голос срывается, я сам пугаюсь, как он звучит. — Артёма! Позвоните Артёму, пусть заберёт меня из этого санатория Сатаны! Мама всхлипывает, а отец подаётся вперёд. — Хватит, забудь его, он сам пообещал твоей матери, что больше не появится в твоей жизни. — Не смей так говорить! — я закрываю уши ладонями, — Ты ничего не знаешь, он специально так сделал! — Я всё знаю, то, что ты докатился до того состояния, как сейчас, виноват он, а точнее противоестественная природа ваших с ним отношений. Он уничтожил тебя. Блять начинается, я закатываю глаза. «Уничтожил?» Без него бы я давно бы реально сдох. Я сжимаю бумажку с рисунком Кулика в кулак так сильно, что ногти впиваются в кожу. — Он любит меня, — шепчу я сквозь зубы, — Я знаю это. Он просто… просто не мог по-другому. Мама осторожно кладёт ладонь мне на колено и начинает поглаживать. Я снова закрываю глаза, передо мной лицо брюнета, его руки, его глаза, его «не люблю». Ложь. Я повторяю это снова и снова. Это единственная ниточка, за которую я сейчас держусь, но в глубине, где-то под рёбрами, глухим шёпотом меня доёбывает другая мысль: А если он сказал правду? Спустя время отцу надоедает вся сложившаяся ситуация и он меня, как щенка «закидывает» за шкирку в мою старую комнату. Всё кажется таким знакомым и родным, обычно, люди испытывают тёплую ностальгию, возвращаясь в место, где росли, но для меня это тюрьма. Ставшими чужими стены, запах нафталина и чистых простыней, шкаф, где висят какие-то аккуратные рубашки, которые я никогда не надену. Всё чужое. Я плюхаюсь на кровать и сжимаю салфетку с сердечком в руке, слыша, как мать и отец шепчутся в коридоре, о том, что делать со мной дальше. Я шепчу, сам себе, как мантру. — Он любит. Он любит. Он просто хочет, чтобы мне стало лучше, у него не было выхода. Шёпот в итоге превращается в рыдание, я зажимаю рот ладонью. — А если он и правда не любит? Я зажмуриваюсь, сильнее сжимаю рисунок Артёма и проваливаюсь в пустоту.***
Я просыпаюсь, потому что мне слишком тихо. Никто не ворочается рядом или не шебуршит в соседней комнате. Тишина. Вчерашний пиздец, истерика, крики и рыдания — всё улетучилось, и осталось только апатия и нежелание даже существовать. Рядом с собой я нахожу салфетку и кладу её рядом на подушку, теперь она спит здесь. В этот момент в комнате раздаётся скрип двери. Мама. — Доброе утро, — мягко и осторожно говорит она, — Я… завтрак приготовила. Я не отвечаю, продолжая смотреть на салфетку. — Герман и папа будут рады позавтракать, как в старые добрые, как будто ничего и не произошло, — добавляет она. Я наигранно улыбаюсь. — Ничего не произошло? Серьёзно? Ты думаешь, что вот так вот всё просто может вернуться на круги своя, в вашем маленьком ебучем мирке? Она бледнеет. — Нет, я… я просто хочу, чтобы ты поел. Из-за её плеча выглядывает отец, я не заметил, как он появился. — Вставай, хватит валяться. — А если я не хочу? Что, снова за шкирку потащишь? — Мы должны договориться, — говорит он и заходит в комнату, — Иначе дальше так не пойдёт. Я поднимаю глаза. Смотрю прямо на него. — Договориться? — ухмыляюсь я, — Как отец и сын, как настоящие мужиииики? Ты и я? — Перестань, — вмешивается мама, следуя за отцом, — Никто не враг тебе здесь, мы просто… хотим, чтобы тебе стало легче. — Легче? Мне уже «легче». Меня бросил мой любимый человек, меня заперли в дурдоме, с надзирателями в виде вас двоих. Спасибо. Охуенно легко. — Ты можешь продолжать жалеть себя, — произносит отец, — Но должен признать одно твоего педика рядом больше нет и не будет. Его слова, как пощёчина, я чувствую, как внутри всё сжимается, но стараюсь улыбнуться сильнее. — Ты ошибаешься. Он любит меня, я это знаю, а значит наверняка придумает со временем план, чтобы мы были вместе. Отец качает головой. — Я не позволю, чтобы мой ребёнок вляпался снова в эти пидорские игры! — Гена! — вскрикивает мама. — Ты сам блять не понимаешь, что это ненормально? А самое отвратительное — что ты сам веришь и думаешь, что это извращение — это любовь! — Гена, перестань, он же твой сын! — перебивает его мать. — Он и твой сын тоже, и я не буду смотреть, как он превращается в посмешище! Голубины не подставляются! — Я что, усыновлённый? — хихикаю я. — Что ты сказал? Повтори ещё раз! — на лице отца застывает удивление, а мама прикрывает рот ладошкой. — Ну ты сказал, что Голубины не подставляются, но, если это так… я приёмный? — Ты неправильно понял, что я имею ввиду… — О нет, па, я как раз понял, хочешь скажу, когда и в каких позах мне нравилось больше всего? Например, лучший раз случился вчера утром, в общем он вводит в меня… — Замолчи! — отец начинает дрожать от злости, голос срывается, а я прыскаю от смеха, — Я оторву этому голубому карлику голову, за то, что он сделал с моим сыном! — он резко разворачивается и выбегает из комнаты. Мама тихо мотает головой. — Ну и зачем ты так? — Подумал, что в идеальной семье, в которую вы так любите играть, у родных нет секретов друг перед другом, решил поделиться с любимым папочкой счастливым моментом жизни, думал поддержит меня. — Прекрати язвить, иди завтракать. — Ну это же семейный завтрак, а учитывая утверждение отца, получается я приёмный, так что воздержусь.***
Первые семь дней дома превратились в вязкое, липкое болото: в нём нет времени, нет дат, только утро, обед и вечер — одинаковые, как под копирку. После утреннего скандала в первый день, отец забрал мой телефон и ноутбук, чтобы было больше времени подумать над своим поведением и жизнью. Теперь у меня нет связи, никаких чатов, звонков, даже тупой ленты, которая хоть как-то разбавляла скуку. Меня не выпускают из дома, совсем, даже на задний двор, они оба следят, чтобы я всегда был под их надзором. Первые дни я пытался спорить, умолять, угрожать. Потом понял, смысла в этом нет, поэтому стал молчать. По утрам они будят меня ни свет ни заря, заставляют садиться за стол. Завтрак всегда одинаковый, я жую медленно, долго, чтобы не слышать их голоса. Иногда не ем вообще, просто смотрю на тарелку, пока трапеза не подойдёт к концу. Днём отец придумывает «дела»: полить цветы, разобрать книги, протереть пыль. Я делаю всё механически, иногда специально вытворяю хуйню — опрокидываю горшки, порчу страницы. Он злится, кричит, а мне всё равно. Вечером — телевизор. Все садятся вместе на диван, папа выбирает новости или тупые сериалы, мама старается улыбаться, будто у нас правда «обычная жизнь», а я сижу с каменным лицом, стараясь не блевануть. Когда они думают, что я давно сплю, я лежу в темноте, прижимая к груди салфетку с рисунком Артёма, ибо это единственное, что у меня осталось. Каждую ночь во сне я вижу Кулика, он приходит ко мне, целует, шепчет, что мы сбежим ото всех. Я всегда просыпаюсь в слезах и кусаю губы, чтобы не закричать. Я чувствую, что медленно растворяюсь, становлюсь мебелью в этом доме, предметом. И только мысль о нём держит меня на плаву: Он не бросил. Он любит. Он вернётся. На седьмой день я завожу тетрадь, куда записываю слова, которые должен сказать Тёме, когда мы встретимся. Каждая мысль о нём делает меня одновременно сильнее и уязвимее. Я придумываю истории, придумываю письма, которые не могу отправить, это уже больше, чем ничего. Я учусь ждать, учусь прятать эмоции и находить маленькие лазейки, чтобы остаться самим собой. Я часто прокручиваю наши разговоры с брюнетом, каждое слово, каждый взгляд, который он мне подарил. Я пытаюсь придумать, как связаться с ним, как хотя бы услышать его голос. Я изучаю расписание родителей, выжидаю момент, когда они отвлекутся, считаю шаги по коридору, ищу лазейки в их внимании. В один из дней Гера суёт мне в руки свой телефон, пока родители на первом этаже встречают друзей, которые заглянули к нам в гости. Приобнимая брата, в знак благодарности, я сажусь на край его кровати. Я смотрю на экран и сердце колотится так, будто оно скоро вырвется из груди. Пальцы дрожат, когда я открываю социальные сети, я начинаю искать профиль Депо… и замолкаю. Он везде меня заблокировал, абсолютно везде. Хочется кричать, расхуярить телефон на куски, бросить всё к черту. Чем дольше я смотрю на экран, тем больше ощущаю, что весь мир вокруг рушится, будто я один остался в пустой комнате. Я молча возвращаю Герману его телефон и ухожу в свою комнату. Две недели. Две недели, как будто время растянулось и сжалось одновременно. Я почти забыл, что такое свободно дышать, и уже смирился с тем, что никогда не выберусь из этого дня сурка. Но отец решает вернуть мне телефон и ноутбук, в знак поощрения, что я стал спокойнее. Как только дверь в комнату закрывается, пальцы почти сами тянутся к гаджетам. Я включаю ноутбук. Кажется, что капелька свободы снова вернулась ко мне, но она хрупкая, как стекло, которое может разбиться при малейшем неверном движении. Я понимаю, что теперь всё зависит только от меня, от того, как я использую этот шанс на свободу. Я открываю чаты один за другим, в общем чате ЯнгРаши, я перелистываю на дату своего исчезновения и начинаю читать: «Глеб на лечении, скоро вернётся», «Не волнуйтесь, всё под контролем, расскажем обо всём позже», «Глеб, держись там!». Артём и Джонатан распиздели всем, что я на «лечении», и все поверили в этом. Отлично, потрясающе, пиздецки охуенно! Я прикрываю глаза, стараясь собраться с мыслями и нажимаю на диалог с Тёмой, надеясь на маленькое чудо, но я всё ещё в чёрном спике. Я тыкаю на чат с Ливингстоном и вижу два сообщения.«Глеб, не волнуйся, я знаю, что произошло. Артём поступил правильно, мы все хотим твоего блага. Тебе сейчас нужно время, чтобы прийти в себя, остальное я решу, Тёмыч обещал помочь. Не пытайся выходить на контакт с друзьями и фанатами — пока тебе нельзя это делать».
«Когда будешь готов, мы постепенно вернём тебя к работе, тут не переживай. В сентябре планируем новый альбом, и твоё возвращение должно быть подготовлено, сейчас я работаю над одной интересной темой, мы это уже обсуждали немного с тобой, но всё расскажу, как будет известно точно. Сейчас самое главное — чтобы ты восстановился. Я очень за тебя переживаю и беспокоюсь о тебе!»
Он подтвердил, что Артём сделал этот шаг, во благо мне, но меня бесит, что никто даже не спросил, что я хочу сам. Никто. Никто не позаботился о том, как я буду чувствовать себя рядом с родителями, в этой ебучей тюрьме. Я снова открыл чат объединения и написал короткое «Привет». Телефон почти сразу завибрировал, сообщения начали приходить одно за другим. Первым написал Панк: Панк: глеб? ты как? Глеб: Нормально, дома… вроде Панк: у родителей типа? Глеб: Ну если с тобой в одной квартире всё ещё проживает один человек, который был в курсе всего, а не два, то получается, да я дома, но у родителей. В чате почувствовалась лёгкая неловкость, пауза, как будто все пытались понять, что написать. Потом начали приходить короткие смайлы, восклицания, Федя написал: Айсик: Тебе лучше после рехаба или где ты там был? Я сжал телефон так, что пальцы побелели: они даже не пытались узнать правду, верили Кулику и Ливингстону. Глеб: Вам же обещали позже всё рассказать Джей и ещё кто-то, дождёмся их. Лучше расскажите, как вы сами? В ответ начали приходить сообщения с рассказами о своей жизни. Я понимал, что они даже не подозревают, что со мной произошло на самом деле.***
Я лежал на кровати, глядя в потолок, и постепенно понимал, что ничего не изменится само собой. Телефон и ноутбук — это хорошо, но они лишь окошко в мир, настоящая свобода — это возможность выйти из дома и мне нужно её вернуть. Но отец просто так меня не выпустит. Он всё ещё боится, что я сорвусь, вернусь к Кулику или снова сбегу из дома в принципе. Попытки напрямую поговорить с родителями об этом, были провалены, а заявления о том, что мне нужно продолжать работать — были высмеяны, но зато дали понять, что свободу можно будет получить только тогда, когда родители решат, что я стал «правильным». Мне нужно лишь убедительно им подыграть, чтобы они поверили. План начинает складываться в голове: маленькие шаги, наблюдение, записи каждого условия, каждого «требования», чтобы потом действовать аккуратно и методично. И главное — не выдать себя раньше времени. Спустя пару дней слежки и ненавязчивых наводящих вопросов, я сижу в своей комнате, уже зная, что нужно делать, чтобы казаться «правильным» по их меркам. Правильные традиционные отношения между мужчиной и женщиной, правильные привычки, точнее отсутствие плохих, никакого «неподобающего» поведения и возвращение к учёбе. Всё это как игра, и я знаю правила. Я беру в руки телефон и открываю переписку с Кафельниковой. Глеб: Привет, давно не списывались, как у тебя дела? Алеся: Привет, всё хорошо, я у родителей в Мск, а у тебя как? Я соскучилась и ты обязан мне рассказать в подробностях куда ты пропал( Я ещё раз перечитываю её сообщение, и ухмыляюсь тому, как же всё прекрасно складывается. Глеб: Оооо я тож сча в Москве, можно будет встретиться, если получится) Алеся: Я только за! Когда и где? Глеб: Тут небольшая проблемка, неудобно даже просить тебя, но есть идея Алеся: Всм? Глеб: Предки заперли меня дома под домашний арест, так скажем, но у меня есть план. В течении следующих двух дней, мы с Каф обсуждаем детали и дорабатываем идею и в день Икс, в дом Голубиных стучатся. — Ма, па, это ко мне! — наигранно кричу я, спускаясь по лестнице в то время, как мой отец вышел из дома, открыть гостье, а мать застыла в коридоре. — Кто? Ты же под домашним арестом, забыл? — спрашивает мама, в это время на пороге появляется папа вместе с Лесей, которая смущенно машет мне рукой. — Просто я подумал, что вы дадите мне поблажку в этом случае, ибо я очень хотел увидеться с данной особой, — максимально тактично и вежливо говорю я, — Знакомьтесь, моя пока что, — я подмигиваю девушке, — хорошая знакомая, модель, Алеся Кафельникова… — Дочь… — перебивает меня отец. — Да пап, дочь первой ракетки мира. В общем, можно ли мы с Алесей, под её присмотром… Но я не успеваю договорить, ибо мама перебивает меня, я замечаю, что она восхищена девушкой, которая стоит рядом с отцом. — Да, тысячу раз да, только будь на связи, — папа пытается перебить маму и возникать, но та уводит его в комнату. План в итоге срабатывает идеально, от чего я сам в ахуе, и уже через час, мы с Алесей обедаем в одном из ресторанов в центре столицы, я пересказываю девушке весь пиздец, что я успел пережить, а она в ответ старается, как может меня поддержать. Мир вне четырёх стен, который казался таким недосягаемым последние недели, открылся во всей своей полноте. Машины за окном гудели, люди спешили по своим делам, откуда-то доносился смех сквозь шум толпы. Впервые за долгое время я ощущал, что моя жизнь — это моя жизнь. Заметив, что моё отведённое время на Лесю подходило к концу, я постарался, как можно быстрее закончить встречу, сославшись на то, что отец написал вернуться домой пораньше. Когда такси девушки отъехало от заведения, я направился в место, а точнее к человеку, который даст мне понять, что вообще происходит. К Джонатану. Такси медленно скользило по улицам, а я сидел, уткнувшись в окно, пытаясь не выдать внутреннего напряжения. Что за альбом? Почему никто не предупредил меня, что он уже в работе? Внутри росла смесь злости и тревоги. Я понимал, что за три недели моего отсутствия всё решили за меня. Я протянул руку, чтобы позвонить в домофон, но тут подъезд распахнулся, и из него вышла молодая пара. Я проскользнул в открывшуюся дверь. Лифт, подъём на нужный этаж, и вот я стою перед квартирой менеджера и нажимаю на звонок. Через мгновение дверь открывается, и я вижу хозяина, его удивлённый, но одновременно неловкий взгляд на секунду останавливается на мне, он чуть отступает, впуская меня внутрь. — Привет… Я киваю и переступаю порог, сразу замечаю, что в гостиной кто-то сидит, я прохожу в комнату и сердце начинает биться сильнее. Артём. Он. Здесь. Брюнет спокойно сидит, что-то рассматривая в ноутбуке и, кажется, не замечает меня. — Тёма… — тихо вырывается из меня. Кулик поднимает голову, его взгляд встречается с моим. В груди всё сжимается, и я понимаю, что этот момент я не забуду никогда. Я не могу оторвать взгляд. Три недели. Три чертовы недели, как я не видел Артёма и вот он — передо мной, живой, настоящий. Я пиздецки соскучился. До боли, до дрожи. Мне хочется подбежать к нему, кинуться на шею, закричать, что соскучился, что не могу жить без него. Но я продолжаю стоять на месте. Всё произошедшее, всё ещё висит, между нами, словно невидимая стена. Увидев Кулика сейчас, я осознаю, как сильно хочу вернуть наши разговоры, смех, близость, нас… но как же трудно будет это всё осуществить после того, что он сделал. — Что ты тут делаешь? — холодно спрашивает меня синеглазый.
