Любовь между злой лондонкой и вонючим ирландцем.

I

Фонарщик в Дублине, свет в ночи, Его работа — город освещать. Он честно трудится, чтоб в каждом доме Свет был, как днем, чтоб люди не блуждали, Как новорожденные, в пути. Он счастлив и спокоен, и готов Покинуть эту улицу, где он трудился, И в другие улицы, где свет дневной Ждет его, как друга и спасителя. Но вдруг прерывает тишину Голос, что звучит за ним, как гром: «Извините, что прервала вас, Но я хочу поговорить с вами». Фонарщик смотрит искоса, без тепла, В глазах его нет ни капли уважения, Ведь тот, кто не уважает сам, Не может ждать уважения в ответ. «Чего ты хочешь от меня, англичанка?» Он спрашивает, не глядя на нее, В его словах звучит холодный лед, Как будто в сердце он хранит обиду. Но Жаклин, с видом кротким и смиренным, Протягивает ему пачку спичек, Новую зажигалку, словно дар, И говорит: «Моей грубости нет оправдания, Я признаю свою вину перед вами». Фонарщик смотрит на нее, не веря, В его глазах — сомнение и боль. Но Жаклин продолжает, не сдаваясь: «Я хочу, чтоб вы знали: я раскаиваюсь, И этот жест — мой путь к искуплению». Она уходит, тихо, незаметно, Оставив фонарь гореть, как прежде. А он стоит, задумавшись, в раздумье, И свет его души становится светлее, Хоть и не сразу, но становится. Фонарщик, чьи огни в ночи светили, Женщине одной подарок оценил. Зла на неё он больше не держал, И к Богу с просьбой о прощении обратился. Он понял, что в любом народе есть И добрые, и злые люди. Не важно, кто они: Англичане, ирландцы, американцы и другие. Мир — не чёрно-белый, а цветной, И в каждом цвете есть оттенки. Фонарщик этот урок усвоил, И жил он по принципу, что все равны. Пусть в мире будет больше доброты, Пусть люди станут понимать друг друга. Фонарщик свой урок преподал, И свет его огней горел всегда, как прежде.

II

В одном из ирландских городов, где зелень и туман слились, Он встретил Жаклин, что плакала от беспомощности и боли. «Что случилось, леди?» — спросил он, в глазах его свет. И Жаклин ответила: «Не смогу я жить спокойно, Пока не извинюсь перед уборщиком, что был так суров». Но не знала она, где его дом, и не видела давно. Уинчинн, узнав о её страданиях, решил помочь: «Городская администрация перевела его, чтобы избежать ссор. Но он Дублину сказал, что хочет быть ближе к дому, Где свет его окон манит, где ждёт его покой». «Где же его дом?» — Жаклин спросила, в сердце её тоска. «Это место небезопасно, порочно, не ходи туда», — предупредил он её. Но Жаклин настояла, и он согласился, путь указав: «Иди за мной, но скроешь роскошь, не заговоришь, молча шагая». Она согласилась, и они отправились в путь вдвоём, Сквозь туман и грязь, где «английский народ» — ругательство. В трущобах столицы, где жизнь — борьба и боль, Она извинилась, и её сердце наполнилось светом.

III

В начале века, в Дублине, где тени Сплетались в мрачный танец нищеты, Жили люди, словно в клетке, Без надежды, без мечты. В трущобах, где дома, как ульи, Теснились, словно пчёлы в темноте, Болезни, словно злые духи, Гуляли, не давая жить себе. Туберкулёз, как серый призрак, Бродил по узким коридорам, Забирая жизни, словно праздник, И оставляя за собой лишь горе. Младенцы, как цветы в саду, Умирали, не успев расцвести, А матери, как птицы на ветру, Плакали, не в силах их спасти. Бедность, как тень, следовала за ними, Не давая шанса на успех, И каждый день, как бой с самими, С жизнью, что казалась хуже всех. Конкуренция, как зверь, терзала, Разрывая на куски сердца, Работа, словно кость, была одна, И каждый брал, что мог, не до конца. Так жили люди в Дублине, В начале века, в темноте, Но даже в этом мраке и унынии Свет надежды теплился в мечте.

IV

В доме Фавсиаса, где каждый день был праздник, Игры и смех звучали, словно дивный сказ. Сухарики хрустели, хлеб с виноградом дразнил, Боксти манили, словно путь к мечте. Картофельные оладьи, словно солнце, сияли, Печенье и сосиски, как радость, пленяли. Тушёные с картофелем и луком рагу, Колканнон, как золото, блестел в кругу. Крубины солёные, свиная ножка, Рагу по-ирландски, пудинг из пшеницы. Тушёная рыба, словно океан, Бульон из морепродуктов, грибов, как океан. Они были бедны, но счастливы безмерно, Когда еды хватало, чтобы жить безмерно. В их доме царила радость и любовь, Хоть и не было богатства, был лишь хлеб и кров. Их юмор, как поэзия, живёт в ритме слов и образов, В нём слышны звуки смеха, как в музыке, без лишних нот. Он прост, как детская сказка, и мудр, как древний эпос, В нём грусть и радость сплетаются в причудливый узор. Фантазия, как птица, взлетает в небеса, И приземляется мягко, как первый снег. Смех их — это дыхание самой жизни, Что дарит нам силы и веру в себя. Они не боятся осмеять то, что пугает других, Смерть и рождение, как два крыла, ведут их вперёд. Их юмор — это зеркало души, в котором видно, Как глубоко они чувствуют и как высоко парят. Язык их — как река, что течёт меж берегов, Слова их — как звёзды, что светят в ночи. В их юморе — вся Ирландия, её душа и её сердце, И в этом их сила, и в этом их красота. Странный, причудливый, эксцентричный — да, таков он, Но в нём столько радости, столько тепла. Их юмор — это свет, что разгоняет мрак, И смех их — как солнце, что светит всегда. В театре и импровизации, словно в танце, Они смеялись над англичанами, Над их лицемерной вежливостью, бесстрастием, Злобой и угрюмостью, что всегда с ними. Достоевский говорил о них, Что даже в веселье они танцуют серьезно, Как будто на дежурстве, угрюмо и строго, Каждое па выполняя с достоинством. Они мечтали о свободе Изумрудного острова, О силе, как у США и Кайзера империи, И знали, что британцы заплатят за все, За все, что было и будет в их истории. Их радость лилась, как весенний рассвет, Ненависть к англичанам — как песня в ответ. Праздник их был, как весенний ручей, Но вдруг оборвался, как будто бы сон наяву. Стук в дверь, словно гром среди ясного дня, Крестный отец Уинсин с девушкой в капюшоне у порога. «Привет, uncail Роберт, — Уинчинн молвил, — кто это с тобой?» И в глазах его блеснул немой вопрос, как звезда в ночи. «Сынок, поверь мне, с этим гостем О моменте историческом в Англии Ты сможешь поговорить, без сомнения», Уверил дядя Роберт, не теряя веры. Гости вошли, и женщина явила Лицо, что потрясло Уинчина, как буря. Не мог он глаз от взгляда отвести, Сомневался в увиденном, не веря. «Ты?» — спросил он, голос дрогнув. «Та англичанка, о ком ты говорил?» Брат спросил, в глазах его — тревога. «Да, она», — Уинчин тихо прошептал. Все смотрели, словно на преступницу, Совершившую порочный, страшный грех. Не было прощения, ни в человечности, Ни в Божьем милосердном взгляде, в их глазах. «Я пришла сюда с миром, не с войной, Как в тысяча семьсот девяносто восьмом году. Не ради экономических интересов, Что миллионы убили и в Канаду, Австралию, США унесли. Не из-за конфессий, что я англиканка, А вы — католики», — заверила лондонка их. — «Я хочу извиниться, я полностью виновата, В том, что произошло со мной тогда. Простите меня, я прошу вас, За грубость и злобу мою. Пусть милосердие вашей души Простит мою жадность и глупость мою. Я хочу покаяться перед вами, Материально, искренне, от души. Чтобы искупить свою вину, И вновь обрести ваш покой.» В молчанье застыла толпа, потрясённая до глубины души, Англичанин подходит, извиняясь за грубость. Подонки не просят прощения за зло, что творят, Но за пустяк извиниться — смешно, как мираж. Отец в гневе кричит, словно гром среди ясного неба: «Деньги нам ваши не нужны, нам свободы нужна. Для народа и родины нашей — вот что нам важно, А не ваши подачки, что словно насмешка судьбы.» Он выталкивает её из дома, где гнев его правит, Требует больше не возвращаться, иначе он будет Жестоко её наказать, так жестоко, что остров Будет помнить об этом, как будто о страшном кошмаре.

V

Ирландец, гордый сердцем, но не сын отца, В нужде семьи, где каждый день — борьба. Он обещал, что до границы доведет, Защитит от зла, что таится в темноте. Роберт, как черепаха, стар и слаб, Не справиться ему с коварством этих мест. Уинчинн извинился, взгляд его печален, Патриотом был отец, но слишком честен. Они говорили, имена свои открыв, Узнали жизни друг о друге сокровенное. Жаклин очарована Уинчинном, И предложила место в ресторане именитом. Не попрошайка, не бедняк, не тот, Кто улицы чистит, словно раб бесправный. Уинчинн — достойный, с английским языком, С ним ресторан засияет, как в мечтах прекрасных. Когда он о деньгах упомянул, Она, в душе смущенной, не дрогнула. Тридцать фунтов, что копила, На платье новое, как сон, хранила. Но в этот миг, когда он попросил, Она, не колеблясь, отдала их. Он взял их с чувством нелепости, что ж, И странный огонь в груди его горел. Жаклин, что рядом, тоже ощутила Той искры пламя, что сердца их жгло. Но что, если любви еще не свершилось, А страсть уже бушует, как полноводье?