Согревая рельсы плёнкой

Мы, дети проходных дворов,

Найдём сами свой цвет.

Дети проходных дворов – Кино

      На бумаге появляются небольшие прямоугольники с кривыми узорами на них. Красные ромбы и чёрные кресты прилипают к их углам и соседствуют с тонкими цифрами. На одном из них рождается пятнистое лицо, сливающееся с корпусом в размытый силуэт – червовая дама. Безликие прямоугольники становятся картами и раскрываются аккуратным веером – его сжимает пара тонких пальцев.              На листе находится место и для нового портрета. Лицо Сынмина целуют солнечные соты, его взгляд уходит вниз, а губы поддаются лёгкой улыбке. Из-под карандаша снова выходят оголённые плечи и потасканная белая майка, линии бегут по бумаге и замирают на середине груди. Рисунок окатывают ведром красок: цветные карандаши покрывают лицо жёлтым светом и оранжевой сетью теней, подчёркивают розоватые губы и блестящие тёмные глаза.              Теперь композиция страницы полностью готова – на ней замирают два лица и две связки цепких пальцев. Половина остаётся набросками простого карандаша, другая вбирает в себя крохотную палитру. Получается тепло и живо, и каждая кривая линия идеально вписывается в картину.              Сегодня всему вагону приходится насильно встать рано: кричащие дети в одном из плацкартов – классическая ситуация. Даже удивительно, что столько дней они обходились без чего-то подобного. Один коротает противное утро с дневником в обнимку, другой – с очередным кроссвордом. Сегодня вообще всё вокруг слишком нервное, дёрганое и чересчур активное. Количество пассажиров стремительно растёт, поезд шуршит, шепчет, стучит и звенит – уровень оживлённости непередаваемый. Бедная проводница путается в собственных ногах, роняет ложки и теряется в пакетах с бельём – чем ближе поезд к большому городу, тем страшнее становится в нём находиться. Спасают только края родной полки, где можно поймать сбегающее из вагона спокойствие.              Ближе к вечеру поезд готовится к очередной остановке. От многих других она отличается лишь своей продолжительностью – состав собирается застыть там почти на целый час. Люди размеренно копошатся, собирая разбросанные вещи, а Хёнджун незаметно изучает пространство вокруг. Примечательно то, что он совсем не думал, чем займётся во время остановки. Явно выйдет на перекур, но дальнейшее времяпрепровождение для него покрыто мраком.              Вместе с неизвестными пассажирами поезда оживляется и Сынмин. Он долго роется в рюкзаке, что-то активно перекладывая, и прячет в его недрах излюбленный сборник кроссвордов. Когда все пожитки оказываются правильно уложенными, их хранилище закрывается и прячется на верхней полке. Под пристальным взглядом Хёнджуна Сынмин набрасывает на плечи пальто, запихивает предположительно во внутренний карман бумажник и кутается в молочного цвета шарф. На шею опускается тонкий ремень фотоаппарата – финальный штрих, и Сынмин вновь опускается на место. До остановки остаётся ещё долгих пять минут, за которые ему нужно успеть собраться с духом и озвучить согретое в сердце предложение.              Как бы Хёнджун ни старался, он не может отвести взгляд от застывшего на месте Сынмина. Он сверлит тёмными зрачками пол и усердно топает ногой – явно о чём-то думает. Хёнджун уверен, что его билет не до этой станции, знает, что перекур ему не нужен, и очень хочет поинтересоваться, куда же он собрался. Есть в этом лишь одно «но» – принципы всё ещё дороже любопытства, поэтому Хёнджуну остаётся стойко терпеть тишину.              – Не хочешь прогуляться? – неуверенно предлагает Сынмин, склонив голову к плечу – всё же набрался смелости.              – Прогуляться? Зачем?               Хёнджун мнёт простынь и подсаживается ближе, чтобы не пришлось говорить на весь плацкарт: неприятно, когда вас слушает кто попало. Сынмина этот жест слегка удивляет, но вида он не подаёт.              – Я здесь никогда не был, а поезд будет долго стоять. Думал осмотреться и сделать несколько фотографий, может и ты найдёшь, что порисовать, заодно, – Сынмин отмазывается уже мастерски и где-то глубоко в душе гордится собой за это.              В словах соседа Хёнджун находит смысл и задумчиво кивает. Замедляющийся поезд заставляет подняться с места и натянуть на себя джинсовку. Как и всегда, хлопками по карманам получается проверить наличие в них сигарет с зажигалкой, а дневник и единственный карандаш приходится зажать подмышкой.              Слишком необычная ситуация складывается – Хёнджун выходит из поезда на прогулку с парнем, которого знает всего несколько дней. В толпе людей приходится биться друг об друга локтями и искать выход из бесконечного лабиринта из пассажиров и встречающих. Когда холодный ветер бьёт в лицо и отрезвляет, становится ещё более нервно, и рука непроизвольно тянется к помятой пачке. Сигарета вздрагивает в пальцах то ли от собачьего холода, то ли от странного предвкушения.              Освободившись от оков толпы, Сынмин вырывается вперёд и замирает на краю платформы – рассматривает здание вокзала. Он изучает его со всех ракурсов и глядит на него через объектив сжатого в руках фотоаппарата, но всё кажется каким-то никаким. Хёнджун, дымящий, как свой собрат-паровоз, наблюдает за мучениями фотографа и медленно тащится к нему. Хмурящийся Сынмин, который усердно и под всевозможными углами наклоняется в разные стороны, выглядит неказисто и в некоторой степени мило посреди спешащих людей вокруг.              – Чего-то здесь не хватает, – протягивает он, не отлипая от фотоаппарата.              Хёнджун выплёвывает дым в чужое лицо и переводит взгляд на внушительное здание: бледно-розовая краска на стенах, потемневшие жёлтые буквы на крыше и массивные двери главного входа. Вообще-то кадр должен быть неплохим, даже освещение более-менее располагающее, но Сынмин, судя по всему, не согласен с этим. Хёнджун делает шаг вперёд и упирается глазами в кругляш объектива – так Сынмин его может видеть явно лучше, чем периферией зрения.              – Чего, например?              В руках размеренно тлеет сигарета, а колючий ветер путает волосы и бросает их в лицо. Улыбку фотографа прячет за собой потёртый пластик. Сынмин отшатывается на несколько шагов назад и продолжает рассматривать складывающийся кадр, но заветную кнопку не нажимает.              – Возможно, тебя, – приходит к выводу он, когда в объективе мутно сверкают тёмные глаза. – Можно?              – Давай.              Хёнджун всё ещё не особый фанат импровизированных фотосессий, но всё же решает, что так будет справедливо. Свободную руку он прячет в карман (скорее, чтобы не мёрзла), голову роняет куда-то вбок, а Сынмин жмёт на кнопку. На плёнке отпечатаны уже целые две фотографии Хёнджуна, и от этого он чувствует себя странно. Что бы ему ни говорили, в его глазах это совсем не похоже на рисунки. Как будто в не бесконечной катушке куда больше смысла, и она делает изображения людей более трепетными и дорогими.              – Куда пойдём? – и очередная затяжка пачкает воздух сизыми разводами.              – Куда глаза глядят.              Сынмин неуверенно пожимает плечами и роняет фотоаппарат: теперь он ценным грузом виснет на шее и не закрывает зубастую улыбку. В доказательство своим словам он направляется к ближайшему переходу железнодорожных путей, где всё ещё концентрируется куча народа, сошедшего с различных поездов. Идти за толпой в неизвестном городе не самое плохое решение, хоть и не слишком приятное.              Гудяще-звенящие паровозы остаются позади, а под ногами появляется выложенный плиткой асфальт. Выцветшие стены вокзала растекаются по площади и тонут в пожухлой листве и сгущающейся тьме – вечереет, неспешно и обволакивающе. Пока все торопятся и проигрывают в гонке со временем, две пары ног медленно обходят грузное здание, а одинокие дворники борются с последствиями природных катаклизмов поздней осени.              Обогнув ближайший угол удаётся оказаться практически в центре города – крайне удачное расположение вокзала. Здесь люди начинают рассеиваться, разбредаются в разные стороны и берут курс на нужные им направления. Дышать теперь легче, а Хёнджун находит мусорку, в которой топит сгоревшую сигарету – прискорбно.              Перед глазами тянется обычный российский город, чужой и никому неизвестный, но всё равно до боли родной. Близкое положение к центру выдают натыканные кругом сталинки, качающиеся трамваи и множество магазинов. Город дышит, гоняет кровь по организму и готовится отойти ко сну – вполне обыкновенно живёт.              Ноги медленно переступают со ступеньки на ступеньку и в конце концов преодолевают лестницу перед толстостенным зданием вокзала. Во все стороны разбегаются многочисленные дороги, промёрзлые и растрескавшиеся, но каждая со своей историей. Времени совсем немного, раскрыть секреты каждой не получится, поэтому выбирать приходится быстро – интуиция в помощь.              – В какую сторону? – спрашивает Сынмин и оборачивается к застывшему на лестнице Хёнджуну – его зрачки тонут в просветах между сталинками.              – В любую. Главное, чтобы людей поменьше было.              Вряд ли наличие людей где-либо можно предугадать, но Сынмин правда пытается подключить свои несуществующие магические способности. Сворачивают в итоге куда-то вправо – там сгущается аллея из молодых деревьев, а дома постепенно сереют. Сердце всегда предпочтёт побитые брежневки вычурному центру города – их стены всё же теплее, там прячется настоящая жизнь.              Дневник был взят на прогулку не зря – Хёнджун умудряется открыть его на ходу. Сверкающие зрачки скользят в сторону, цепляют отрывки тянущегося вдоль дороги жилого дома, а рука воспроизводит увиденное – на ощущениях, почти вслепую. Лист расчерчивается ровными линиями, в окнах путаются бельевые верёвки с одеждой, на стенах расцветают рисунки бунтующих подростков, а перед всем этим ансамблем вырастают облезлые деревья. Получаются совсем не безликие брежневки – такие одинаковые, разбросанные по всем городам страны, но такие разные. Сынмин вытягивает шею, всматривается полуприкрытыми глазами, запоминает.              – Как настоящие, – тихо подытоживает он.              Сталкивается с вовлечённым взглядом и любопытным носом Хёнджун совершенно случайно – стоит только голову повернуть. Сынмин смотрит очень по-доброму и как-то по-простому – он тоже настоящий, прямо как крохотные брежневки. У Хёнджуна невольно вздрагивают уголки губ от непонятного внутреннего перегрева, и он захлопывает вновь испачканный графитом дневник – завершение наброска опять останется «на потом».              Узкая улица, переплетённая с короткими фразами ни о чём, незаметно превращается в полупустой сквер. В нём живут нахохлившиеся воробьи и затерявшиеся прохожие, а чаще всех по витиеватым дорожкам гуляет прохладный ветер. Он разбрасывает по асфальту хрустящие листья и присвистывает в такт тихому дребезжанию струн.              Возникшая из ниоткуда музыка тут же приковывает внимание Хёнджуна. Окинуть взглядом весь сквер не выходит, но услышать, где звук становится громче, успешно получается. Не свернуть в нужную сторону – преступление против искусства, против души Хёнджуна. Сынмин тянется следом молча, кажется, даже шагает бесшумно, словно их цель можно спугнуть.              На нужной дорожке, где-то вдали между парой скамеек, возникает фигура скованного толстой курткой и длиннющим шарфом музыканта. Его замёрзшие пальцы выглядывают из прорезанных в перчатках дырок и сжимают покрытую чёрной лаковой краской гитару. Ледяные струны трещат и звенят, нехотя поддаются ровному бою и покрытым мозолями рукам, окрашивают в яркий цвет негромкий голос – он ещё и поёт.              Простой уличный музыкант вызывает в разы больше интереса, чем любые достопримечательности – такие картинки трогают сердце.              – Знаешь песню? – сдаётся перед своим любопытством Сынмин, когда они оказываются в разы ближе к неизвестному парню.              – Конечно. Я много песен знаю.              Простые аккорды и запоминающийся мотив окутывают мягким облаком, заливаются в уши и скользят по телу тёплыми ручьями. Ожидаемо, Хёнджун останавливается около музыканта – на достаточном расстоянии, чтобы не привлекать излишнего внимания, но не упустить ни одной ноты.              Сынмин застывает где-то рядом, практически уперевшись в чужое плечо. Не то чтобы он многое понимает в музыке, слушает как средний обыватель и явно не может разделить запредельного восторга Хёнджуна – он тепло улыбается. В голову Хёнджуна безумно хочется залезть, взглянуть на мир его глазами и пропустить сквозь призму искажённого восприятия, а если по-простому – хотелось бы Сынмину просто знать его лучше, но язык не поворачивается в нужную сторону. Так всегда бывает, когда чем-то дорожишь и боишься разломать.              – Хорошо играет, – вздыхает Хёнджун и пытается сильнее вжать голову в плечи – собачий холод никто не отменял, к сожалению.              – А ты… Разбираешься?              Звучит настолько неуверенно, что обращает на себя косой взгляд бездонных зрачков. Пару дней назад интерес со стороны Сынмина казался странным, а теперь он превращается во что-то милое и наивное – призма в голове Хёнджуна наклоняется под иным углом.              – Я умею играть, – признание, полное доверия. – Раньше не приходилось к слову, чтобы рассказать.              – Правда? И ты давно этим занимаешься? – уже спокойнее интересуется Сынмин.              – С детства, сколько себя помню, – пожимает плечами он.              Если бы искусство было человеком, им был бы Хёнджун – Сынмин в этом просто уверен. Образы складываются в рисунки, звуки – в музыку, и совсем неудивительным будет, если слова Хёнджун объединяет в рифмованные строки. Его мир кривой, рваный и ломаный, но жизнь в нём дышит, течёт и развивается, скрытая под сотнями замков.              Он стоит молча, размеренно качая головой в такт песне, а в треснувшей черепушке путаются в драке тайные мысли. Сынмин наблюдает за всем этим, переводит взгляд то на Хёнджуна, то на неизвестного музыканта, и параллельно отмечает, что песня сменилась какой-то другой. Покрасневшие от холода пальцы привычно ложатся на фотоаппарат: в объективе появляется силуэт парня с гитарой и занимает положенное место в углу, остальное – потемневшие листья и деревья. Уставшее осеннее солнце не сдаётся, всё ещё бьёт в затылок и липнет к сухим веткам – благодаря нему фотография получится более яркой.              Они слушают ещё две песни. За это время мимо успевает пробежать пара прохожих: кто-то заостряет внимание на музыканте, кто-то игнорирует, единицы подходят ближе. Выбор места поистине глуп с его стороны – старый чехол под ногами не может похвастаться купюрами приличного номинала. Сейчас Хёнджун жалеет о скорых сборах и совершенно не понимает, как мог оставить бумажник в недрах рюкзака.              В карманах звенят железные монеты – немного, но всяко лучше, чем ничего. Не слишком задумываясь, Хёнджун достаёт всё ценное, выкладывает на одну ладонь и сжимает в кулаке. На самом деле, он мог бы простоять здесь ещё очень долго, целую маленькую вечность, но время слишком быстро подойдёт к концу, если использовать его нерационально. Не изменяя привычке, Хёнджун подходит ближе и сбрасывает кучу монет в чехол – он всегда оставляет что-нибудь уличным музыкантам. Парень с гитарой слабо улыбается, а Сынмин внимательно наблюдает.              – Пошли дальше.              Хёнджун кивает куда-то вперёд, проходит мимо и уверенно движется по тротуарным плиткам. Практически тут же с ним умудряется поравняться Сынмин.              Ещё одна ошибка – оставить шарф на столе плацкарта. Погода в целом не слишком дружелюбная, а вечер ещё более зверски сковывает. Поднятый воротник джинсовки уже не спасает, хотя и покрыт тонким слоем меха, и руки теряют чувствительность даже в карманах, ещё немного – и зуб на зуб перестанет попадать.              План возникает один, проверенный временем и железно надёжный, – в пальцах появляется новая сигарета. Колёсико зажигалки выбивает яркие искры, громко щёлкает и выпускает тонкий язык пламени – становится действительно теплее. Перекуров много не бывает, особенно в ситуации, когда следующий случится неизвестно когда. Тёплый дым, как самый преданный помощник, всеми силами пытается согреть продрогший организм.              – Холодно? – вытаскивает из потока мыслей Сынмин – всё же забрался в их недра, чертовка.              – Нормально.              Врать получается скверно, учитывая наличие у Сынмина вполне себе зрячих глаз – заметить, как Хёнджун ёжится и периодически вздрагивает было совсем не сложно. В ответ на такое отрицание он хмурится и разочарованно дует щёки – безумно хочется начать спорить.              Реакция остаётся незамеченной, потому что Хёнджун обращает внимание на вещь более важную – ближайшую мусорку. Рано или поздно придётся выкидывать новый бычок, и поэтому он останавливается, обернувшись к Сынмину. Забавляет то, что много пройти они не успели, и, если присмотреться, вдали можно заметить фигуру музыканта.              Беспорядочные узлы на мягком шарфе ослабевают. Сынмин путается пальцами в тёплой ткани, напряжённо возится с ней и стягивает с шеи широкое полотно. Уверенность в собственных действиях минимальная, сила бьющегося пульса под кожей – в точности наоборот. Лишь один шаг вперёд – и на плечи Хёнджуна ложится молочный шарф. Сынмин торопливо обматывает им шею жертвы осеннего холода, аккуратно укладывает концы ткани на чужой груди и зачем-то сжимает их в руках – правильнее было бы их отпустить и не рушить треснувшую стену личного пространства.              – Зачем ты…              – Чтобы не мёрз.              Сынмин перебивает слишком быстро, лишь бы не рухнуть в яму проблемного диалога, и одёргивает руки. Ему в глаза уверенно смотрит Хёнджун, исподлобья сверкает полными недоумения зрачками и роняет ледяной нос в мохнатый шарф. Он щекочет рецепторы свежей корицей, пахнет непонятной нежностью, жёлтым светом настольной лампы и книжной полкой в дальнем углу библиотеки – душащая, и от этого лишь более уютная теплота. Сигарета в пальцах тлеет совсем не к месту.              – Теперь он пропахнет сигаретами, – грустно констатирует Хёнджун.              – С этим я разберусь.              Другие варианты ответа, более провокационные, застревают где-то в глотке и замуровываются в стены сознания. Сигареты пахнут Хёнджуном, а Хёнджун – сигаретами. Это ещё одна часть большого паззла из воспоминаний, который старательно пытаются собрать за эти короткие дни. Никто и никогда не должен узнать, что Сынмин ни за что не постирает этот шарф – у него на глазах, ни о чём не задумываясь, делают затяжку.              – Поэтому я в пальто, – смеётся он и отворачивает голову, сжимая губы в улыбке. – Оно тёплое.              Хёнджуну уже почти жарко и слишком необычно. Он привык быть наблюдателем, смотреть, как люди ходят, дышат, делают, чувствуют. Сам он меньше всего ожидал оказаться в эпицентре событий и учиться транслировать эмоции в более привычной миру манере. В растянутых шерстяных нитках застревает прилипчивый дым и ломает коричные ноты, делает запах более колючим. Теперь в существовании Сынмина точно находится что-то уютное.              – Говоря о музыке… – как будто невпопад ляпает Хёнджун. – У меня в поезде остался плеер и пара любимых кассет. Можем послушать что-нибудь, если тебе интересно.              Из его уст «спасибо» звучит как-то так, и самое удивительное, что его такого вполне понимают. Его согрели снаружи приятно пахнущим шарфом – он постарается согреть изнутри немного другим способом.              – Конечно интересно, – глаза как обычно загораются яркими звёздами.              Докуренную сигарету безжалостно вдавливают в стенку мусорки – горячий пепел обжигает палец. Когда окурок улетает в безвозвратное путешествие, Сынмин кивает в сторону выхода из сквера – Хёнджун направляется следом.              На одном из домов ёмкая вывеска «ул. Ленинская», пересекает её Коммунистическая – классика любого города. На эти улицы они попадают с некоторым трудом – через исхудалые дворы, разбитые детские площадки и пошарпанные стены. На шершавых панельках пестрят художества неизвестных авторов: нецензурщина, признания в любви, чьи-то имена и вырвиглазное «В. Цой жив». Так сократить путь было решено из-за стремительно утекающего времени и детской привычки – в таких дворах они выросли.              Улица оказывается чуть более свежей: тротуар почти без трещин, опавшие листья ответственно сметены в кучи, а в поле зрения появляются магазины и более примечательные здания. Здесь уже не так тихо, как было в сквере. Куда-то торопятся пешеходы, появляется больше детей – наверное, поблизости школа. Слово за слово, о глупых детских воспоминаниях и том, что Сынмин как раз живёт на Ленинской улице, только где-то там, у себя. Где конкретно – не говорит.              Воздух разрывает что-то громоподобное, неприятное и чересчур режущее – колокола. Звук заставляет приглядеться и найти на углу перекрёстка возвышающиеся над остальными постройками купола церкви. Некоторые из проходящих мимо людей останавливаются и крестятся, остальные – игнорируют, а Сынмин с Хёнджуном почему-то переглядываются.              На фоне – закатное небо, а слабые лучи солнца скользят по куполам и рассекаются о кресты. Позолота колит глаза иглами отражённого света – приходится зажмуриться. С каждой минутой сияние слабеет, рассеивается в холодном воздухе и безжалостно сжирается. Жёлтый шар вот-вот закатится за горизонт – нельзя терять оставшиеся минуты.              Нужный ракурс удаётся поймать довольно быстро. Сынмин вновь поднимает перед глазами фотоаппарат, щурится и внимательно оценивает картинку. Кнопка тихо щёлкает – в плёнке остаётся всё меньше свободных кадров.              – Тебя интересуют церкви? – рассматривая колышущиеся под куполами колокола спрашивает Хёнджун.              – Разве что как архитектурное строение, – пожимает плечами Сынмин. – Свет просто красиво падал, а что?              – Да так, – проходит вперёд Хёнджун, задевая чужой локоть, и добавляет вслед: – Вполне солидарен.              Сынмин непроизвольно давится смехом, почему – неизвестно. Приходится выпустить из рук фотоаппарат и отправиться вдогонку удаляющемуся попутчику – Бог остаётся похороненным на этом перекрёстке.              Сократившийся световой день быстро сменяется мраком, тёмным небом и скачущими по округе тенями. Вдоль улиц взрываются яркие лампы фонарей, а окна загораются крохотными квадратами и выкладывают собой причудливый рисунок. Подсвеченные витрины магазинов становятся в разы интереснее, блестящие побрякушки невольно привлекают больше внимания, просят подолгу засматриваться на них. Парни вынуждены застрять в этом пёстром мире одной из улочек гостеприимного города в попытке обсудить разнообразие товаров полупустых лавочек.              Сынмин прилипает к старому стеклу с ломаной трещиной. Он внимательно рассматривает полки и их хламное наполнение и воодушевленно улыбается – практически раскрывает рот. Они уже почти вернулись к вокзалу, отправление поезда через ни много ни мало пятнадцать минут, и просьба Сынмина не совсем к месту, но кто такой Хёнджун, чтобы пойти против звонкого «давай зайдём» в сопровождении переливов тёмных радужек глаз.              Винтажный магазинчик вполне умно расположен около самого вокзала, чем привлекает к себе множество туристов или случайно оказавшихся здесь людей. Внутри, кажется, можно найти что угодно. Повсюду натыканы статуэтки с достопримечательностями города, рельефные магниты, открытки и прочие сувенирные безделушки. Сынмин в этом кавардаке находит старый плёночный фотоаппарат – предка своего собственного, а Хёнджун – пластинку со своим любимым альбомом. В помещении тепло, пыльно и от этого затхло – дышать тяжело, но безумно приятно.              – Люблю такие места, – признаётся Сынмин, когда они бегло изучают узкие книжные полки – времени, к сожалению, совсем мало. – Когда я куда-то езжу, стараюсь находить что-то подобное и покупать что-нибудь на память.              – А есть привязка к чему-то конкретному?              Хёнджун вертит в руках потрёпанный томик «Войны и мира», смахивает с него осевшую пыль и совершенно невпопад чихает – звук мигом впитывается в покрытые стеллажами стены.              – Обычно беру сувениры и книги, – поочерёдно вытаскивая сборники из глубокой полки отвечает Сынмин. – Будь здоров.              – Книги разные бывает, – хмыкают ему в ответ.              – Люблю стихи читать, стараюсь искать сборники разных поэтов, чтобы не повторяться, – Сынмин цокает и опускает руки. Он сверлит взглядом ряд корешков несколько секунд, после чего добавляет: – Опять Маяковский.              – Имеешь что-то против Маяковского? – интересуется Хёнджун и недоверчиво щурится.              – У меня просто есть его сборник… Три.              – Кого ищем тогда? – губы Хёнджуна растекаются в улыбке – видимо, ответ его более чем удовлетворил.              – Хотелось бы Мандельштама.              Где-то здесь начинается обратный отсчёт. У них остаётся от силы минут пять, после которых к поезду придётся бежать. Вот они настоящие азартные игры – карты отдыхают.              Буквы водят хороводы, прыгают по строкам и путаются перед глазами. Количество фамилий переваливает за несколько десятков, а наткнуться на нужную никак не получается. В стоге сена будто и вовсе нет потерянной иголки, но они всё равно упорно её ищут.              Почему-то для Хёнджуна это становится делом принципа. У него нет времени думать глубже и уж тем более осознавать, что этим он просто стремится порадовать Сынмина. С каких пор ему необходимо видеть улыбку соседа по плацкарту – неизвестно.              – Нам идти пора.              Сынмин прискорбно смотрит на наручные часы и тихо вздыхает – глупо было пытаться найти книгу конкретного автора в Богом забытой винтажке, да ещё и за такие короткие сроки. Поникшее настроение у него получается скрывать отвратительно, и даже стоя к нему спиной Хёнджун с лёгкостью представляет разочарованное лицо. Чтобы не остаться совсем с пустыми руками, Сынмин снимает с полки самую толковую книгу, которая ему попадалась сегодня.              – Возьму Рождественского, ничего страшного.              – Не возьмёшь.              Хёнджун, согнувшийся к косой полке где-то внизу, наконец выпрямляется. Он игнорирует хруст костей и суёт в чужие руки сборник с заветной фамилией на обложке – самый настоящий Мандельштам.              – А теперь пошли.              Сжав в руках заветную книгу, Сынмин не сразу успевает осознать произошедшее. Он глупо хлопает глазами и даже поблагодарить не успевает – Хёнджун пропадает в углу с кассой в разы быстрее.              За прилавком ютится улыбчивая бабушка в очках на пол-лица. Она, кажется, с ног до головы укутана шерстяными платками, а морщинистые пальцы почти целиком скрыты под дырявыми перчатками – отопление в старом помещении оставляет желать лучшего. Прямо около неё обнаруживаются стеллажи со всяческой мелочёвкой. Сынмин косится на Хёнджуна, который в ожидании разглядывает разбросанные по полке вещи, и хитро улыбается.              – Выберешь мне магнитик? – наивно произносит он.              – Этот, – Хёнджун не тратит ни секунды на лишние раздумья и берёт в руку сувенир с изображением осеннего пейзажа города.              Тут же с полки пропадает и соседний магнит – почему-то Сынмин решает прикарманить и его. Своего удивления Хёнджун старается не показывать, он молча следит за шуршащими бумажками и актом купли-продажи, происходящим в полуметре от него. Вскоре Сынмин становится счастливым обладателем двух магнитов и сборника стихов Мандельштама – блестящие отражением световых лучей зрачки выдают его тихую радость.              Возможно, они умудрились оказаться в пространственной дыре, иначе оправдать то, что им хватило времени, совсем не получается. Преданные наручные часы подсказывают, что свой коварный план Сынмин успеет осуществить прямо сейчас. Главное – не медлить и держаться уверенно.              – Пусть у тебя тоже останется что-то на память отсюда, – он протягивает Хёнджуну выбранный им магнит и глупо улыбается.              Тот замирает, хмурится в некоем недопонимании и безотрывно смотрит на неожиданный подарок, который ему ткнули практически под нос. Хёнджун выбрал его, потому что парк на магните напомнил ему тот сквер, где они были ранее. Предполагалось, что он будет мозолить глаз ярким пятном на холодильнике Сынмина – кто ж знал, что судьба так хитра.              – Не нужно, лучше, если он тоже у тебя останется, – бессмысленная попытка отказаться.              – Я себе взял, а этот – твой, – продолжает настаивать Сынмин. – Ты же почему-то его выбрал, значит, что-то в нём тебе особенно понравилось.              Понравилось воспоминание о неизвестном гитаристе, ударившем в нос запахе тёплого шарфа, щелчке фотоаппарата и звенящих в руках монетах. И Хёнджун признаёт, что ему нужна эта скованная неожиданной ассоциацией картинка, принимает магнит и сжимает в ладони – теперь он будет мозолить его собственный глаз. Это будет напоминание о собственной пугливости и неуверенности, о том, что он не задал нужных вопросов, и о чёртовой квартире на Ленинской улице в неизвестном городе.              – Не двигайся.              Около ладони Хёнджуна появляются книга и другой магнит, а над ними – фотоаппарат. Рождается очередной кадр, который по мнению Сынмина безмерно важен: Хёнджун с ним согласен. Он внимательно смотрит на сконцентрированное лицо, замечает, как фотограф закусывает губу и сводит к носу брови – отчего-то эта эмоция всегда получается разной.              – Может, согласишься на ещё одну фотографию? – спрашивает Сынмин после того, как фотоаппарат замораживает необходимый кадр.              – Какую?              – Такую.              Рука с камерой поднимается выше – теперь глаза смотрят в повёрнутый к ним объектив. Ставки стремительно повышаются, на кону совместная фотография на плёнку, а у Хёнджуна связки путаются в тугой узел. Страшно и непривычно, до противного напряжения в коленках, но предложение всё равно кажется слишком заманчивым. И даже стойкая уверенность в том, насколько неказисто он выйдет на фоне Сынмина, не может растоптать охватившее душу воодушевление.              – Можно? – ещё раз уточняет он, чтобы наверняка.              – Да, – односложное согласие без доли сомнения.              Так появляется их первая совместная фотография. Единственная ли – открытый для ближайшего будущего вопрос. На плёнке отпечатывается пара улыбающихся лиц и два замёрзших тела – плечом к плечу. Сынмин прижимает к груди потёртый сборник, на шее Хёнджуна – молочного цвета шарф, а из-под руки торчит его дневник. В глаза бьют лампы на витринах и одинокие фонари, пристроившиеся рядом, – они спонсируют худо-бедное освещение кадра. И расстраивает лишь одна издержка – итог на проявленной плёнке Хёнджун никогда не увидит.              Оставшегося времени им хватает ровно на возвращение к поезду. Приходится, конечно, сильно ускорить шаг и приостановить разговоры, но это незначительные проблемы. Сынмин застревает в начале вагона в попытке поймать проводницу и приобрести две кружки чая, а Хёнджун пропадает в ровном ряду плацкартов. Тёплый шарф – вещь бесспорно приятная, но полноценно спасти от вечернего холода она, к сожалению, не смогла. Картина живописная: Хёнджун, бросив дневник на стол, так и остаётся сидеть в куртке, растирает покрасневшие руки и забавно потряхивает ногами.              Сынмин возникает в теоретическом дверном проёме относительно скоро. Из битвы с занятой проводницей он выходит гордым победителем и опускает звенящие стаканы на стол. Хёнджун со своей судьбой уже практически смирился и старается не удивляться подачкам со стороны соседа. Он бы может и возразил, но эти неосторожные слова обязательно что-то сломают – Хёнджун просто так чувствует.              Снимает куртку он вслед за Сынмином, потому что сидеть так одному как-то некомфортно. Шарф он тоже возвращает своему исконному владельцу, правда с противным скрипом на душе. Верхняя одежда перемещается на потёртые крючки над полками, и, пока Сынмин пытается компактнее прижать пальто к стене, Хёнджун стягивает с себя тяжёлые ботинки. Ещё немного и он привычно располагается на своём излюбленном месте, уложив ладони на горячий стакан.              – А говорил, что не холодно, – подмечает чересчур внимательный Сынмин и садится на противоположном конце полки.              – Тогда терпимо было.              Хёнджун оправдывается шёпотом: в переполненном плацкарте нормально не поговоришь. Именно поэтому он смотрит на Сынмина с явным вопросом в глазах, придвигается вплотную к окну и тянет к губам долгожданный чай.              – Ты бы ещё в соседний вагон сел, – вырывается ещё тише и тонет в гранёном стакане.              Особых приглашений не нужно – Сынмин послушно пересаживается и, кажется, впервые оказывается прямо перед крохотным столом. Безумно непривычно, что за чаем не нужно тянуться на другой конец света.              – Не сообразил сказать, спасибо за книгу, – с улыбкой шепчет он и косится на собственную верхнюю полку – туда он забросил тот самый сборник.              – И тебе спасибо, – а сказать за что язык не поворачивается.              В ответ звучит тихий смех – невзначай, не привлекая никакого внимания. У хитрого лиса есть свои хитрые планы, которые, судя по всему, замечательно претворяются в жизнь.              Забота Сынмина состоит из мелочей. Она тёплая и обволакивающая, в её окружении плавишься, нагреваешься до заветной сотни и превращаешься в кипящее варево. Сынмин умеет оберегать физически, замечает реакции тела и трепетно относится к нижней ступени пресловутой пирамиды потребностей. Банально, но всегда к месту, и особенно ценно для тех, кто возводит хотелки духовные в абсолют.              Пренебрегать основой – стезя Хёнджуна. Недоесть и недопить – ситуация базовая. Он привык к тому, что физическое тело в постоянном бунте: то мёрзнет, то голодает, то порождает импульсы непонятной боли. Хёнджун давно не замечает этого, а если и замечает, то не тратит на это времени – само утихнет. Таким людям порой необходим собственный Сынмин: если нюансов бренной жизни не заметят они сами, должен заметить кто-то другой.              Хёнджун умеет согревать лишь сердца и души, прежде всего – свои собственные. Сегодняшний подопытный – привычный сосед по плацкарту. Аналог вязаного шарфа – потёртый плеер с трещиной на задней стенке. Горячий стакан приходится отставить, чтобы разжечь огонь внутри – Хёнджун вытаскивает рюкзак из-под полки. Уши ласкает тихое копошение, Сынмин успевает отпить несколько глотков чая, и перед глазами появляются необходимые предметы.              – Не передумал ещё? – уточняет Хёнджун, хотя совершенно точно уверен, что ни за что не получит отказ.              – Конечно нет.              В пальцах крутится прозрачная коробочка с кассетой внутри. Её жизнь совсем не пожалела: тонкий пластик покрыт царапинами, местами на нём заметны сколы, а вложенная внутрь бумажка-обложка давно выцвела. Кассета заслушана до дыр, и её внешний вид тому подтверждение. Футляр хрустит и поскрипывает, словно не хочет отдавать своё содержимое, – приходится приложить силу. Полученную кассету быстро скармливают старому плееру, и он довольно отвечает грязным треском.              Единственной преградой становятся наушники. Провода, как всегда, спутываются в неразборчивый клубок, вяжут из себя морские узлы и превращаются во что-то непонятное – не видно ни начала, ни конца. Других вариантов нет, приходится тяжело вздохнуть и приняться за решение возникшей головоломки. Замёрзшие пальцы справляются скверно, смешиваются в одну кучу с проводами и делают только хуже – обычно Хёнджун разбирается с этим в разы быстрее. Распутывая один узел, он затягивает сильнее другой соседний – какая-то чертовщина.              – Давай помогу.              Не дожидаясь ответа, Сынмин цепляет пальцем одну из петель на безобразном комке проводов и отбирает наушники. Ему они поддаются более охотно и постепенно приобретают нужный вид и форму. От досады Хёнджун вновь вздыхает: это предательство со стороны собственных наушников.              – Готово.              Сынмин возвращает провода их хозяину. Теперь их адекватное состояние позволяет приступить к делу и применить их по назначению. Правый наушник он оставляет себе, левый – протягивает Сынмину. Он смотрит на крохотный предмет с некоторой неуверенностью, крутит его в пальцах и косится на Хёнджуна.              – А… Расскажешь… Про этот альбом? – спрашивает, запинаясь.              – Тогда у тебя будет предвзятое отношение к нему, – пожимает плечами Хёнджун и располагает наушник в его законном месте. – В другой раз когда-нибудь, если захочешь.              Такой подход Сынмина удивляет, но никаких возражений он не озвучивает. Смысл в такой позиции безусловно есть, вопрос лишь в том, что Сынмин в целом далёк от подобного и музыку слушает лишь иногда на магнитофоне – иной опыт для него будет в новинку. Другой конец провода тоже убегает в ушную раковину.              Хёнджун не мешкая щёлкает кнопками, и по проводам начинают бежать гитарные аккорды – внутри кассеты раскручивается чёрная лента. Звук в наушниках совсем тихий, едва уловимый, но Хёнджун это быстро исправляет, уверенно вжимая нужную кнопку в пластиковый корпус.               Со стола пропадает один из стаканов – Сынмин подносит его ко рту, но отпить не успевает. Человеческое тело слишком уязвимо, и усталость даёт о себе знать – он совершенно случайно зевает, прикрываясь свободной рукой. Хоть прогулка и длилась всего час, она успела вымотать и сжечь некоторое количество нервных клеток.               – Мы можем послушать завтра, если ты устал, – перебивает слова в ушах Хёнджун. Он осматривает плеер в руке, будто убеждаясь в чём-то, и добавляет: – Она длинная, на полтора часа.              – Давай сейчас, если не дослушаем, тогда завтра.               Излишние интерес, настойчивость и желание присоединиться к Хёнджуну вырисовывают приговор бедолаге. Как бы настойчиво организм не протестовал, Сынмину просто необходимо придерживаться начатого – расстроившегося соседа он просто не хочет видеть. Звук докручивают до необходимой громкости, и всё вокруг замолкает – остаются только Хёнджун и его любимый альбом.               Осознав продолжительность мероприятия, Сынмин умудряется затащить себя на полку целиком. Другими словами – устроиться поудобнее, оставить обувь на полу и вжаться спиной в твёрдую стену. Происходит это после того, как чай ожидаемо заканчивается, а сидящий совсем рядом Хёнджун открывает дневник и принимается дорисовывать одну из застрявших в процессе картинок. Сынмин косится, подглядывает за процессом, рассматривает, как мелки оставляют на бумаге разноцветные следы.               Все строчки песен давно выучены наизусть. Хёнджун даже не вслушивается, беззвучно шевелит губами в такт каждому слову и превращает наброски во что-то толковое. Последний раз он слушал эту кассету ещё дома. Знакомые мелодии навевают воспоминания и впитывают новые – поезд становится уютнее, занимает особое место в сердце.               Сынмин – в точности наоборот. Он не знает ни слов, ни мотивов, но качает головой в такт музыке. К тексту он особенно прислушивается, запоминает выдеряющиеся рифмы и припевы. Возможно, впечатления получится обсудить позже. Параллельно с этим он делает ещё фотографию – плеер, из которого торчат провода. Ассоциация с кассетой вечно будет лишь одна: Хёнджун и бегущий сквозь всю страну поезд.               Так и проходит добрая половина песен. Занятый рисованием Хёнджун замечает реакции Сынмина и периодически возникающую улыбку на лице – полагает, что ему нравится. Оказывается, делиться тем, что любишь, безумно приятно, если это происходит с правильным человеком.               На плечо плавно опускается лишняя тяжесть – Хёнджун с непривычки дёргается и мигом возвращается в реальность. Он внимательно рассматривает оказавшуюся на нём голову и скользит взглядом к утонувшему в темноте лицу. Организм сдался и принял решение отключиться – глаза полностью скрыты под уставшими веками.              Приобретёнными возможностями нужно уметь пользоваться, поэтому в дневнике открывается чистая страница. Вблизи чужое лицо выглядит ещё красивее, со всеми недочётами и заметными порами.               Набросок складывается очень быстро: риск пробуждения соседа заставляет торопиться. За это время спящая голова начинает размеренно сопеть. Дыхание щекочет кожу до странных мурашек, но будить Сынмина совсем не хочется. Признать, что он слишком особенный, совсем не выходит – Хёнджун прикрывается уважением к чужому сну. Оно, конечно, тоже присутствует, но здесь явно больше ощущения приятного тепла от спящего тела.               Хёнджун отбрасывает дневник на стол практически бесшумно, так, чтобы лишний раз не двигаться. Актуальных вопросов два: насколько чутко спит Сынмин и как самому расположиться так, чтобы уснуть. С трудом получается сдвинуться в угол, как-то криво расположив там подушку. Голова Сынмина сначала скатывается ближе к локтю, потом стремится упасть ещё ниже, но Хёнджун умудряется придержать её свободной рукой и сдвинуть вперёд – к себе на колени. Картина перед глазами поистине поразительная, ощущения – ещё смешаннее. Хёнджун ещё, кажется, никогда не был так рад выключенному в поезде свету и спящим жителям плацкарта – уколов косых взглядов получилось избежать.               Выводы получаются следующими: Сынмин достаточно утомился, чтобы не просыпаться от каждого шороха, а Хёнджуну придётся спать полусидя, под весом чужого тела. Судя по глубокому погружению в морфейское царство, соседа всё вполне устраивает. Хёнджуна, в принципе, тоже.               Третий урок – учись делиться своим теплом. Оно может быть буквальным, прятаться в вязаном шарфе и горячем чае, а может храниться под сотней замков где-то в душе. Забота складывается из таких мелочей: порой обыденных, а порой немного странных. Цени тех, кто добр к тебе, преумножай их поступки и возвращай.               Хёнджун натягивает на Сынмина сбившееся в беспорядочный ком одеяло – теперь точно не замёрзнет. Он смотрит пару минут на тёмный затылок, слушает тихое сопение и непроизвольно проводит пальцами по волосам – они оказываются мягкими.