Согревая рельсы плёнкой

Но ночь сильней, её власть велика.

      

Спокойная ночь – Кино

      Проснуться заставляет одна из многих остановок – именно эта получается особенно громкой. То ли людей вокруг слишком много, то ли проводница не кстати роняет ложки около плацкарта. Лучи солнца колют глаза, заставляют щуриться и натягивать одеяло на лицо.              Наличие этого самого одеяла в непосредственной близости крайне смущает Хёнджуна, отсутствие тяжести на коленях – тоже. Приходится насильно прийти в себя и начать рассматривать окружающий мир.              Сынмин стоит ближе к выходу. Он шарится на свой полке, что-то там перекладывает или активно ищет, нахмурив брови. Вчерашний свитер по-прежнему окутывает его тело, на шее – всё тот же фотоаппарат. Проснулся Сынмин явно давно, и провёл ли он всю ночь на нижней полке, Хёнджун, видимо, не узнает уже никогда.              – Доброе утро, – звучит вперемешку с уже привычным смехом.              У Хёнджуна на голове в растрёпанном гнезде поселилась воронья семья, по опухшему лицу расползаются полосы света, а кости ломит после не самой удобной позы для сна. На его вкус зрелище такое себе, тут только засунуть щётку в зубы и сбежать куда подальше – этим он и попытается заняться.              – И тебе доброе, – бубнит Хёнджун и лезет за рюкзаком, который всю дорогу хранит где-то под столом.              В бесформенном мешке вновь всё теряется. Чтобы достать нужные принадлежности, приходится выгрузить на стол добрую половину всего содержимого. Сынмина эта картина забавляет. Он присаживается рядом и с улыбкой рассматривает с трудом умещающиеся на столе вещи – они возвышаются кривоватой горкой.              – Неужели.              Проклятую щётку Хёнджун находит лишь на дне рюкзака. Как она там оказалась – сокрытая ото всех тайна. Сжимая пластмассовый футляр в ладони, он устало выдыхает – теперь ещё обратно упаковывать собственные пожитки. На лице появляется кривая, жутко глупая улыбка.              – Принимай поздравления, – разносится тёплый голос по плацкарту.              Сынмин щёлкает пальцами по фотоаппарату, вертит его в руках и прижимает к лицу. Больше эти звуки не пугают, а если совсем честно, даже не удивляют. Будто около Хёнджуна всю жизнь клацают объективы.              – Предлагаю запечатлеть победу.              Сквозь стекляшки видна весьма забавная картинка: всё ещё растрёпанный Хёнджун, футляр со щёткой в руке, склад всякой всячины на столешнице и неправильно падающие лучи солнца. Жертва фотоохоты больше не сопротивляется – невпопад смеётся и ловит спорхнувшую с объектива птицу жмурящимися глазами.              Сынмин улыбается в ответ и продолжает пялиться в камеру даже после того, как фотография перенеслась на плёнку. Картинка расплывается, исчезает, превращается в воспоминание.              – Уберу это всё, как вернусь, – выпаливает Хёнджун и отправляется превращать себя в культурное подобие человека – бонусом со стола пропадает изувеченный тюбик пасты.              Поезд к этому времени весьма кстати трогается, а Сынмин остаётся один в обнимку с фотоаппаратом – в какой-то степени довольно привычная ситуация. Эту магическую коробку никак не хочется отпускать – она кажется слишком дорогой сердцу. Она помогает оставить в памяти все мелочи, а главное – загадочного Хёнджуна. В ней сохранятся его сигареты, вещи, провода и он сам. Сынмина, который ни за что не осмелится открыть рот и попытаться узнать, в какой точке необъятной страны проживает его новый знакомый, это безгранично радует. Он и без этого слишком навязывается, лезет в душу, говорит и делает творит полное безобразие. Пытаться глубже проникнуть в жизнь попутчика – явно лишнее, как бы печально Сынмину не было думать об этом.              По плацкарту проносится волна грохота. В качающемся поезде с вершины кучи барахла на столе скатывается полупустая бутылка чего-то жидкого, предположительно, воды. Она задевает вещи и прихватывает с собой что-то ещё, бухается об пол и катится под стол.              Этим «кое-чем» оказывается дневник Хёнджуна. На пару с обцарапанным сосудом он умудряется перевернуться в воздухе, недовольно пошелестеть страницами и плюхнуться у ног Сынмина. От всей этой вакханалии он вздрагивает, наклоняется, чтобы поднять вещицу, но замирает, не успев протянуть руку.              С бумаги на него смотрит ещё один Сынмин. Даже не один, а целых два. На рисунках его щёки целует солнце, в пальцах мелькают карты, фотоаппарат и чёртова зубная щётка, а волосы путаются в хаотичные клубы. Перед ним разноцветные и серые пятна, мазки карандашей, которые сливаются в общую картину. Это целая страница Сынмина, он там почти как живой, улыбается и пускает искры глазами. Хёнджун его изучал, запоминал, думал о нём, прорисовывал самые незаметные детали – в реальность этого невозможно поверить.              У Сынмина, кажется, жизнь переворачивается с ног на голову. Очевидно, никто не предполагал, что эти рисунки попадутся на его глаза, но, раз так вышло, этим нужно пользоваться.              Фотоаппарат в руках оказывается как никогда кстати. Быстрое движение, одно нажатие – в нём навсегда сохраняется лист с рисунками и кусок ботинка Сынмина. Что с этим делать, он решит потом. Сейчас понятно лишь одно – оно ему точно пригодится, какие безумные идеи ни пришли бы в голову.              Следы случайного преступления приходится скрывать впопыхах. Камера улетает на сбитое в углу одеяло, дневник быстро закрывается и укладывается на край стола, а помятая бутылка возвращается на вершину айсберга из хлама. Даже завершив свою уборку, Сынмин никак не может успокоиться. Изнутри сильным потоком бьёт странная энергия, куда себя деть совсем непонятно, а желания варьируются от рвения разбежаться и впечататься лбом в стену до проведения следующей пары часов уткнувшись лицом в подушку.              Хёнджун оказался в этом поезде в поисках вдохновения. Он рисовал всё подряд, рисовал много кривых картинок, которые зачёркивал и бросал на половине, но именно портреты соседа по плацкарту стали самыми удачными и частыми набросками в дневнике.              Наверное, именно поэтому Хёнджун и не делился этими рисунками – теперь Сынмин чувствует себя как не в своей тарелке. Осознавать, что вечно угрюмые глаза и понурое лицо нашли в тебе нечто интересное, очень сложно. Принять, что на эти дни он стал музой молчаливого художника, у Сынмина не получится никогда.              В голове начинает появляться размытый, как вилами по воде, проект будущего плана. Хёнджун обязательно узнает об этом происшествии, просто не сейчас. Сынмин поставит на кон всё то немногое, что имеет, – такие риски обязательно должны оправдываться.              Возвращается Хёнджун относительно быстро. Никаких странностей он не обнаруживает, все вещи по-прежнему лежат на своих местах, и он, как и обещал, не спеша складывает их назад в рюкзак и прячет его под стол. Молчать Сынмину тяжело, смотреть на дневник, в котором поселилось его лицо – невозможно.              – А мы же вчера не дослушали тот альбом, – практически тут же он предпринимает попытку отвлечься.              – Хочешь дослушать?              На своё уточнение Хёнджун получает уверенный кивок. Оказавшийся в руке плеер не глядя бросают в Сынмина – тот покорно его ловит и принимается разматывать наушники. Сейчас бы выбросить всё это к чёрту, рассказать о дневнике и расхвалить каждую линию на той странице, но смелости не хватит.              Альбом продолжает звучать с той песни, на которой вчера уснул Сынмин – Хёнджун очень вовремя сообразил остановить кассету. Сегодня они его наконец-то дослушают, обсудят, какие мелодии запомнились, а владелец плеера обязательно расскажет, почему же так любит этот альбом.              

***

             Державшаяся все дни путешествия погода обессиленно портится. Солнце прячется за оковами облаков, небо цедит тяжёлые капли и роняет их на промёрзшую землю. Дождь получается не таким сильным, каким мог бы быть посреди осени, но всё же весьма ощутимым – в поезде становится уныло.              Серый сосед напротив уплетает булку с маком, Сынмин где-то сбоку изучает приобретённый вчера сборник, а Хёнджун пытается сообразить новый рисунок. На листе медленно вырисовываются контуры чьих-то тел. Они небольшие, покрытые мятыми дождевиками и горбато-сутулые. Какие-то стоят, другие сидят, третьи наклонились к земле. На плечах посажены лица: они разной формы и размера, отличаются разрезом глаз и высотой переносицы, но все они улыбающиеся и пожёванные старостью. В ногах у персонажей рядами расставлены вёдра и банки, наполненные крохотными шариками – предполагаемой облепихой, клюквой, шиповником и прочими ягодами. Вокруг – острые штрихи, намекающие на сгущающийся вечер.              Этих торгующих на платформе бабушек Хёнджун заприметил пару станций назад – поразительно, что их не спугнул ни дождь, ни относительно поздний час. Возможно, именно это одна из причин, по которой он наконец решил перенести подобную картину на бумагу.              Сынмин замечает особую художественную активность соседа почти сразу, но вида старается не подавать. Чтение совсем не отвлекает, глаза косятся на взбухший от рисунков дневник, а мозг выстраивает тактику дальнейшего поведения. Идеи непроизвольно появляются, выстраиваются в ряд и ждут своего осуществления. У Сынмина времени остаётся безумно мало, меньше суток, и он единственный, кто об этом знает.              – Что сегодня рисуешь? – он откладывает книгу и всё же пододвигается ближе, не глядя на чужие каракули.              – Смотри.              В костлявых пальцах поворачивается блокнот – его рабочая поверхность смотрит на Сынмина. А если точнее, на него смотрят неизвестные бабушки, заваленные ягодными сосудами. Разбросанные по странице линии вызывают невольную улыбку.              – Почему именно они?              – Просто в окне увидел, – отшучивается Хёнджун, склоняя патлатую голову над свежим рисунком. – На самом деле, воспоминания нахлынули. Когда я в детстве ездил к бабушке, она часто приносила из леса ягоды. В те времена жизнь была радостнее…              И это весьма правдивое утверждение. Чем старше становишься, тем больше начинаешь ценить беззаботное детство, когда куча домашки и короткие каникулы казались главными проблемами. Спустя годы каникулы и вовсе пропадают, а домашка превращается в серые проблемы взрослой жизни – не самый приятный этап взросления.              Сынмин решает не интересоваться, где бабушка сейчас и почему ягоды остались законсервированными в далёком детстве – есть догадка, что ответы будут отнюдь не радужными. Приносить Хёнджуну отрицательные эмоции – последнее, чего хотел бы Сынмин, особенно когда он так задорно рассматривает собственные карандашные наброски.        А какие твои любимые? – созревает внезапный вопрос.              – Ягоды?              Недоумевающий Хёнджун смешно вскидывает голову – волосы заслоняют половину лица. Сынмин отвечает сдержанным кивком, совсем не выдавая воодушевлённые эмоции.              – Да я всеядный, – он растерянно пожимает плечами: так вышло, что вопрос о любимых ягодах никогда не вставал ребром. – А тебе зачем?              – Считай, что статистику собираю, – парирует Сынмин. Не отводя глаз от соседа, он облокачивается о твёрдую стенку плацкарта и скрещивает руки на груди – выжидает.              – Малину люблю…              Ответ получается смазанным, как подобие дождевых капель на обрисованном листе. Хёнджун вновь топит взгляд в своём дневнике, вертит карандаш в пальцах и усиленно о чём-то размышляет. Кажется, колючие лисьи глаза всё ещё от него не отлипают, скользят по телу и рукам – уже привычное ощущение. Связки трескаются, Хёнджун прикусывает губу.              – А твои?              Получается до жути неуверенно, почти шёпотом. И почему Хёнджуна не предупреждали о том, насколько сложно строить коммуникацию с новыми людьми?              – Черника.              А вот Сынмина вообще ничего не напрягает – так кажется со стороны. Он как ни в чём не бывало возвращается к чтению книги, аккуратно переворачивает страницы и ничего больше не говорит, будто весь диалог правда строился для статистики, не более.              Своё беспочвенное разочарование Хёнджуну приходится перекрывать разноцветными пятнами. К законченным контурам прикасается тёмно-синий карандаш. Он оказывается на дне прозрачных банок и медленно выводит кривые кругляши. Зависнув, Хёнджун доверху заполняет ими целые три банки – от слишком длительного воздействия в бумаге почти образовываются дырки.              Прерывает парад черники резкая остановка поезда – горе-художник возвращается в реальность. За окном всё тот же дождь и уже новая станция, перед глазами – никому неинтересный сосед, по правую руку – неожиданное отсутствие Сынмина. Погружение в импровизированный творческий транс было настолько глубоким, что Хёнджун совершенно не заметил его пропажу.              Синий карандаш насильно прячут в самый дальний край пенала, провожая его тяжёлым вздохом. Руки ловко переворачивают дневник и открывают более интересную страницу – вчерашнюю. На ней всё ещё спит лицо Сынмина, собранное из торопливых штрихов. Послезавтра поезд прибудет на конечную станцию, а своих соседей Хёнджун наверняка растеряет ещё раньше – на душе становится тошно. Привязаться к теплу неизвестного парня с верхней полки – безумно глупая ошибка.              Короткая пятиминутная остановка проходит быстро – поезд вновь вздрагивает. Пейзаж за окном уже начинает двигаться, и только тогда в проёме возникает Сынмин: его волосы подозрительно влажные, улыбка разрезает лицо от уха до уха, а сам он тяжело дышит.              Хёнджун отбрасывает в сторону закрытый дневник почти мгновенно. В его глазах рождается тысяча вопросов, а сам он заметно приободряется и двигается ближе к центру полки. Сынмин тут же падает рядом, оставляет влажной одеждой след на простыни и суёт в чужие руки пол-литровую, не менее мокрую чем он сам, банку.              – Что?              У Хёнджуна глаза – карие кругляшки, а в руках он глупо вертит набитую малиной стекляшку. Как Сынмин успел за какие-то несколько минут найти на станции бабушек-продавщиц – главная тайна дня.              – Для усиления творческого вдохновения, – смеётся Сынмин, довольным взглядом изучая своё приобретение.              – Не стоило, наверное, мокнуть ради банки малины…              Как бы Хёнджун ни отнекивался, подавить слабую улыбку совсем не выходит. Правда в том, что последний раз он в самом деле получал подобные презенты лишь от бабушки, а когда покупаешь такое сам – ощущения совершенно не те. Он располагает банку по центру стола, около пенала, и просто рассматривает её – Сынмин не отрывает взгляд от Хёнджуна.              – Спасибо тебе, – тихо благодарит и слышит около себя шуршание.              – Там, кстати, не такой уж и сильный дождь, – Сынмин подносит к лицу фотоаппарат. В объективе – полная ягод банка и пенал, из которого лезут наружу карандаши. – Думаю, скоро закончится.              Новая фотография в плёнку, горсть малины прямо в рот, а третий сосед смотрит на них как-то странно. Всё, что делает Сынмин, – ножевым по сердцу и острой иглой в душу, до вывернутых наизнанку внутренностей. Хорошо в моменте и страшно в перспективе – слишком многозначные чувства для небольшой грудной клетки.              

***

             Предсказание сбылось – дождь действительно прекращается спустя какой-то час. За этот промежуток Хёнджун успевает подарить своим нарисованным бабушкам больше красок и опустошить треть полученной банки ягод. Незаметно приходит время пятнадцатиминутной станции – очевидный знак о необходимости перекура.              Хёнджун нехотя поднимается с полки и натягивает на себя куртку. Быть запертым в поезде курильщиком отвратительно. Сигареты с зажигалкой не вынимались из глубоких карманов больше суток – их наличие он даже не проверяет. Стук колёс замедлятся, становится более протяжным и громким.              – На перекур? – уточняет Сынмин так, будто существуют другие варианты.              – Да.              – Я с тобой.              Привычное «можно» он решает не добавлять, чем превращает вопрос в утверждение. К тому же он почти уверен, что вряд ли получил бы отказ – на это указывает слишком много факторов. Хёнджун застревает в проходе, Сынмин накидывает на плечи пальто и подхватывает с полки фотоаппарат. Всё, как всегда, правда Хёнджун ещё не знает, что наблюдает это в последний раз. Возможно, он догадывается, но предпочитает об этом не думать.              На улице зябко. Воздух всё ещё пропитан влагой, асфальт чернушно-мокрый, а ветер переносит с собой водяные капли. Из хорошего – свежий воздух и приятный запах. Хёнджун шаркает ботинком по земле и попадает прямо в лужу на дырявой поверхности платформы – подошва безбожно пачкается.              От порывов холодного воздуха Сынмин крупно вздрагивает, видимо, даже пальто не помогает. Как он пережил дневной побег за ягодами теперь ещё более непонятно.              Вокзал оказывается абсолютно крохотным: одинокое низкое здание и две платформы. Окружающий пейзаж кричит о том, что пассажиров здесь выходит мало, – причина, по которой громадный состав стоит здесь так долго, покрыта мраком.              Обшарпанные фонари трудятся из последних сил, освещают доступные им углы и окрашивают воздух бледно-жёлтым – половина из них сломана. Сынмин застревает около поезда, пытается правильно приладить камеру, чтобы в крохотный кадр вместилась и крыша вокзала, и фонари, и расколотое рваными облаками на части небо. Освещение оставляет желать лучшего, но что-то всё же получается – итог будет раскрыт на проявке.              За ним наблюдает Хёнджун, притащивший себя к странному полуразваленному заборчику из кирпичей. Из него получается неплохая скамейка, если игнорировать влажную поверхность. Не задумываясь об этом, Хёнджун садится под горящим фонарём. Он неторопливо находит в одном кармане родную зажигалку, в другом – картонную пачку. Пальцы привычным движением отбрасывают крышку, и перед глазами возникает отвратная картина. Хёнджун сверлит её глазами, испепеляет, словно пытается изменить реальность – ничего не выходит.              Сынмин появляется рядом вполне ожидаемо. Он садится сбоку, напряжённо царапает поверхность фотоаппарата и вглядывается в руки Хёнджуна.              – Последняя, – разочарованно произносит на выдохе и вкладывает сигарету в пальцы – пустая пачка прячется в кармане.              – Завтра, может, успеешь купить новую.              Ситуация прискорбная, она заслуживает своей минуты молчания. Зажигалка звонко щёлкает пару-тройку раз, дым бьёт по глотке – от жадности затяжка получается до противного резкой.              – Ты же до конечной, да? – глупо начинает Сынмин, покорно выдержав тишину. Абсурдный вопрос, будто ему об этом никогда не говорили.              – Да, – отвечает, выпуская клуб дыма. Встречный вопрос почему-то не задаёт.              – Моя уже завтра, – приложив усилия, получается прозвучать весьма повседневно, словно обсуждается плохая погода.              Фотоаппарат никак не выскальзывает из рук, держится в боевой готовности. Крутится, ворочается, не сидит на месте и наровит что-нибудь вырвать из реальности. Хёнджун стряхивает с увядающей сигареты пепел, Сынмин – ловит момент, щёлкает кнопкой.              – Сделаем совместную?              Горькое «на прощание» фотограф опускает. Он сегодня вообще многое недоговаривает – такая уж складывается тенденция. В этом прячется больше смысла, чем кажется, но почему-то Сынмин чувствует себя идиотом с бракованной взрывчаткой в груди – вот-вот рванёт.              – Давай.              Глупый ракурс снизу, бликующий фонарь и закрывающие лицо Хёнджуна дымовые нити – смазано, быстро, зато по-настоящему. Потирая холодные руки, Сынмин не сдержано смеётся – нервное.              – Получается, в последний раз дышишь моими сигаретами.              Голова согласно кивает, а плечи неуместно приподнимаются. Хочется выпалить пропитанное надеждой «наверное», но оно будет абсолютно лишним. Последняя ночь, последний перекур, последние хлопья пепла под ногами – слишком много «последнего» для несчастных пятнадцати минут. Хочется сказать больше, но язык потонул в бездне, сварившись в желудочном соке.              У Хёнджуна руки лежат на острой коленке, а в пальцах мигает сигарета. Сынмин смотрит, считает секунды, изучает фильтр с тёмным пятном в середине. И он сдаётся, молча наклоняется и нагло крадёт чужую затяжку – губы касаются дрожащих пальцев.              – Говорил же, что не куришь.              Фраза звучит слишком спокойно. Хёнджун просто наблюдает за тёмной макушкой, ждёт какие-то оправдания, но получает облако дыма в лицо. Выпрямившийся Сынмин виновато смотрит в землю, будто отобрал нечто большее, чем глоток никотина – возможно, это чистая правда. На его лице прорезается слабая улыбка.              – Не курю… – протягивает неуверенно, полушёпотом.              Никакой реакции за этим не следует. Хёнджун молча подносит к губам сигарету, пускает дым по глотке и хоронит его в лёгких – Сынмин концентрирует внимание на мокром асфальте. Влажные камешки переливаются под светом фонаря, а под носом появляется тонкий фильтр – время в поезде в самом деле научило делиться.              – Отдельную не предложу, извини.              Сынмин кивает в знак принятия самых бесполезных в его жизни извинений и тянется вперёд. Губы снова, совсем не специально, врезаются в пальцы, язык разъедает горечь, а на трахее остаются порезы. Вкус отвратный, горячий и колючий, он приглушает рецепторы и заставляет голову кружиться.              Так и докуривают: молча, поочерёдно, пока в руке Хёнджуна не обнаруживается кривой окурок. Он тушит его об асфальт, душит пальцами и оставляет в мусорке – делать это почему-то непривычно больно. Проводница уже режет косыми взглядами, ждёт возвращения пассажиров и надеется как можно скорее закрыть двери поезда – мёрзнуть довольно неприятно.              Вслед за Хёнджуном приходится встать и Сынмину. Сказать, что он делает это с трудом – ничего не сказать. Кажется, что умереть здесь от холода было бы не так страшно, как воплощать в жизнь планируемые риски. Он сильно отстаёт от Хёнджуна, плетётся сзади. Не удивительно, что в паре метров от вагона он оборачивается, решает подождать.              – Во сколько твоя завтра? – всё же осмеливается поинтересоваться Хёнджун, проглотив вязкий ком в горле.              – Ещё увидимся, – до отвратительного размытый ответ.              И Сынмин пропадает, сбегает в поезд и теряется где-то в плацкартах. Диалог сложить не получилось, ответы на вопросы никто так и не нашёл – Хёнджун оставляет надежду на сияющих рельсах, отдаёт на растерзание колёсам поезда.              Пересечься у них сегодня не выходит: один рано ложится спать, другой догоняет сбегающее время. Оправдает ли это себя, станет ясно лишь за пределами размашистых вокзалов.              Этой ночью было красивое небо. Сквозь ажурные узоры облаков в покрытое разводами окно пробивался слабый свет луны и звёзд – они освещали кишащую на верхней полке жизнь. Выдранные из старого ежедневника листы, иссякающие чернила в ручке и никак не складывающиеся слова – всё это наполняло ночь особой силой. Единственный шанс, последний рывок, остатки рваной души в перекошенных буквах – таким получилось признание Сынмина.              Четвёртый урок – цени случайности. Порой вещи, которые в корне изменят жизнь, происходят не запланировано. Чем меньше ожиданий – тем приятнее бывает итог. Давай шансы неожиданностям, принимай их с распростёртыми объятиями, и они укажут тебе верный путь.