На раз, два, три.

Трель дверного звонка пронзительная, громкая и отдающая болью в висках. Ну её же невозможно не услышать, находясь в квартире в полной тишине, правда? Его игнорируют? Хоть бы это было так. Пожалуйста, хоть бы ничего не случилось. Пусть Джисон просто игнорирует его, как и весь реальный мир. Минхо мелко трясёт головой, пытаясь отогнать страшные картинки перед глазами. — Хан, открой, это я, — он говорит чуть громче шепота и понимает, что сам себя слышит еле-еле, но громче не получается, как не старайся. Так, наверное, звучит отчаяние. Похожий сценарий прокручивается, как заевшая плёнка, уже больше недели. Хан закрывается в квартире и делает вид, что его нет, косплеит дешёвую мебель. Хотя, по мнению Минхо, он, как минимум самый дорогой предмет декора в сказочном, загадочном замке за триллионы вон. Но Джисон считает иначе. Пытается раствориться, исчезнуть как пыль от взмаха тряпки, слиться с пространством. И Минхо ненавидит всё. Ненавидит то, что не знает, как помочь. Минхо — ужасный человек. Нет, он не убивал людей (даже если хотелось), всегда приходил на помощь близким в их передрягах (даже если не хотелось) и в целом был славным парнем. Порой немного грубым и резким, если того заслуживала ситуация. Почти всегда прямолинейным, потому что тянуть любимых котов за яйца он никому, а тем более себе, не позволит. Но с принятием себя у него никогда проблем не было. Он знает свои минусы, плюсы и точки роста, как принято сейчас говорить. Знает, как выгодно их подчеркнуть или вывернуть в свою сторону, если ему сильно захочется. Так работает почти в каждой сфере его жизни, и менять что-то в его почти тридцать он не желает. Но он — плохой человек. Потому что бессилие и отчаяние — это не то, что может помочь его самому близкому человеку сейчас. А он просто шепчет что-то бездушной двери и пытается совладать с силами, чтобы не выломать её нахрен. То ли от того, что здравомыслие всё ещё слабо протестует, то ли от нежелания на самом деле видеть в каком состоянии Хан. — Джисон, я пошёл за раменом, и если ты… — Минхо начал говорить громче, в надежде всё-таки быть услышанным, — хочешь… можешь… короче, ты понял, просто оставь дверь открытой, я оставлю горячую еду и уйду, — голос немного дрожал, — я не буду тебя донимать. Собственная квартира давила невыносимой тишиной и тяжёлыми мыслями. Ничем, впрочем, не отличаясь от любого другого помещения, в которое он входил, есть наитие, что дело вообще не в помещениях. Минхо просит голосового помощника включить аудиосистему на минимум, подарок Джисона, кстати, пока будет готовить рамен. Пытаясь занять голову, хоть чем-нибудь кроме Джисона и собственных загонов, он листает рабочие чаты, пока набирает воду в кастрюльку. Суни, как самый старший и важный из всей ОПГ котов, вальяжно заходит на кухню и проверяет обстановку. Минхо лениво чешет ему ухо и подливает свежей воды в автоматическую поилку. Чаты пестрят новыми проектами и борьбой за них, но это быстро надоедает Минхо, поэтому он лезет в чат с Бан Чаном, что писал ему днём. Старший жутко волнуется за их общего мелкого, но держит дистанцию по просьбе самого Лино. Сам не заметив, как опять вернулся к тому от чего пытался убежать, он вздыхает и кинув телефон на стойку, взлохмачивает пепельную чёлку. Невозможно ни на чём сосредоточиться кроме него. Нет никого другого, кто хотя бы на сотую долю был ближе и роднее. Многие люди пытались пробиться в течение всей жизни к нему, но все потерпели неудачу. И это не только, потому что Минхо скала непробиваемая, нет. Он на самом деле самый обычный. Просто Джисон… Они познакомились миллион лет назад. Иногда Минхо казалось, что эти тайминги не ради красного словца, а истина. Будто они были друзьями ещё будучи динозавриками, а после находились в каждом своём перерождении и больше не отпускали друг друга. Ему даже как-то снился подобный сон, который он смог рассказать Джисону только под сильным градусом, потому что продолжительного стёба было не избежать. Возможно, всё это действительно звучит слишком слащаво. Но Минхо хотя бы не вслух, тихо, за закрытыми шторами и только с собой наедине, позволяет себе думать без установленных фильтров. Хотя бы иногда. Немного. Джисон как-то упоминал каких-то соулмейтов вроде, но Минхо не особо вдавался в подробности. Ему не особо важно, что где-то есть некая красная нить, связывающая их жизни, ему плевать какого цвета и материала эта нить. Главное, что она прочная. Суждено ли им пройти эту жизнь бок о бок, решил ли это кто-то сверху или это просто нелепая случайность. Как бы то ни было — Минхо нравится, что хоть что-то в его жизни встало на его сторону. Минхо не представляет свою жизнь без него, как бы драматично это не звучало от человека, которого многие считают холодным и бездушным. Те, кому надо, знают, что это не так. Главное, чтобы в него верил и в нём нуждался один конкретный человек, тогда с Минхо всё будет хорошо. Хан Джисон — взбалмошный, весёлый и добрый парень. Минхо знал его, как человека всегда отстаивающего своё мнение и интересы. Он за них был готов драться на нунчаках, если ситуация располагала. Вечно обвешанный кучей разномастных аксессуаров и мешающий разные стили в одежде, словно одна большая «изюминка» на ножках. Он мог начать миллион новых хобби одновременно, а потом разом все забросить, спустив на это кучу денег и практически не жалея. Одна музыка всегда оставалась с ним. Верная, разная и такая любящая, почти как Минхо. В его воспоминаниях, что занимают почти всё свободное место на жестком диске памяти Минхо: Хан обожал трястись от страха на самых нестрашных ужастиках, а потом врать Минхо, что этого не было; ненавидел ездить в общественном транспорте, поэтому, выпускаясь с университета, сдал на права и… ездил на такси. Потому что «Да вообще-то страшно мне, хён, вдруг я какую-нибудь бабульку задавлю или вообще собачку?» Почему бабулька в системе ценностей Джисона стоит ниже собачки — у Минхо вопросов никогда не вызывало. А вот то, что вызывает вопросы до сих пор, так это его отвратительный, просто ужаснейший вкус на парней. Таких индивидов нужно ещё постараться найти. Но младший будто задался целью собрать всю уродскую коллекцию. У Джисона никогда не было кризиса ориентации. Даже близко. Прожив некоторое время вне Кореи в самый основополагающий подростковый возраст, в его голове уже сложилось главное уравнение: Плевать, кто с кем спит — главное, чтобы все высыпались. Поэтому когда на выпускном в школе его под медляк засосала отнюдь не милая одноклассница, с которой он сидел последний год, а высокий наглый бейсболист — у Хана никакие винтики не открутились, а мир остался прежним, просто теперь с явной позицией. Примерно так он объяснил это Минхо на следующий день, когда замазывал кривой, некрасивый засос на шее тоналкой, которую Минхо отважно стырил у мамы. Минхо тогда на это просто сделал «мм». Его не особо удивила новость друга, да и любить его он меньше от этого не перестал бы в любом случае. Поэтому реакция была довольно скучной. Он вообще часто не знал, что ему ответить и как поиграть лицом на те или иные вещи. Но Хана вроде и так всё устраивало. В дружбе часто так: кто-то тараторит без умолку, а кто-то — Минхо. Сам Ли с ориентацией не то чтобы прям стремился определиться, но в школе, да и в университете позже, у него не было проблем с женским вниманием. Поэтому когда пришла пора вечеринок, первых поцелуев и неловкого секса в чьей-то комнате с плакатами рок-групп, то девушки находились сами, а Минхо как будто бы и не был против. Девочки красивые, вкусно пахнут и в первые три свидания даже особо не выделываются, да и повода Минхо никогда не давал, как и обещаний, кстати. Он правда считал себя вполне сносным кавалером: красиво ухаживать умел, защищал, если было необходимо, и научившись на своих ошибках, стал хорошим любовником. Потом попробовал с парнями и ему тоже понравилось, всё шло просто отлично. Не было никакой драмы или долгого принятия своих новых потребностей и желаний. Он хотел хорошо провести время — проводил и не жалел о чём-то. Но и в отношения не бежал, что-то серьёзное, долгосрочное и трепетное оставлял на потом. Потому что не ёкало, а распаляться на минимум, чтобы просто было — не в его стиле. Тем более минимизировать драму со стороны часто сменяемых партнёров у него получалось на отлично. У Джисона по этим предметам была твёрдая двойка. По одному экспертному мнению — Ли Минхо. Потому что эта романтичная натура всеми правдами и неправдами хотела настоящей и искренней любви, но каждый раз находила полную противоположность. Фетиш у него такой, видимо: влюбляться в натуралов; в парней, которые принимают доброту за слабость; уродов, что пытаются выкроить из него что-то из своей головы. Поэтому свой первый раз он подарил тому ублюдку бейсболисту, что после быстрого перепихона и некрасивых засосов послал его и закинул в чёрный список. Джисон тогда плакал недолго, очень быстро вернув себе веру в то, что первый блин комом, а дальше будет только лучше. «Хён, первый раз у всех херовый, почему я вдруг должен был стать исключением?» Сейчас, спустя годы, Минхо зло ворчит себе под нос «должен, ты должен был стать исключением», вспоминая это. Потом случился Джейк из касты ярых натуралов и гомофобов, что встречался со своей будущей женой и параллельно трахался с Джисоном вместо пар по философии, затирая ему, что он просто эксперимент, прямо так и говоря. Хан рассказывал Минхо, что у них всё прекрасно, а всю правду выложил только когда сам понял, что ничего из этого хорошего не выйдет. Пытался понять этого придурка или верил в лучшее, наивно мечтая исправить, он пару месяцев точно. Минхо был больше, чем просто в бешенстве. И так далее по списку. Эти недо-партнеры мало чем отличались друг от друга. Все его, на самом деле, не особо многочисленные попытки в отношения сыпались через пару месяцев, потом Джисон некоторое время восстанавливался, храбрился и обещал Минхо, что больше не поведётся, но всё повторялось вновь. Они съехались удобства ради в один жилой комплекс, когда нашли работу неподалёку, и проводили так же много времени вместе, как во время учёбы. Работа Минхо в маркетинге приносила неплохие деньги, а Джисон нашёл своё место там, где так хотел, познакомившись с Чаном и Чанбином и создав небольшую студию звукозаписи. Жизнь шла своим чередом, у Джисона была драма с заменой актёров на роль «того самого», у Минхо — одноразовые, ничем необязывающие связи. С некоторыми правками всё всех устраивало. Сейчас же он понимает, что будто всё видел, знал про себя отчётливо с самого начала. Понимал, что непрерывное желание касаться Джисона везде, радовать его нелепыми шутками и милыми подарками, опекать во всех смыслах, как мама-наседка даже против воли самого Хана — это не всегда было в рамках любви обычных лучших друзей. Перевес во что-то большее всегда сидел внутри и давил на него. Но Лино сам же блокировал любую подобную мысль. Зачем усложнять? Зато теперь-то всё как просто. Никаких, блять, сложностей. С Кевином Минхо познакомил Джисона сам. И сейчас, вспоминая этот нелицеприятный факт, хочется удавиться кухонным полотенцем. Они работали вместе в рекламном агентстве и Кевин был… просто парнем. Амбициозным, вежливым, симпатичным со своим кудрявым модным каре и тёмно-голубыми глазами, а главное тем, кто уж точно не пытался скрыть ориентацию. Он был американцем до мозга костей. В стиле одежды, в музыкальных вкусах, предпочтениях в еде, ненависти ко всему острому и любви ко всему жирному, в свободолюбии и отсутствии ярлыков. С Минхо они тогда делили один проект и, заобщавшись, периодически вместе пили пиво после тяжёлого дня. Недавно расставшись со своим парнем, Кевин пытался больше времени проводить вне дома. В Корею он попал именно из-за этих отношений. И пусть Минхо сейчас три тысячи раз осудят, но он ненавидит человека, которого видел лишь однажды и никакого отношения к нему не имел. Потому что если бы этих отношений когда-то не случилось, то и история, наверное, пошла бы иначе. Ему просто периодически нужно кого-то ненавидеть, кроме себя. Джисон просто в один из вечеров заныл, что ему скучно, а трирача задолбала его и он хочет хотя бы один вечерочек просиживать не в студии. Минхо, естественно, взял его в бар с собой. И с Кевином, блять. Они словились почти сразу. Ну а как могло быть иначе? Улыбчивый, милый Хан, настолько верящий в концепцию чего-то настоящего, романтического и светлого (хотя иногда эти вещи не пересекаются вообще), и Кевин, что как-то слишком быстро отошёл от своего разрыва. Понеслось всё с такой скоростью, что Минхо не успел моргнуть и вставить хоть слово. Вот они сидят втроём, и Кевин, вмиг становясь джентльменом, начинает открыто ухаживать за Джисоном, а тот, застенчиво улыбаясь, принимает это. И хоп, они уже обменялись телефонами. Быстро, щелчком пальцев. И нет, Минхо — хороший друг. Лучший, как говорит сам Джисон. Но о самой главной своей функции — радоваться за лучшего друга — он забыл. Точнее, не мог заставить себя чувствовать хоть что-то, кроме странного, колющего ощущения. Будто прямо у него перед носом происходит самая настоящая кража. Будто он сам собственноручно отдаёт последнее, что у него есть — в руки вора и желает ему всего доброго. Каждая улыбка, каждый смешок Хана, каждое игривое закатывание глаз в тот дурацкий вечер отдавалось в груди Минхо чем-то свинцовым. И, если вспомнить, что он на самом деле не тупой, то до него дошло быстро. Он ревновал. По личному хит-параду неприятных ощущений Ли Минхо — это чувство занимает почётное второе место, уступая только отчаянию, которое тлеет внутри всё последнее время. Грудь будто оплетают толстыми стеблями с острыми шипами и отсутствием каких-либо бутонов. Ревность, на которую он не имел никакого права, мешала дышать и заставляла желать перевернуть стол, в середине которого периодически происходили неловкие и будто случайные столкновения пальцами. Минхо видел это и старалася скрыть, как его глаза пытаются не закатиться окончательно. Хотелось психануть, схватить Хана и пойти домой. Забрать и больше никому, никогда не показывать, собственнически вцепиться и испепелить глазами Кевина, который вмиг для Минхо переквалифицировался из приятного знакомого и коллеги — в красную тряпку для быка и неожиданно для всех присутствующих… соперника? Но разве не было поздно? Джисон был искренен в своей улыбке новому знакомому, Минхо хорошо знал эту его красивую улыбку и прищур глаз. Кевин ему правда понравился, Хану было приятно, интересно, и он хотел продолжать то, что начиналось. И Минхо не мог. Ничего не мог сделать. В ту ночь, после возвращения в свою квартиру, он долго не мог уснуть, и ему хотелось, как детективу, достать чёртову красную нитку, пробковую доску и расследовать собственную, неожиданно явную влюблённость в лучшего друга. То, что это была точно не дружеская ревность, не было никаких сомнений. Под мурчание СунДунДо он прикрывал глаза и безуспешно пытался успокоить безумное сердце, но в голове ярким калейдоскопом прокручивались все моменты, а главное — несказанные, но тем не менее громкие мысли и фразы, доказывающие, что он слепой кретин. «Я мог бы подарить букет больше» «Кажется, Джисон улыбался ярче со мной дома, чем с этим хмырем в ресте» «Если бы я был на твоём месте, придурок, то из этих красивых глаз-бусин лились бы лишь слёзы счастья» «Тебя просто правильно не целовали, Джисон, откуда тебе знать, что эти бабочки — предвестники чего-то хорошего, я бы мог…» Чёрт. Кипяток, льющийся мимо кастрюли, быстро возвращает в реальность. Воспоминания годовой давности напрягают и хочется жмуриться до белых пятен, только бы не думать, а «что если». А что, если бы тогда ночью, вместо долгих раздумий, Минхо просто постучал в дверь Джисона и… Что? Вывалил бы на него внезапное, никому ненужное признание в любви? Ну да, с чего он вдруг думает, что самому Хану это вообще надо было, с чего ему хотеть Минхо в какой-то другой роли? И с чего ему хотеть этого сейчас? После всего, что с ним случилось. Минхо раздражённо поправляет на себе майку и перекладывает готовый рамен в контейнер, украшая зеленью, маринованным яйцом и поливая каким-то сливочным соусом. Делает всё так, будто Хан будет оценивать блюдо по десятибалльной шкале. Шанс, что Джисон поест — нулевой. Да то, что дверь будет открыта, уже будет маленькой победой. Схватив всё необходимое идёт к входной двери, коты провожают его серьёзными моськами, будто понимают, что его сейчас лишний раз не дергать. В подъезде мигает лампочка, как в психушке из ужастика, но Минхо стоит между своей дверью и дверью Джисона, не обращая на этот раздражающий фактор внимания. Он боится сделать шаг и нажать на ручку. Если дверь закрыта, то эта пощечина будет ощущаться слишком больно. Вдох. Шаг решительный, рука взмывает вверх, и в голове голосом шестнадцатилетнего Хана: «Хён, если что-то страшно сделать, просто посчитай до трёх и на три, как бы ни было сложно — делай. Всегда работает». Если бы только он знал сколько раз за десять лет Минхо пользовался этим советом — растрогался бы. Он бурчит себе под нос «три», и ручка поддаётся с первого раза. Выдох в тишине подъезда такой громкий, что Минхо становится не по себе, но радость от открытой двери перевешивает и он робко шагает внутрь. В коридоре валяется какая-то куртка среди грязных пар кед и криво валяющихся мартинсов, будто её не просто скинули с плеч, а яростно швырнули, наказывая за что-то. Пахнет потом, пылью и чем-то стухшим, скорее всего, думает Минхо, это так и несъеденная доставка тайской кухни, что он заказывал для Джисона пару дней назад. — Джи? — Минхо помнит про своё обещание не донимать, но, стоя в этом коридоре, как вкопанный, боится что-то увидеть или не увидеть. Очень хочет услышать голос в ответ, но при этом ему страшно, какой это будет голос. Поторговавшись с собственной тревожностью, приходит к выводу, что согласен на любой. Поэтому делает более уверенный шаг, поворачивая в проход между коридором и гостиной. Джисон лежит на диване в футболке и шортах, спиной к выключенному телевизору. Ноги поджаты к заднице, а руки примостились между бёдер. Его поза говорит о том, что он замёрз, но даже не попытался двинуться за пледом, что валяется у изножья. Минхо быстро преодолевает разделяющее их пространство уже совсем не робко — потребность заботиться сильнее страха — и накрывает его пледом, тратя всю силу воли, чтобы не касаться тела, он не знает достоин ли касаться и как сейчас это могут воспринять. Минхо никогда не думал, что может ревновать к неодушевлённым предметам, но почему пледу можно обнимать это хрупкое тело, а ему — нет? — Хён? Уставший, слабый голос Хана вырывается еле слышно, будто после продолжительного сна, что, видимо, является правдой. — Это я, — Минхо садится на корточки недалеко от его головы и кладёт контейнер на журнальный стол рядом. Пластик противно скрипит по стеклу, и Джисон морщится. — Я не хочу есть, — могло бы звучать капризно, по-детски или наоборот твёрдо, но звучит абсолютно безэмоционально. И именно это разбивает сердце Минхо вдребезги, а не то, что он не хочет есть еду, приготовленную им. Он хочет обратно своего капризного Джисона. Его лицо всё ещё повернуто к спинке дивана и старший не может лицезреть его выражения лица. Ему хочется думать, что там хотя бы на секунду проскочила привычка выпячивать нижнюю губу. — А зачем тогда дверь открыл? — голос тихий, чтобы не нарушать странного баланса. Он не знает, зачем спрашивает, просто это, наверное, задержит его здесь хотя бы на одну реплику Хана. Пожалуйста. — Мне было холодно. И я надеялся, что ты придёшь и меня укроешь, — тонкий, всё такой же безэмоциональный звук его голоса так разителен с тем, что он говорит. Так разителен с самим Джисоном. То что, его — Минхо — на самом деле ждали и он в каком-то смысле необходим младшему — бередит что-то тёплое внутри, но напряженная атмосфера и общее положение вещей не располагают к этому. Минхо хочет убить Кевина. Или как-нибудь изощрённо отомстить ему за друга, подвесив за яйца где-нибудь на центральной площади под гул толпы. И себя заодно. Чтобы было время подумать над своим поведением и дальнейшей стратегией. Может, Джисон сможет легче дышать после этого. Хотя всё это чушь и бред, нужно быть взрослым и ответственным. И решать проблемы по-настоящему, а не идти на крайние меры. Минхо поправляет плед и идёт в спальню за одеялом на всякий случай. Оставляет его в ногах Джисона, что наконец поворачивается к нему. Серое, осунувшееся лицо, блёклые глаза с красноватыми прожилками от лопнувших капилляров и немного изогнутые брови. Минхо хочет драматично поднять голову к небу и попросить кого-то в кого он не верит, чтобы больно было ему. Он тормозит на несколько секунд, просто нагло разглядывая Джисона. Очень сильно хочет наплевать на всё и собрать его в охапку на этом диване и держать в своих руках пока Джисон не запищит в протесте, но вместо этого отворачивается к телевизору и кликнув на несколько кнопок включает ему Ходячий замок. Джисон фыркает, но двигает свою тонкую, красивую задницу, чтобы сесть. Укутывается в плед сильнее, потому что старший открывает окно на проветривание и смотрит на рамен пустым взглядом, потом поднимает взгляд на Минхо. Потом опять на рамен. Да, это он его приготовил. Минхо пододвигает палочки ближе к нему, вообще без какого-либо намёка. Он просто на эти острые плечи устал смотреть, вот и занял чем-то руки. Минхо ни в коем случае не давит на Джисона. А чтобы не слышать очередную реплику о нежелании принимать пищу, идёт делать мини-уборку. Потому что не знает, хватит ли ему времени на генеральную, прежде чем Хан попросит его уйти.

***

Хан неслушающимися руками всё-таки открывает крышку запотевшего контейнера и его сердце точно пропускает пару ударов. Лапша местами неровная, где-то толще, а где-то практически прозрачная. Он катал её сам. Перед глазами живо представляются картинки того, как Минхо под корейскую заунывную балладу, с мукой на лице и по всей кухне, борется с тестом. Он так старался, наверное. Маринованное яйцо тоже будто удар под дых, ибо он точно знает, кто дал ему рецепт. Мама Джисона иногда любит его лучшего друга больше сына. Ну верит она в кулинарные способности Минхо точно гораздо больше, чем в его собственные. Миллионы выплаканных слезинок режут сухие глаза и жгут морщинки вокруг потрескавшихся век. В кого он превратился? Злые, острые мурашки прокатываются по коже, когда он представляет как именно сейчас выглядит перед другом. Но сил приводить себя в порядок у него не было, как и желания. Он не хочет смотреть в зеркало, не хочет видеть того, кого опять опустили на дно. Поэтому берёт палочки в слабые пальцы и даёт себе слово, что хотя бы попробует. Первая порция отправляется в рот и ощущается чем-то максимально отдалённым от того, что последнюю неделю ел Хан. Как рай, не меньше. Умеренно островатая, больше пикантная лапша с ярким сливочным вкусом, оттенками сыра и нежными кусочками курицы, мелко нарезанными специально для него, вместо свинины. Минхо знал, что его желудок не вмещал в себя почти ничего, кроме жидкостей последние несколько дней и поэтому приготовил что-то менее тяжелое, чем мог бы. Он понимает, что не сможет съесть больше, чем три-четыре ложки, но старается изо всех сил впихнуть в себя как можно больше. Потому что стыд заставляет его делать странные, импульсивные вещи. А чувство вины скачет комком в горле. С ним носятся, как с маленьким ребёнком, а он не может даже с достоинством принять эту заботу. Пятая порция лапши отправляется в рот, палочки задевают десну, и Джисон корчится с набитым ртом. — Эй, не торопись, — голос Минхо-хёна всё такой же тихий, а сейчас на фоне аниме и вовсе будто затухающий. С того вечера, когда всё покатилось к чёрту, Джисон слышит только такой его голос. Неприятные, склизкие и ещё слишком свежие раны метафорически кровоточат. Он узнал, что Кевин спит с бывшим от Минхо. От своего лучшего друга. И отреагировал так, как никогда бы не подумал, что может. Их отношения развивались быстрее, чем просто стремительно, и даже Хана с его наивной, извечной верой в настоящую любовь с первого взгляда — поначалу это смущало. Но всё было хорошо. Так хорошо, как Джисон мечтал. Кевин был добрым, ласковым, по-крайней мере достаточно для того, чтобы ему поверить. Он переплетал их пальцы на улице, и когда Джисон по привычке пытался отдернуть руку на людях, лишь сжимал руку крепче и говорил что-то вроде «в чём проблема?» И действительно, вздыхая думает Джисон, не было проблемы. Никакой. Они съехались через пару месяцев, и Джисон понимал, что, кроме Минхо, в его квартире и жизни никто больше так не закреплялся. Никто из его попыток в «долго и счастливо» не задерживался настолько, чтобы съехаться и строить совместные планы. Кевин пустил корни абсолютно везде: в его привычки долго валяться в кровати в выходные и убираться в квартире исключительно под Тейлор Свифт; в его хобби — коллекционирование еды из разных стран; в компанию друзей-задротов по музыке, хотя сам был максимально от этого далёк; и нравился абсолютно всем. Обходительный, галантный и улыбающийся всем своей шикарной улыбкой, он запоминал каждую мелочь, что касалась Джисона. Никто не мог устоять перед этой сахарной картинкой. Кроме самого Минхо, что их познакомил. Надо было довериться тогда этому острому взгляду на их пару, но Джисон был на седьмом небе от счастья, и ему было плевать. А опека со стороны старшего и раньше могла быть слишком навязчивой. Минхо не пытался помешать или вставить свои пять копеек по поводу выбора Джисона, но выказывал некоторые сомнения в скорости развития отношений неоднозначной реакцией. Сейчас Хан понимает, что и сам бы на его месте не знал как поступить. Психотерапевт Джисона, к которому он начал ходить на онлайн сессии сразу после разрыва, но это пока не дало желаемого результата, говорит о том, что девяносто процентов абьюзеров действуют по одной и той же схеме, иногда даже не осознавая. И это именно она. Плавно и гладко войти в чью-то жизнь и сначала крошечными, а потом и основательными шагами всё перевернуть под себя, наплевав на желания своего партнёра. Это не было заметно. Красивые речи, милые поступки и общая атмосфера сказки таяли неспешно. Просто сначала это было «милый, а давай вместо того, чтобы валяться с утра в воскресенье, что-нибудь приготовим вместе?», а потом уже пренебрежительное «а ты чего лежишь, завтрак сам себя не приготовит». И интонация. Так сильно изменилась интонация со временем. Уничижительная, презрительная, упрекающая, вызывающая чувство вины и тревоги от абсолютно обычных фраз. Джисон, к сожалению, услышал это не в моменте, а на втором сеансе, когда его очередной раз накрыло и он начал действительно анализировать произошедшее, уже более трезво. Вспоминая все эти моменты, что начали перекрывать всё хорошее, психотерапевт отстаивал ту часть Хана, что будучи в токсичной среде не замечала очевидного. Счастье в самом начале пути было ещё таким близким, таким сладким. Поэтому, когда Джисон услышал однажды, что Кевин думает о том, что ему пойдёт блонд — перекрасился, не задумываясь. Ему даже самому понравилось, а то, что это была не мысль и даже не пожелание от любимого человека, а скорее приказ — неважно. Неважно и то, что блондином был бывший Кевина. Нет, это всё е-рун-да. Непрошенные комментарии, новые привычки, колкие поддевки внедрялись с методичностью хирурга, а когда воля Хана была практически полностью повергнута, то Кевин прекратил хоть как-то подбирать выражения и манипуляции. «Джисон, мне кажется, или ты стал налегать на газировки? Я всё понимаю, хочется, но ты же видишь, как я потею в зале? Хочешь, чтобы я брал веса побольше и надрывал спину?» Чувство вины и очередная диета, чтобы понравиться, угодить. Чтобы смотрели с обожанием, а не с отвращением. «Тебе не идут все эти висюльки, звенишь как люстра.» Кулоны, цепочки и кольца летят в дальний ящик и Джисон практически слышит их жалобные стоны. Подстроиться ведь несложно, правда? «О, а почему ты не сказал, что планируешь ехать к родителям в этом месяце? У нас бюджет вообще-то запланирован на мою поездку, поедешь в другой раз.» Долгожданные выходные опять посвящены не ему, но Кевин же очень хотел съездить на Чеджу и отдохнуть. Джисон мог бы и сам догадаться. «Почему ты вечно требуешь от меня каких-то сверхусилий? Я разве недостаточно делаю? Попробуй вместо недовольства почувствовать благодарность.» Действительно, чего это он? Слишком сложно вовремя придти на романтический ужин, который Джисон готовил весь день. Кевин сильно устаёт, работая ради их семейного блага, и ему не до глупостей. «Ты стал каким-то механическим в постели, ты собираешься с этим что-то делать? Может, хоть немного постараешься?» Недомогание из-за вечных диет, боль в мышцах от ненавистного зала и неменяющийся презрительный взгляд из отражения в зеркале. О, Джисон старался. Так старался, что рыдания в душе не слышал даже он сам. Слёзы просто смешивались с водой и уплывали по водосточным трубам вместе с его протестами. Нужно немного перетерпеть трудный период, они просто притираются друг к другу. Компромиссы — залог счастливых отношений и плевать, что идёт на них только он один. Джисон, сжав зубы и кулаки, научился дышать исключительно в такт с ним, чтобы не бесить лишний раз, и по крупинкам собирал образ того уже казалось бы мимолетного и совсем далёкого счастья, что было в начале их пути. Очень жаль наконец получить то, чего так сильно хотел и проебать по собственной глупости. А потом все выстроенные преграды из терпения, веры и любви рухнули в одночасье. Когда он один делал их совместную генеральную уборку в квартире, в очередное утро воскресенья, пришёл нервный и заведенный Минхо, пока Кевин был на какой-то рабочей встрече. И поведал ему, что рабочая встреча Кевина происходит сейчас по адресу дома его бывшего, а фото их поцелуя в машине была продемонстрирована в доказательство его слов. Тело стало свинцовым, откуда ни возьмись появилась напряжённая, нервная дрожь, а глаза жгло с такой силой, будто сыпнули красного перца. Так ощущается очередной кульбит на качелях. Финальный. Кевин не мог так поступить, он же любит его. Джисон же так старался. И Джисон, окутанный гневом, злой обидой и клубком отрицания — сделал глупость. Вместо слёз, вместо сбора вещей Кевина и благодарности Минхо, вместо чего угодно, сказал другу, чтобы он убирался из его квартиры и больше не пытался лезть в его личную жизнь. Слова хлесткими ударами, ядовитыми плевками выкрикивались на того, кто пытался его спасти. Вытянуть из этого болота лжи, непринятия и унижения. Ему протягивали руку, да — не совсем нежно, сразу вывалив на него правду, но искренне пытаясь помочь. Уберечь. А он ударил по этой руке со всей оставшейся в нём силы. Будто ему изменил сам Минхо, а не конченный Кевин. Джисон никогда не забудет этот взгляд Минхо. Так же он смотрит на него сейчас, когда думает, что Джисон не видит. — Я… Хан-и, послушай, я не специально, просто… Кевин вёл себя странно, поэтому я решил, что… и я переживал за тебя, вот и всё, — губы дрожали, а его глаза были испуганными, потухшими и, наверное, такими же как у него самого; они оба держались за последнюю соломинку. — Не называй меня так! И когда Джисон, яростно зыркнув на дверь, зажмурил глаза, Минхо сглотнул и вышел. И с негромким хлопком двери к Джисону не пришло осознание. Ещё где-то час он продолжал уборку, будучи в каком-то мысленном коконе. Перевирал слова Минхо в своей голове, злился сильнее и запрещал себе всхлипывать, впиваясь ногтями в ладони. Убеждал себя, что будет просто делать вид, что он не знает. Легко представить, что это ложь, его любят, ведь счастье — мягкое и тёплое — было совсем… когда оно было? Кевин долго не упирался, проговорил ту самую фразу: «в чём проблема?» и о том, что им с Джисоном никогда не достичь того уровня связи, что у него есть с бывшим, и по большому счёту виноватым себя не чувствовал. Хриплые крики с сорванного горла отскакивали от стен, когда Джисон пытался достучаться, просил сказать, что это неправда, что любимых не предают, не смешивают с грязью. Хан буквально ощущал, как мир под ним последний раз треснув, обвалился, а сверху его придавило тоннами розовых воздушных замков, что он сам себе понастроил. Всё зря. Абсолютно все его старания и начинания, ужимки и компромиссы с собственным мозгом, телом и сердцем — зря. Его не выбрали. Не любили. Пытались выгравировать на нём чьё-то другое лицо, потому что его собственное — не подходило. Он остался за бортом, как выброшенная неподходящая для ужина рыба, которая не могла дышать на суше — задыхалась, но и в воде она больше не могла — захлёбывалась. Кевин прошёлся ураганом, собирая вещи и уезжая так же быстро, как когда-то ворвался с ноги в его жизнь, всё перевернув. И у Джисона закончились слова, эмоции, осталась только вода из глаз, совершенно неконтролируемая, и отсутствие желания как-либо существовать. Не выбрали. Не соответствовал. Недостаточный. Недостойный. Недотягивающий. Некрасивый. Недовольный. Неудовлетворяющий. Нелюбимый. Джисон лежал в квартире одним сплошным «не». И между приступами самоуничижения и жалости к собственной персоне к нему приходила ненависть к себе по другому поводу. Минхо. Сейчас, уже отойдя конкретно от того дня, когда он всё узнал, Джисон думает: «А как бы по-другому могло сложиться?» В моменты истерики, до психотерапевта, он считал, что лучше бы он ничего не знал. И винил самого родного в том, что ему сняли помутневшие розовые очки и открыли глаза, которые не хотели этого видеть. Не были готовы. После понимал, что это что-то на «нездоровом». Как и все эти отношения от начала и до конца, как бы больно не было это признавать сейчас. Если бы не Минхо, скорее всего, Джисон увидел бы всё сам, и непонятно, что было бы с его глазами, куда и так разбившись вонзились стёкла. Про ментальное здоровье в таком случае вообще думать не хочется. В голове и так обрывками мелькает то мерзкое фото. Поэтому сейчас он чувствует по отношению к другу то, что должен был с самого начала. Благодарность. А ещё трепет. Еле заметный и сильно перекрываемый чувством вины, но вибрирующий где-то в животе от почти полностью съеденного рамёна. От этих быстрых, неловких взглядов-бросков в его сторону. От тихого голоса, чтобы Джисона не перебивать, хотя он почти всегда молчит, от того, что несмотря на всё сказанное — он не отвернулся от него. Не послал по всем известному маршруту, а здесь. Рядом. Кидает его носки в стирку и, поморщившись, идёт выкидывать мешки с мусором. Тошнота подкатывает к горлу, он долго ничего не ел, поэтому сейчас сытная большая порция — это не то, что хочет с радостью принимать его желудок, с учётом того, что последние пару дней там были только кофе и вода. Но процесс становится компульсивным, и Хан, будто это последняя еда в его жизни, нападает на неё сквозь тошноту, пропихивает последнюю часть в рот, быстро жуя. Минхо, заметив что-то очень тревожное в этом, откладывает тряпку, которой смахивал пыль, и садится рядом. Смотрит в профиль своего друга и так сильно хочет его прижать к себе и говорить глупости о том, что всё будет хорошо. Но вместо этого, не касаясь руки, забирает палочки. На фоне слышно тихое журчание голосов из телевизора. — Как взрослый, всё скушал, молодец, — из-за серьёзного тона звучит совсем не умилительно, но Джисон внутри всё равно немного умиляется. Джисону странно. Напряжённо. Руки трясутся, и непонятно, от того ли, что его моральное состояние нестабильно и физическое из-за этого тоже подкачало, или от того, что чувствует он слишком много за раз и даже разделить не может плохое от хорошего. Нужно спрятаться, закутаться в плед и одеяло, принесённое Минхо, и зажмуриться сильнее, но тогда ворох непонятных ощущений может слишком сконцентрироваться в этом коконе и он взорвётся. Попросить Минхо спрятаться с ним? А позволено ли ему? Смеет ли Джисон вообще заикаться об этом? Жалость старшего к нему вполне ясна, но Джисону тошно от этого. — Спасибо, хён, — он выдыхает с вселенской усталостью, будто сам приготовил эту еду, убрал весь мусор и запустил стирку. Джисон не заслуживает такого человека рядом. Может, Кевин был прав? Кому он нужен теперь со своей тупой болью внутри и неуверенностью. Это слишком тяжелый, непосильный груз.

***

Минхо лагает старым компьютером и безуспешно отгоняет импульсивные желания, что чешут черепную коробку. Просто протянуть руку и коснуться. Почувствовать пальцами прохладную, гладкую кожу руки. Согреть своей ладонью чужую, тонкую. Минхо выплывает куда-то далеко за пределы этой комнаты, этого дома. После всего случившегося его любовь будто с цепи сорвалась, её сложно контролировать. К желанию забрать Джисона себе, вновь видеть улыбку, адресованную только ему, целовать его… боже, как он хочет его целовать. От лохматой макушки до пят. Ко всему усилилось ещё и неистовое желание защитить, драться за него, если потребуется. Стать щитом от всех внешних и внутренних монстров, вытащить из сердца гнойные занозы, сделать так, чтобы стало легче, спокойнее. Но в силах ли он? Смеет ли? Словно сквозь стену он слышит благодарность Хана, и ему мерещится, что голос уже не такой безэмоциональный. Что ж, хорошо, если так. Каждый шажочек важен. Минхо наконец перестаёт пялиться и фантазировать о ненужных касаниях, откидываясь на спинку дивана. Спина Хана ровная, будто он на первой парте в классе пишет контрольную, а вместо растянутой футболки на нём корсет. — Я рад, что ты поел, — улыбка выходит слабой, старший делает всё возможное, чтобы её было слышно, — теперь можешь спать, как и планировал, а я пойду. Не буду мешать. Поза не меняется, но еле заметное подёргивание плечом не остаётся незамеченным. Джисон не поворачивается, но в потухшем на миг экране телевизора старший видит опечаленные глаза и хмурые брови. — Ты же хочешь спать, Хан? — Минхо пробует напрямую. Джисон вновь выдыхает весь воздух из лёгких и пытается так же откинуться на спинку, но тело будто не слушается, слишком сковано, чтобы принять такую расслабленную позу рядом с Минхо. Он чувствует себя глупо, нелепо. Мышцы деревенеют, как же это раздражает. — Хочу, очень, — он просто ложится на бок, так же сидя, с такой же прямой спиной, и теперь Минхо может любоваться этой странной и не менее глупой позой младшего, — но не могу. У меня, — пауза короткая, неловкая. Будто Хан не знает, хочет ли вообще продолжать, — у меня не получается. Замешательство на лице Минхо задерживается всего на пару секунд, прежде чем до него доходит. — Когда я пришёл, мне показалось, что ты спал. — Ага, мне тоже так кажется иногда, — негромкий хмык срывается с губ Хана, — лежу с закрытыми глазами и вру, что сплю. — Кому? — Себе. Минхо не замечает, как его рука, будто имея свой собственный разум, вытянулась к телу Хана и была уже в сантиметре от того, чтобы положиться на его острую коленку в поддерживающем жесте. Минхо сдерживает вторую руку от того, чтобы ударить себя. Ему что, тринадцать? — И сколько ты не спишь уже? — от нежной интонации старшего Хана пробирают крошечные мурашки. Минхо-хён всегда был заботливым, никогда не забывал интересоваться здоровьем, интересами Джисона и всегда-всегда вкусно его кормил. Да, Джисон звучит как пятилетка, но это чистейшая правда. Ли Минхо — самый лучший человек на планете Земля. Никто и никогда не делал для него столько значительных и незначительных вещей. Его присутствие всегда означало для Джисона, что всё будет хорошо. Его запах ассоциировался с безопасностью. Никто не шутит как он, не может смеяться, как он. Мелко и быстро моргать в недоумении и сюсюкать своих котов. Обнимать так никто больше не умеет, потому что рук — тёплых, ласковых и держащих крепко, но осторожно — тоже, блять, ни у кого никогда не будет. И осознавая это, он не может поверить, что, имея рядом такого мужчину, смог повестись на других. Стоп. Этот ураган из букв проносится красным неоновым капсом в его сознании. Так молниеносно, но так отчётливо, что Джисон пропускает пару вздохов. Тише. Спокойно. Пальцы привычно впиваются во внутреннюю сторону ладони, стараясь заземлиться, осознать себя в реальности. В носу щиплет, но плакать не хочется. Удивление собственным словам, даже непроизнесённым слишком ошеломляюще. В висках стучат отбойные молоточки, пока на колено опускается рука, слабо сжимая через плед. Тёплая. — Хан? — Минхо встревоженно качается вперёд, заглядывая в лицо Джисона и уже не замечает то, что сдержать руку не получилось. Джисон выглядел шокированным. Смотрел своими большими бусинами чётко в телевизор, где, кажется, не происходило в данный момент ничего из ряда вон выходящего. Хотя с учётом того, что Хан Джисон смотрел этот шедевр около трёхсот раз — ничего не могло его так удивить. Минхо опустил свой взгляд на его колено и руку, спокойно умостившуюся там. Блять. Может, он не— — Нет! — как только рука Минхо начала аккуратно сползать с него, Джисон выдохнул хрипло и довольно громко, чем напугал сам себя, — то есть… эм, не убирай, ты тёплый. Боже, они дружат миллиард лет. Почему от простого касания становится неловко сразу двоим, будто Ли ему руку не на коленку положил? Кожа медленно нагревается в месте, где её держат. Так приятно, внезапно становится плевать на странную позу, то какие мысли крутились в голове и странные реакции, внезапно появившиеся на друга. Хан не желает сейчас со всем этим разбираться, единственное, что ему нестерпимо хочется — это стать Суни, Дуни или Дори, чтобы его нежно погладили этой горячей ладонью. Он даже может попробовать помурчать, если Минхо попросит. Что? — Эм, я, — старший оставляет руку на своём месте и вновь откидывается обратно. Пальцы горят, — если тебе неспокойно, может, будет лучше спать в другом месте? Тут… Сам понимаешь. Ткань футболки на его плечах кажется такой мягкой и приятной. Джисону невыносимо хочется проверить это, обернуться вокруг Минхо, почувствовать ярче привычный аромат, уткнувшись в шею, и попросить его отнести куда угодно или остаться тут, на этом диване подольше. Но с другой стороны ему так волнительно от этих желаний, что он чувствует пульс в горле и проклинает свою голову за странные мысли. Возможно, он просто сходит с ума от бессонницы, и идея покосплеить одного из котов Минхо — всего лишь один из побочных её симптомов. Да, наверное, так. Проходит, наверное, около десяти смен кадров на экране, прежде чем Джисон поднимает своё слабое тело и поворачивает голову к Минхо. Больше всего на свете он больше не хочет оставаться один на один со своими мыслями, а с учётом того, что к ним сейчас прибавилось и как сильно размножилась его тревога на пустом месте — он лучше ляжет под поезд, чем снова заляжет на этом диване в одного. Но Минхо не позволит никакому поезду даже подудеть рядом с ним. Если надо, Джисон уверен, старший сам любой поезд задавит, это в его силах. Нет ничего, что было бы не в его силах. И эта уверенность, тихая и стойкая, как и весь Минхо — подпитывает и Хана без разрешения. — Ты хочешь забрать меня себе… То есть к себе? — боже, как неловко, что происходит? — Короче, ты предлагаешь мне пойти спать в твою квартиру? Минхо сейчас задохнётся. Забрать себе, забрать, себе. Хочет. Вот этого мальчика, что смотрит в его глаза всего пару секундочек, прежде чем в неловком жесте дёрнуть головой и исправить свою же оговорку. Надежда ещё никогда таким огромным клубом дыма не рассеивалась внутри него. Минхо вновь себя чувствует ограбленным. Они друзья, лучшие друзья, мать вашу. Это нужно как можно быстрее напомнить всем присутствующим в этой комнате, а то у старшего есть все шансы проебать и этот статус. Неловкость будто сидит между ними на диване, следя за процессом, и он не может объяснить природу этого. Да, он влюблён. Да, наверное, слишком сильно конкретно для этой формулировки. Но Хан? Почему же ему так трудно и напряжённо рядом с ним? Это заметно по его позе, рванным, дёрганным движениям и заплетающемуся языку. Минхо очень боится, что злость и обида, звучавшая в тот злополучный день, всё ещё хранится в сердце Джисона. Минхо знает, что справится. Услышав тогда в свой адрес не самые лестные слова — он смог вынести и себя из этой квартиры, и свою непомерно большую любовь к этому человеку. А значит и сейчас с этим можно попробовать поработать. — Да, если ты не против. — небольшая улыбка дергает уголки губ, — И вообще, когда мы последний раз вместе проводили время? Дори давно не кусал твои пятки, он скучает, а тебе будто плевать, — тон становится наигранно возмущённым и это даёт эффект. — Что?! Мои пятки всегда к вашим услугам вообще-то, — Джисон сам не замечает, как вместе с этой репликой небольшое хихиканье срывается со рта. — Для нас, — небольшой акцент на этом слове кажется окрашивает щёки Хана в светло-розовый, но Минхо разглядывает катышки на пледе, — это честь. Пошли.

***

Есть нечто интимное в том, чтобы лежать на чужой, свежевыстиранной постели после довольно длительных романтических отношений. Даже если это кровать его лучшего друга и если этого друга не то что на кровати с ним нет, а даже в комнате его присутствием только пахнет. Либо больной и жалкий мозг Джисона романтизирует всё, что видит. Он зарывается носом в одеяло, укутывая плечи и пытается ровнее дышать. Лино отдал свою спальню младшему, затыкая уши и показывая язык на все его протесты. Дурак. Дори, вдоволь наигравшись с его ногами, примостился где-то между бедром и стеной. Маленький преступник. Джисон видел, как этот пушистый милашка своровал изо рта Дуни, упавший со стола кусочек консервированного тунца. А потом с удовольствием и тихим ворчанием укусил пятку Джисона. Видимо, реально скучал. Тишина и кромешная темнота вновь завладели атмосферой, только мурчание Дори сбивало привычный ритм. Они хорошо посидели, по крайней мере постарались. По началу было сложно влиться. Обычно после крайне паршивого периода всё кажется не совсем реальным, странно просто делать вид, что всё в порядке. Но вроде всё такое же, как и раньше. Тот же телевизор с глупыми видео, те же дурацкие, но самые любимые коты и тот же близкий человек рядом. Минхо делал всё возможное для того, чтобы напряжение ушло, а их привычное общение медленно, но верно возвращалось в русло. Хан не знает столько слов благодарности, чтобы описать свои чувства. Ему невыносимо стыдно перед старшим и это ощущение больше всего не даёт ему вести себя как ни в чём не бывало. И эта недосказанность, неловкость не столько про те брошенные в истерическом гневе слова, а про странный, повисший в воздухе вопрос. Что с ним происходит? И сколько это будет продолжаться? Да, он любил. Или ему так казалось. Он уже ни в чём не уверен. Его предали, сделали больно и нагло ухмыльнулись в конце. Джисону плевать, если кому-то может показаться слишком пафосным или преувеличенно трагичным тот факт, что он буквально разбился на тысячи маленьких осколочков. Всё то, что он собирал из себя годами, после всех тех мудаков, которым он верил — сначала бережно и будто любовно оберегали, а потом разом кинули в чёрную дыру. Не забыв напоследок выдать, что он сам виноват. Может, так и есть. Виноват, как минимум в том, что посмел предположить, что достоин быть любимым, достоин того, чтобы ему были верны и считались с ним. С чего-то решил, что он — исключение. Фантазия о «долго и счастливо» так явно, так активно маячила перед глазами, что в это было проще поверить, чем доказать себе обратное. У него были проблемы с доверием и до этого. Невозможно иначе, когда лжи всегда было больше, чем искренности. Ложь слаще. Ложь проще. А за искренностью всегда стоит огромная работа над собой, своими страхами, плюсами и минусами. И требовать её от кого-то, когда сам не всегда на неё способен — верх наглости. Разрыв отношений ощущался буквально так, как и произносился. Просидев, а точнее пролежав в своей грязной, пустой и невыносимо тихой квартире больше недели, Джисон понял, что больше такого не вынесет. Пусть и звучит, как слабак, но добровольно подписаться ещё раз на растерзание — он себе не позволит. Лучше пусть сказка так никогда с ним и не произойдёт, чем снова и снова оказываться в этом кошмаре. Да и кому он врёт — он всегда знал, что те сказки, что восхваляет общество, всегда с гораздо жутким концом, нежели пишется. Сейчас его тревожат собственные реакции на обычные вещи. Будто вместе с расколотым сердцем Кевин разъебал ещё и способность коммуницировать с миром. Да и похуй на мир. Не похуй только на Минхо, что по сей день остаётся с ним. Он вообще ни при чём. Так почему же тогда его временами колотит так сильно, что успокоиться помогает лишь счёт, предназначенный для профилактики панических атак. Так теперь всегда будет? Со всеми? Он так не хочет, это дополнительный круг ада для его шаткого состояния. Джисон довольно резко, по мнению одного Дори, взмахивает рукой, кладя её на лоб. С этим срочно нужно что-то делать. Приходить в себя, возвращать нормальное существование, написать парням со студии, которых он изрядно подставляет своим отсутствием. А проекты для групп сами себя не напишут и деньги по факту его бренного существования ему никто не заплатит. Да, работа должна помочь. Сейчас, когда первый слой драмы сошёл. Когда немного проще стало вдыхать, нужно направить оставшиеся силы на то, чтобы научиться заново функционировать. Нужно забить свою голову чем-то кроме оплакивания своей личной жизни и освободить наконец старшего от этой опеки. Глаза Минхо такие уставшие. Как он ему, скорее всего, надоел.

***

— Минхо, а что ты делаешь? — выгнув бровь и выглядывая в кухню лишь лохматой головой, вопрошает Джисон. Минхо стоит у кухонной стойки и что-то делает, жутко хмурясь и напрягая правую руку так, что Джисон невольно сглатывает от вида. На нём светлая футболка и мягкие домашние штаны. Он выглядит до безумия уютно с босыми ступнями и вороним гнездом из пепельных волос на голове. Старший дёргается от неожиданности и стыдливо откладывает толкушку обратно в ступку. — Эм, наверное, кофе, — Минхо неловко чешет затылок и старается придвинуться к стойке ближе, ведь проснувшийся Хан со всем любопытством, осторожно подкрадывается сзади, чтобы взглянуть из-за его плеча на зёрна в ступке, с которыми Минхо безжалостно боролся. Инстинктивно хочется отклониться назад, чтобы почувствовать тепло сонного тела своей спиной, но Ли не знает, как сейчас на это может отреагировать младший. Минхо не хотел случайно разбудить Джисона громким звуком кофемолки, но понимал, что без кофе не продержится дольше часа. Он сегодня не смог сомкнуть глаз, думая удалось ли ему хоть немного отвлечь, успокоить. Понимание того, что он делает лишь возможный минимум, чтобы попытаться помочь Джисону — убивало. Но чем ещё он может быть полезен — он не знал. Лишь надеялся на то, что в его квартире младшему удастся немного поспать. Поэтому поднялся, как только перестал себя обманывать, что уснуть получиться. За время бессонницы успел сходить на пробежку, посетить душ и магазин, скрутить несколько кимпабов с разными начинками и даже придумать тысячу и одну причину заставить Хана остаться у него подольше. В последнем пункте он не уверен, так как, увидев Хана — маленького, сонного и по привычному милого — забыл почти всё. — Ты… — Джисон приоткрыл рот и уставился на старшего в полном недоумении, он понимал почему, но было ужасно неловко от этого понимания, — у тебя же есть кофемолка, хён. — Ага, есть, — Минхо словно внезапно развеселев, легко толкнул плечом Хана и потянулся к нормальному способу приготовления кофе, — и сейчас я ей воспользуюсь, садись. Хан отошёл и, как ему было велено, сел за обеденный стол на этой небольшой кухне. Увидел накрытые, уже разрезанные кимпабы на тарелке и внутренне сжался от переполняющего чувства нежности. Планировки их квартир идентичны. Но какие же разные атмосферы внутри. У Минхо тоже бывает беспорядок, та же тишина и темнота ночью, но пахнет иначе. Пахнет самим Минхо, от постельного белья особенно сильно. Джисон всегда был зависим от аромата Минхо, но никогда не задумывался об этом основательно. Древесные еле заметные ноты, в переплетении чего-то бархатного и мягкого, с аккуратным акцентом пряности. Джисон уверен, что сон всё же забрал его ночью именно из-за него. Он чётко понял, что дом для него — не нечто географическое, домом всегда был его самый близкий человек. И от осознания этой простой истины стыд сковывает тело, но что-то кроме этого ощущения витает прямо перед ним, почти осязаемое, но Джисон пока не может придумать этому название. Поэтому использует то, что по его мнению ничтожно мало, но на большее он пока физически не способен. — Хён, — Минхо не поворачивается к нему, стоя лицом к кофемашине, — спасибо. Правда, спасибо. Мне намного лучше, я поспал. Старший выдыхает, опуская плечи и подхватывая кружки с кофе, подходит к столу. Каждый шажочек важен, иначе всё может пролиться. — Меня не за что благодарить, я уверен, это дело лап Дори. — А-ха, да, ты прав. Каждое моё подергивание сопровождалось недовольным «кусь», — улыбка совершенно неконтролируемая. — Ну, я знал, что мой мальчик справится. Минхо же про кота, правда? Про Дори, точно, про Дори. Они говорили о нём. Мой мальчик. Кимпабы улетают с таким же аппетитом, что и раньше. Минхо и сам проголодался, а глядя на довольно жующего Джисона с его огромными мягкими щеками, тем более. — Чем хочешь заняться? Джисон, делая глоток из своей кружки, почти не задумывается. Нужно сходить в душ, переодеться и заняться более основательной уборкой в собственной квартире. Позвонить Чану и Чанбину, предварительно придумав миллиард извинений, и запланировать поездку в студию на ближайшие дни. Но выложив свои скромные планы на ближайшее будущее, слышит резкое «нет» от хёна. И его удивление, наверное, слишком ярко отпечатывается на лице, раз Минхо, смеясь, давится кофе. — Я не хочу оставлять тебя одного, Джисон, — Минхо устал ходить вокруг да около, да и по последней неделе Джисону должно было стать ясно, что старший всеми правдами и неправдами старается быть ближе, — Я знаю, что ты не маленький и со всем справишься сам, — в защиту проговаривает он с небольшим давлением, — но также я знаю, что ты мой самый близкий и родной человек… и я пере… в общем, в такие периоды принято не бросать своих в одиночестве, ясно? Поэтому просто… Позволь быть рядом, хорошо? Пронзительно долгий контакт взглядов доводит всё до того, что Хан закрывает лицо ладонями, бубня что-то нечленораздельное, пока Минхо терпеливо ждёт и не трогает его. Хотя Джисон может и хоте- Душ. Нужен душ, контрастный желательно. — Вот и хорошо, — улыбается Минхо, так и не услышав никакого протеста, но приняв молчание и еле заметный кивок головой за ответ.

***

Они запланировали совместную прогулку с Хёнджином и Феликсом. Самую обычную. Феликс своим басовитым голосом пищал что-то радостное в голосовое Минхо, когда старший сказал, что они будут готовы к шести вчера. Как когда-то до всех этих передряг с больным сердцем Джисона, решили пройтись по реке Хан с чем-нибудь вредным. На этот случай у Минхо всегда раньше была заготовлена абсолютно несмешная шутка о том, что он уже гуляет «с кем-нибудь вредным», намекая на Хана. Джисон всегда смеялся в такие минуты, весело бодая его плечом и всячески себя защищая. Было привычно хорошо. Сейчас что-то настолько ностальгическое немного колет занозой, но Джисон знает, что так будет не всегда. По крайней мере сильно надеется на это. Пройдёт время и всё вернётся в своё русло. Кевин станет пусть ярким и больше негативным, но лишь воспоминанием; раны заживут, ибо всегда заживали, просто сейчас требуется чуть больше сил и выносливости. А ещё Джисон надеется, что его тело и сердце перестанут так бурно реагировать на лучшего друга. Потому что оправдывать колотящее сердце по рёбрам рано или поздно будет нечем. Но эту мысль он откладывает в дальний ящик. Не сейчас. Сейчас Минхо заходит к нему в квартиру после того, как сам принял душ и переоделся. Ранее они уже окончательно, совместными силами привели всё в порядок. Джисону хотелось сделать полную перестановку или избавиться от мебели вообще, но обсуждением они пришли к тому, что это может немного подождать. А если на него всё равно будут давить воспоминания, то Дори и спальня Минхо всегда его ждут. Что бы это ни значило. Хан выбирает из всех своих прилично выглядящих брюк пару чистых и чёрных, застегивает на себе рубашку молочного оттенка, чувствуя как ткань приятно струится по коже. Для плюсовой, но всё же осенней погоды за окном, нужно накинуть что-то сверху и он мечется между пальто и кожаной курткой, когда вспоминает о том, что не использовал уже давно. И вот Джисон стоит в своей спальне у светлого стола с ящиками и зеркалом. Его со всех сторон опоясывает гирлянда с крупными шарами светодиодов, но сейчас свечение отключено, а провод безжизненно валяется где-то среди вороха штор. Да Джисон и не помнит, когда эти огни последний раз зажигались, возможно тогда же, когда и что-то горело внутри него самого, как и желание прихорашиваться. Перед ним стоят давно забытые шкатулки с разными аксессуарами, на крышках тоненький слой пыли скатывается, когда Джисон открывает их, украшения лениво поблескивают от падающего на них света из окна и практически не обижаются на хозяина за то, что оставил их здесь больше чем на полгода. Звенишь как люстра. Судорожно сжав плечи, Джисон цепляется пальцами за двойную тонкую цепочку из серебра с небольшим кулоном в виде кольца и немного трясёт перед своим лицом. Никакого звука. Компульсивно хватает ещё несколько похожих украшений в охапку, не отдавая себе отчёта, и в сжатой ладони, с самым сосредоточенным лицом, трясёт рукой. Звенит. Выпуская весь воздух из лёгких, смотрит на своё отражение и чувствует себя слишком жалким для этих побрякушек. Слишком бледным, блеклым. Будто он больше не достоин серебра по акции, будто Кевин был прав и звенеть ему совсем не идёт. Кулак разжимается, тонкие переплетенья звеньев оставляют следы на красных ладонях. Кожа чешется и её очень хочется расковырять в кровь. Всё с грохотом валится на столик мимо шкатулки. Звон трещит в ушах, отдавая краткими импульсами в затылок. Несколько крупных колец падают на пол, но Джисон не торопится их поднимать. Стрелки на настенных часах словно замирают, давая время усугубить и без того шаткое положение, пока он смотрит в свои же тусклые глаза в отражении и не узнает того, кого видит. Если разбить… Дыхание прерывистое, неровное, но такое громкое, отдающее гулом в ушах, поэтому, когда дверь в спальню открывается и на пороге вырастает старший, то Джисона испуганно потряхивает. Минхо не мог не заметить странной, мутной пелены перед глазами, разбросанных украшений и судорожного дыхания. Джисону кажется, что он выглядит невменяемым с этими безумными глазами, что не могут оторваться от себя же. Если он спросит, то Джисон не сможет ему ответить. Просто не сможет и всё. — Выбираешь, что надеть? — улыбка выходит слабой, но преувеличенно мягкой, когда Минхо садится на корточки и поднимает кольца, одно за другим, аккуратно выкладывая их на стол, — можешь доверить выбор мне? Минхо встаёт позади Джисона, когда их беглые глаза в зеркале пересекаются. У Джисона кожа вокруг них становится красноватой, брови медленно изгибаются, будто ещё чуть-чуть — и истерики не миновать. Он молчит, зная, что если попытается сказать хоть слово, то изо рта вырвется лишь никому ненужное нытьё. Джисон пытается сосредоточиться на старшем, что выглядит как и всегда потрясающе. Очередная мягкая фланелевая рубашка, обычная белая футболка и светлые джинсы. Ему никогда не надо было дополнительно подчёркивать свою красоту хоть чем-то. Его образ всегда прост и притягателен, он знает каждую его чёрточку, но всё равно панически разглядывает, возвращаясь к красивому лицу. Минхо буквально на секунду опускает взгляд на раскиданные украшения и, взяв несколько изящных длинных цепей-ниточек с милыми, маленькими кулонами посередине, возвращает взгляд к Джисону. — Можно? — первая слезинка скатывается по круглой щеке, пока Джисон, стараясь не моргать, несколько раз быстро кивает, глядя на мужчину в зеркале. Минхо сглатывает и позволяет первому украшению обнять тонкую шею Джисона. Небольшая дрожь от прохладного металла заметна по мурашкам на светло-карамельной коже. Он протягивает руку и в полуобъятии поправляет кулон в виде серебряного клевера на выемке ключиц. Рубашка светлого оттенка расстегнута ровно настолько, чтобы показать их красоту. Джисон, кажется, дышит через раз, лишь смотрит на те места, где нежные руки Минхо уверенно и аккуратно справляются с тем, с чем он не смог. Чувствует, как запах Минхо обволакивает его, как тёплое тяжёлое одеяло, и со всей силы своего размытого слезами сознания старается запечатлеть каждое движение красивых, аккуратных пальцев. Это такая глупость, такой бред. Но слёзы отчего-то не прекращают своего движения, падая и падая с уголков глаз. — Ещё колечки, да? Какие ты хочешь, Джисон-и? — он зажмуривается, не выдерживая трепетного немного хриплого тона, и противный, громкий хнык звучит слишком отчётливо, чтобы потом его отрицать. Трясущимся пальцем он указывает на какое-то из колец, не удостоив их должным вниманием. Это совсем неважно. Минхо стойко держится, глазея на крупные кольца, будто ему не всё равно. От кипящего желания прижать к себе Джисона волосы на руках встают дыбом, но он понимает, насколько этот хрупкий момент важен и как легко можно всё испортить. Поэтому, взяв всю свою месяцами натренированную выдержку, он нежно берёт левую ладонь Хана и примеряет на указательный то кольцо, на которое показал сам Джисон. Плевать, что в момент выбора Джисон на них даже не взглянул. Руки трясутся у обоих, и Джисон смотрит на них, как на что-то невероятное. Сжимает своими тонкими пальцами руку Минхо и выдыхает, опуская плечи. Небольшой разворот — и вот он уже головой врезается в плечо своего друга, пока Минхо медленно гладит его немного сырые волосы второй рукой. Дышать становится проще, всё внутри Джисона неспешно затихает и концентрируется на касаниях пальцев в своих тёмных волосах. — А если… если я буду звенеть, ничего? Шёпот немного приглушён плечом и рубашкой Минхо, где губы Джисона соприкасаются с ними. Минхо от этого так хорошо, что аж плохо. Он прижимает его ещё ближе, крепче, боясь сломать, но искренне желая, чтобы он врос в него и пустил стебли, остался там, внутри. Тонкий, неуверенный, слишком разбитый, чтобы понимать, какое он на самом деле чудо. Самое настоящее чудо. Ком в горле размером с вселенную, но трепетная нежность на правах хозяйки вытесняет всё ненужное. Минхо должен с этим справиться несмотря ни на что. — Я буду только рад.

***

Небольшое семейное кафе формата барбекю недалеко от квартиры Хёнджина и Ликса было полупустым, поэтому им предложили лучший стол с жаровней на четверых. Запах масла, специй и пар от свежеприготовленного мяса согревали после продолжительной прогулки по холодному городу. Ликс лениво пропускал пряди волос Хёнджина в пальцах, пока его парень, устало положив голову ему на плечо, клянчил у Минхо соджу. — Давай выпьем, хён. У нас праздник вообще-то! Скажи ему, Хан, — «праздником» они мило прозвали окончание отношений Джисона и его вылазку на свободу. Джисон улыбнулся, действительно чувствуя себя расслабленным в тепле и радуясь виду своих друзей. Феликс и Хёнджин знакомы ему с Минхо с университета, где они помогали друг другу во всех вопросах, вместе сбегали с пар и веселились после каждого сданного экзамена. Их отношения всегда были оплотом стабильности в жизни всей компании, на глазах которой и начиналась эта история любви. Всем казалось, что они — приклеенные друг к другу пазлы: эмоционально взрывной Феликс и милый, весёлый Хёнджин. Кого-то тошнило от их периодической ванильности и клише (Минхо), кто-то всегда мечтал о подобном (Джисон). Но рядом с ними всегда ярко ощущалась вера во что-то светлое, ранимое, бережное. — Не манипулируй Джисоном, наглец. Завтра всем на работу, а ты подбиваешь отлынивать, — полустрого отчитал Минхо, хотя все понимали, что это проявление заботы. Цоканье Хёнджина сопровождалось закатыванием глаз от Феликса. — Никого он не подбивает, — защищая парня, ответил Ликс, — а ты звучишь как аджосси, чтоб ты знал. — Эта реплика осталась без прямого ответа, но прищур Минхо из-под чёлки сказал всё без слов. Он перевернул очередную порцию мяса и отложил щипцы на блюдце. — От одной бутылочки ничего не будет, Минхо-хён, — сверкнув ухмылкой, проговорил Джисон, — Давай выпьем? Хёнджин заинтересованно поднял голову с плеча Ликса, зная, что услышит дальше: — Хорошо, сейчас закажу, — тут же вставая и направляясь к бару, спокойно выдал старший. Феликс хохотнул от радостного «Ес!» Хёнджина и многозначительно посмотрел на Хана, тот хмыкнул и, схватив палочки, принялся за мясо. Совсем скоро соджу было разлито по стопкам для пущей торжественности и, проговорив нелепый тост, восхваляющий Джисона, — они наконец выпили. Алкоголь тёк по горлу лавиной, согревая изнутри грудь и мелкими импульсами бил в голову. Приятная тяжесть от еды, спокойные разговоры ни о чём — Хан скучал по этому. Не нужно думать, что дома тебя ждёт очередная ссора из-за позднего прихода домой, нет волнения о неприготовленном ужине или некрасиво заправленной постели, не нужно стараться придумать, почему сегодня опять «болит голова». Хёнджин что-то рассказывает о подготовке к очередной выставке, смешно жестикулируя и коверкая слова. Минхо вяло протестует, когда его просят налить ещё, а Джисон молча наслаждается этим беспорядком. Феликс, сидя напротив него, мило улыбается, без слов понимая, что сейчас Джисону лучше. Его окружают любимые, родные люди. На столе вкусная еда, а в голове нет шума от мрачных мыслей. Минхо, который сидит по правую руку и подкладывает ему румяные слайсы мяса, спрашивает, налить ли ещё, и Хан, немного подумав, кивает. Едва бутылка пустеет, как начинает происходить уже привычный хаос: кто-то из них просит заказать ещё, возможно, сам Джисон. Мясо уже съедено, а за окном вовсю правит ночь. Круглосуточные кафе в этом плане очень коварны. Минхо, пытаясь немного привести в порядок стол, складывает тарелки одну в другую, пока все остальные бурно спорят на тему нового, недавно вышедшего сиквела к аниме, на которое все дружно словили гиперфиксацию. Палочки падают со стола, когда Минхо убирает тарелку Джисона, прямиком к его ногам. Джисон, договаривая свою реплику о том, как все неправы касательно его любимого антагониста, покачивается на стуле и наклоняется за упавшим предметом. Подняв палочки, он видит, как Феликс смотрит на него глазами полными восхищения, но срастить это ни с чем не может, поэтому хмурится, безмолвно поворачиваясь на Минхо, так полностью и не разогнувшись. Минхо не смотрит в ответ, а живо поддерживает диалог и уже спорит вместо него, когда Хан наконец замечает, куда конкретно направлены глаза-сердечки Феликса. Рука Минхо, протянутая в сторону Джисона, крепко держит угол стола. Джисон заворожённо пялится на это несколько секунд, прежде чем полностью подняться и сесть ровно. Рука тут же соскальзывает обратно к старшему, и Хан выдыхает. Опять. Трепет внутри несравним ни с чем, что когда-либо испытывал младший. Скрытая забота мягким покрывалом укутывает его, оберегает. Минхо совершенно неосознанно, не отдавая себе отчёта, закрыл острый уголок стола, чтобы неуклюжий, немного одурманенный соджу Хан не смог удариться. Обезопасил от боли, глупо и просто защитил. Минхо не пытался выставить себя кавалером, не сказал ему ни слова, а просто сделал — возможно, даже не заметив, на автомате. Вроде бы такая незначительная мелочь превращает Джисона в лужу, и он поднимает замыленный взгляд на Феликса, который упирает язык за щёку и смотрит очень хитро. Будто знает что-то, чего Хан не узнает никогда. Минхо тем временем ставит точку в споре словами какого-то детсадовца, что-то вроде: «Потому что я так сказал», — и Хёнджин, смеясь, поднимает руки в знак капитуляции. — Так, Джисон-и, ты хочешь что-то ещё? — Минхо, улыбаясь, откидывается на спинку своего стула, кидая руку куда-то за спину младшего. — Нет, хён. Мне достаточно.

***

Чан и Чанбин встречают его сдержанными, но крепкими объятиями, и после нескольких резких реплик о том, что они сделали бы с Кевином за то, что обидел их мелкого, погружаются в работу. Джисону практически так же, как и раньше. Маркер в руках почти не трясётся, когда он выводит на доску очередную идею для названия трека, а его текст для какой-то новой женской к-поп группы выходит даже весёлым. Чан хвалит его каждые пару строчек, и Джисон смущённо бубнит прекратить. — То есть Минхо-хён, как и всегда, кормил тебя с ложечки и не давал умереть, я правильно понял? — Чанбин всегда отличался поразительной прямолинейностью, которую сейчас Джисон немножко ненавидит, — Ну а что? Я просто хочу уточнить, есть ли что-то более стабильное в этом мире, чем его зависимость от тебя. Чан кашляет в кулак под аккомпанемент хихиканья Чанбина и громкого ворчания Хана. Они и раньше грешили шипперством двух своих недалёких друзей, а сейчас и подавно. — Джисон, тебе легче? — Да, Чани-хён, спасибо, — серьёзный тон самого старшего в их небольшой задротской тусовке всегда заземлял Джисона. Он чувствует поистине сильную привязанность к этому большому дяде. Иногда он звучит по-отцовски гораздо сильнее, чем папа Джисона. Порой это даже пугает, но сейчас в самый раз. Чанбин для него тоже является чем-то большим, чем просто другом или коллегой. Он проще, легче и громче Бан Чана, но в моменты профессиональных провалов никто не может быстрее поставить его на рельсы, чем он. Эти два парня для него очень важны, они олицетворяют в каком-то смысле его мечту. Сопровождают её, подкрепляя своими. Без них Джисон никогда бы не стал тем, кем является сейчас в профессиональном плане. Без Минхо возможно вообще не выжил бы. И именно об этой серьёзной штуке, шутя и кривляясь, не забывает напоминать Чанбин. Джисон и не забывает, к счастью или к сожалению. Прошло несколько недель с тех пор, как он вылез из кокона благодаря Минхо и начал небольшими глотками поглощать жизнь заново. Всё медленно, как он и предполагал, возвращалось в норму. Сны почти не мучали, голова была менее мутной и крайний сеанс с психотерапевтом показал положительную динамику, только… Реакция на Минхо его всё ещё беспокоила. Особенно, когда после объятий и тисканий со всеми остальными ребятами со стороны его тела и сердца не было такой оглушающей реакции. Тогда в момент истерики у зеркала, помимо невыносимой боли и тоски по самому себе, он чувствовал, будто его переполняет до краёв чем-то опьяняющим к Минхо. А ситуация в кафе, с чёртовым уголком стола — растекается по сердцу мёдом, хотя он говорит себе, что не должно это влиять на него так. Он всё ещё не может правильно обозначить это для себя, но это точно что-то большее, чем преданность, привязанность или благодарность к другу. Потребность в Минхо колола холодные пальцы и взрывала ему мозг. Он не знал, топит это его или наоборот помогает выплыть. Джисон хотел обсудить это со специалистом, но во время общения с ним почему-то оборвал себя на полуслове. Будто не хотел этим делиться хоть с кем-то кроме самого Минхо. Но, представив, что он своим ртом по своему же желанию вываливает это на Минхо, буквально затрясся. Нет. Он это даже в своей голове нормально сформулировать не может, о чём тут беседовать. Слушай, меня почему-то колотит, когда ты рядом, хотя раньше такого не наблюдалось. А ещё, прикол прикинь, ты меня касаешься и колотит гораздо сильнее, будто током бьёт, но я ни в коем случае не хочу, чтобы ты прекращал. Кстати, может потрогаешь меня, м, пожалуйста? Раньше они были довольно тактильными друзьями, без каких-либо излишеств, но тискать друг друга было нормой. А с появлением Кевина в его жизни — Минхо изменился и будто бил себя по рукам каждый раз, когда сам Джисон обнимал его при встрече. Наверное, это логично и правильно. Но с предыдущими отношениями так не было, и Джисон понял это совсем недавно. А ещё не ебашило так от простых движений в его сторону раньше. От всего этого мысленного мусора голова и так пухнет, а стоит начать думать об этом, когда Минхо рядом, что происходит постоянно, если они оба не на работе, — то всё начинает прогрессировать с космической скоростью. Ещё немного — и он либо сбежит от него, сверкая пятками и оборвав всё на полуслове, либо запрыгнет к нему в руки, умоляя сделать хоть что-нибудь, всё-таки исполнив косплей на одного из его котов. Реакцию Минхо представить трудно. Отчего-то кажется, что старший, как и всегда, ему не откажет, потакая во всём. Но эта мысль не приносит должного облегчения. Эти наблюдения отзывались в нём неловкостью, будто он думает о чём-то запрещенном, будто все вокруг всё понимают, как Феликс в кафе или Чан с Чанбином, но молчат, чтобы ему не было стыдно. Но он не может просто взять и забить. Он хочет себя прежнего назад, вернуть их стабильную крепкую дружескую связь… или чтобы всё совсем изменилось, но ему страшно. Очень-очень страшно, что определение всего этого есть и он его знает. Страх потерять Минхо или ошибиться с распознаванием чувств вспыхивает внутри настоящей угрозой, покрывая кожу лихорадочными мурашками.

***

— Джисон, я не помешал? — плохо скрывая удивление и смех, проговаривает Минхо, глядя на Джисона в каких-то чёрных жутко обтягивающих леггинсах, такой же облепляющей футболке и с чёрной повязкой на голове. Он со всей силы концентрирует своё внимание лишь на повязке, смешно поднимающей чёлку. Он не смотрит на этот потрясающий, мягкий, упругий зад. — Хён, то, что у тебя есть ключи и моё доверие — не даёт тебе автоматическое право врываться, когда вздумается! — стыдливо бурчит Джисон, отворачиваясь от старшего, которому кажется ни капельки не совестно, — Йогой я хотел заняться, ясно? — И как? Получилось? — весело спрашивает Минхо, садясь на кровать и тем самым открывая себе лучший обзор на копающегося в шкафу Хана, — Зачем тебе это вообще? — Я набрал несколько килограмм на твоих рамёнах, а спорт я терпеть не могу, поэтому йога показалась мне приемлемым вариантом, — запыхавшись и решив, что Минхо и так уже увидел его в этом дурацком образе, закрывает шкаф, — но нет, не получилось. Я оделся, посмотрел на себя в зеркало… и тоже заржал. Минхо любит его. Глупого, смешного и невыносимо горячего в этом нелепом для себя образе. Старший незаметно вытряхивает из головы все непрошенные мысли и поднимается на ноги, чтобы в два широких шага подойти к Джисону и одним резким движением подкинуть его, визжавшего себе на плечо. И где он набрал? Опять в его глупой, маленькой голове появляются какие-то дурацкие загоны. — Хён, ты чё? Отпусти меня! — Джисон от шока даже не барахтается, принимая свою участь и ругаясь только для вида, пока они выходят из спальни и направляются к входной двери. Ощущение того, что тебя так легко подняли и пританцовывая куда-то тащат, будто ты ничего не весишь — вселяет некую уверенность, — И куда мы идём?

***

Окидывая беглым взглядом Хана, Минхо всё сложнее и сложнее сдерживать свои нечистые мысли. Впрочем, сам виноват, не дал младшему переодеться, затащив к себе в квартиру, как дикарь в берлогу. Наверное, именно из-за этого он чувствует себя грёбаным животным, когда Хан нагибается у дивана, чтобы поднять плед. Он жутко неуклюжий, глубокая тарелка со снеками практически валится со стола от его хаотичных движений, и Минхо в последний момент ловит её рукой. Джисон смеётся, высовывая язык, и кажется, чувствуя себя легко. Минхо несказанно счастлив, и никакие похабные мысли не перекрывают ему чувства удовлетворения. — И чего? Ты лишил моего тела йоги для того, чтобы хомячить что-то вредное под очередной глупый фильм? — Хан знает, что звучит преувеличенно радостно для того, кто пытается быть возмущённым, но ничего не может с собой поделать, — Йога, в отличие от этого, полезная, хён. Минхо устало вздыхает и не смотрит Джисону в глаза только из-за того, что боится, что он увидит в этих глазах всё невысказанное, что пытается там уместиться. — Хан, если бы я услышал от тебя хоть что-то про пользу для здоровья или типа того, — он выразительно поднимает бровь, беря пульт в руки и располагаясь с левой стороны от младшего на диване, — я бы сам похожие штанишки нацепил, чтобы тебя поддержать. Но ты хотел не этого, а твои загоны я поддерживать не намерен. Джисон давится возмущением и уже практически выкатывает на него всё, что думает. Но потом понимает, что старший прав, и сам он думает так же. Перед тем как заказать эти леггинсы на спортивном сайте, он согнулся в три погибели перед зеркалом и остался крайне недоволен тремя складками, появившимися там, где должен быть пресс. От каких-то привычек, наработанных за год нездоровых отношений, придётся избавляться дольше. Но Джисону действительно иногда сложно смотреть на себя, не вспоминая той нелестной критики в свой адрес. Хочется чувствовать себя желанным, красивым, говорят, это здорово. Вибрация телефона заставляет Джисона отвлечься от рефлексии.

От: Чани-хён:

Джи, я тут разбирал фото

с прошлого моего др и

понял, что так и не прислал тебе

Я понимаю, что сейчас

уже многие будут не актуальными, но

Джисон читает сообщения в их общем чате с трирачей и сразу понимает о каких фото речь. На дне рождения Чана были все. Включая Кевина, так как он был парой Джисона и смотреть на эти фото сейчас — это вскрывать себе вены чайной ложечкой. Он точно не знает как его сердце отреагирует на это. Но любопытство всё равно пытается пробиться через толстые слои здравомыслия. Плюс он точно помнит, что его фотографировали и одного тоже. Вдруг есть по-настоящему красивые кадры.

От: Чани-хён:

Я не такой кретин, как ты

мог себе напридумывать

Я не собираюсь

сыпать тебе на раны соль

Тут только безопасные

для твоего слабого сердечка фотки

Ну, конечно. Как Хан мог подумать о том, что Бан Кристофер Чан не позаботится о нём, самостоятельно отсортировав все фотографии. Улыбка просится на губы, и Джисон ей не отказывает. Минхо в недоумении смотрит на него уже какое-то время и, получая файл от Чана, он движется ближе к хёну, печатая быстрое спасибо в ответ, не забывая добавить несколько блестящих сердечек. — Чан прислал фото с дня рождения, давай посмотрим? — Джисон понимает, насколько он близко подобрался, лишь повернув голову к Минхо. Их разделяют не больше тридцати сантиметров и Джисона это заставляет невольно отклониться. Так, кажется, опять начинается. — Давай. Только чур на большом экране, хочу разглядеть твои милые щеки как можно лучше, — посмеивается Минхо, откладывая пульт, так и не выбрав фильм для просмотра. Пока Минхо вразвалочку шагает за ноутбуком, Джисон кричит ему вслед, что он невоспитанный придурок и что он всё расскажет его маме, как только случай подвернётся. Усевшись обратно и натянув на ноги плед, потому что леггинсы внезапно стали смущать сильнее, они кладут включенный ноутбук на колени Минхо. Файл отправляется ему, и пока он скачивает, Джисон незаметно — по крайней мере он старается — пялится ему в профиль. Почему этот мужчина, даже в домашней обстановке, с чуть лохматой головой и в помятом прикиде из выцветшей футболки и шорт выглядит как древнегреческая статуя? Джисон уверен, что любой человек хоть раз увидевший этот нос думал о том, что его лепили лучшие скульпторы Земли. Кошачий, вытянутый разрез глаз так сильно подчеркивает его натуру, что невольно хочется, чтобы на тебя хотя бы разочек посмотрели этими глазами. Джисон должен быть благодарен, что испытывает этот подарок судьбы на себе почти каждый день. От лицезрения прекрасного его отвлекает собственный голос разума: «Сколько лет вы дружите? Почему ты облизываешься на него сейчас?». Джисон понятия не имеет и только чуть краснеет от того, что мог бы быть пойманным. Вряд ли смог бы придумать хоть какое-то оправдание, а шутить у него в последнее время не совсем получается. — Так-с, ну тут не только ты, тут много фото, — Минхо тихо бормочет себе под нос, быстро щелкая по тачпаду. Перед глазами пролистываются фото огромного скопления людей на закрытой веранде, где происходила тусовка. Локация была довольно просторной и стильной, уютно оформленная растениями по периметру. За диджейским пультом в тот вечер был Чанбин, чем раздосадовал Чана. Но он успевал и тост сказать, веселясь со всеми и толпу битами раскачивать, что было неудивительно. Этот человек с пропеллером в заднице — неубиваемый. Над фоткой уже немного пьяного Чана, ругающего Бина в самом начале вечеринки, Джисон и Минхо громко смеются. Хёнджин с Феликсом, естественно, везде вместе. Румяные, пьяные и счастливые. Дальше идут фото Чана с Минхо, что в этот вечер был даже ласков к старшему. Джисон стебёт их милое объятие, пока Минхо отфыркивается от него, строча Чану гневное сообщение в личку. Фото Джисона есть почти со всеми, даже с каким-то ненастоящим фикусом и размазанным Феликсом, вроде он танцевал в этот момент… Фото получились и правда потрясающими, несколько Джисон просит Минхо отправить ему отдельно или как-нибудь пометить для дальнейшей отсортировки в Инстаграм. Живые, классные снимки всегда собирают много лайков, хоть Джисон за ними никогда и не гнался. Минхо с Джисоном в тот вечер точно не фотографировались вместе, и Минхо хорошо это помнит. На самом деле он готов поаплодировать Чан-хёну за его терпение, потому что найти столько фото без Кевина — это задачка со звёздочкой. Минхо помнит, как он буквально прирос к Джисону и будто не давал ему и шага ступить без него. Ублюдок. Именно поэтому о совместном фото в тот вечер Минхо оставалось только мечтать. Он переживал, что если подойдет к нему, то у Джисона потом могут быть проблемы. Последние пару месяцев их отношений они реже общались, и старший подозревает, что это дело рук Кевина. Ошибаются абсолютно все, и Бан Чан не является исключением. Доказательством этому — фото, на котором всё-таки присутствует Кевин. В оправдание друга можно сказать то, что на фото реально много людей, это почти панорама. Но первым на что падает взгляд у обоих друзей — он. Надо отдать должное здесь: Джисон стоит от него довольно далеко и бывший повернут к нему спиной, боком к объективу камеры, живо с кем-то болтает, пока Джисон почти обняв себя за предплечья смотрит ему в спину. Джисон лишь немного вздрагивает, но больше от неожиданности; если бы он не знал, то подумал бы, что фото постановочное. Слишком реальна картина перед глазами: Кевин здесь живёт свою лучшую жизнь, пока он сам стоит с нечитаемым, безэмоциональным выражением лица и просто ждёт. Но Чан обманул его не в этом: Кевин быстро забывается, когда Джисон видит задний фон фотографии и тормозит пальцы Минхо, что уже собирались перелистнуть на следующий слайд. Минхо стоит ровно в такой же позе, на другой стороне от Джисона и его взгляд, в отличие от младшего, слишком хорошо читается и заставляет дыхание Хана прерваться. Он смотрит на него. На Джисона. Минхо замирает и переживает свою личную третью мировую, пока его пальцы горят от прикосновения; Джисон завороженно смотрит на снимок, так и не убрав руку. Что-то есть в этом взгляде такое, от чего хочется плакать. Хочется создать мультивселенную и дать подзатыльник тому Джисону с фотографии. Чтобы он тоже посмотрел на Минхо. Чан солгал в том, что все фото безопасны для его сердца. И что-то подсказывает младшему, что это было сделано неслучайно. Вдох получается судорожным; рука начинает дрожать, и Минхо почти словив его пальцы своими, опять отдергивает себя, самостоятельно убирая ладонь. — Хён так смотрит… — Минхо могло показаться, что тон шутливый, в третьем лице это звучит словно игриво, желая подколоть, но тон Джисона совсем другой. Он пялится на Минхо на фотографии и кажется, не моргает. Говорит так, будто разговаривает сам с собой. — Хён так смотрит, потому что ты красивый, Джисон, — он пытался честно, но его дурацкому рту, видимо, стало плевать на фильтры, и он выдал это быстрее, чем мозг успел обработать информацию. Младший дергается от наваждения; он сам дал своим мыслям карт-бланш и теперь не может быстро прийти в себя. Чужой взгляд на фотографии будто что-то кричит глупому Джисону. И есть некое наитие, что определение всё то же, что и у него самого. Пока его бывший развлекался, наплевав на настроение своей половинки, Минхо исподтишка разглядывал грустного и забытого Джисона, не смел его тревожить. Но пытался будто своровать его взглядом, тайно присвоить и не позволять ему больше быть одному. Они больше не перелистывают фото; по ногам Джисона проходит волна жара от понимания, что тем самым взглядом на него смотрят и сейчас. Левую щеку печёт. Ответ Минхо на его мысли вслух крутится на репите в голове, заглушая все остальные мысли. Он пытается себя отдернуть, не такой он и жалкий, его не раз называли красивым в жизни, он и сам себя таким периодически считал. Но не так. — Это не так, — почему-то произносится голосом Джисона без его ведома. Фильтры тоже, видимо, кто-то отключил, — на себя посмотри, хён, — указывая пальцем, проговаривает и молится, чтобы в потемневшей вечерней комнате не было видно, как сильно покраснели его щеки. Минхо ухмыляется, прищуриваясь и, не смотря в ноутбук, захлопывает крышку с негромким стуком, заставляя младшего вздрогнуть. Всё, что им было нужно, уже увидели. Кажется стоп-кран сломан, потому что ручка в голове больше не поворачивается; Минхо овладевает наглостью выложить всё, что он думает. — Ты красивый, Хан, — хриплый тихий голос в очередной раз режет напряжённую тихую атмосферу, — Посмотри на меня. Джисон смело, резко поворачивает лицо, только сейчас ощущая весь спектр того, чего себя лишал. Кошачий, острый взгляд стреляет в него тем убийственным коктейлем, что и на фото, но словно в тысячу раз сильнее. Дышать получается и уже отлично; Джисон даже немного гордится собой и уже не думает о том, что это странно, так дрожать от диалога с другом. — Ты, наверное, и на сотую долю этого не осознаёшь. Не понимаешь, какую на самом деле власть можешь иметь? — Не понимаю. Минхо остаётся на месте, хотя всё его существо внутри рвётся ближе, схватить и популярным языком объяснить, что он, чёрт возьми, имеет в виду. На него хлопают ресницами и поджимают нижнюю губу, пока он пытается не рассыпаться у его ног. Хотя может так бы наконец дошло. — Смотри, — Минхо указывает двумя пальцами на свои глаза, прикованные к нему, — Они могут делать это часами напролёт, понимаешь? Что ты видишь, Хан? — Ты смотришь на м-меня, — голос немного ломается, но Джисон примагничен и будто надрессирован отвечать, когда Минхо его спрашивает, — странно смотришь, хён. Как кот на сметану. Минхо жмурится, осознавая, как сильно щипало глаза всё это время, рука падает на колено. Нужно что-то придумать, срочно. Ибо скоро у него лопнет вена на лбу от несправедливости; его будто водят за нос, хоть он и не сомневается в искренности Джисона. Чрезвычайно тупо дать слепому обычную книгу и надеяться на краткий пересказ сюжета. — Ты смотришь, но не видишь, — внезапный Шерлок вызывает у Джисона небольшую улыбку, — я покажу. Всё происходит слишком быстро. — Чего? — не договаривает Хан, так как ему на глаза стаскивают спортивную повязку с головы. Мир темнеет, а реснички будто мнутся, когда он моргает в недоумении, приоткрыв рот от шока, — Ты… что делаешь?! Возможно, Минхо сошел с ума. Возможно, его крыша ещё минут пятнадцать назад помахала ему ручкой, улетая безвозвратно, и Минхо больше не пытается совладать со своей рациональной стороной. Он смотрит на потерянного Джисона, который крутит головой из стороны в сторону, но к повязке не притрагивается. Доверяет. Это сладостной негой течёт по сердцу Ли Минхо, и он позволяет себе секундную передышку перед тем, как послать всё к чёрту и наконец доказать этому маленькому упрямцу собственную драгоценность, значимость. Может быть ничего и не выйдет, но он идёт на поводу своего громко бьющегося, влюблённого сердца и впервые не хочет себя останавливать. Джисон понимает, что его тянут за руки, только спустя несколько секунд протяжного молчания. Темнота уже привычна и не вызывает неприятных ощущений. Руки Минхо нежно гладят по коже вверх к локтям, прежде чем применить усилие, чтобы Джисон встал и шагнул навстречу к сидящему Минхо, плед падает с колен. Ориентироваться исключительно по ощущениям — странно. Это усиливает каждое касание в сто крат. Судя по тому, что по бёдрам, сквозь тонкий тесный материал, растекается приятное тепло от чужой кожи, он стоит аккурат между разведённых ног старшего. Слышит небольшое копошение снизу, видимо Минхо движется ближе, и руки, что держали его запястья, пропадают, прежде чем оказаться на округлых частях бёдер. Джисон дёргается всем телом и выдыхает. То, что обстановка довольно интимная, приходит озарением для Джисона. Минхо так осторожно, как только может, своими непослушными пальцами, пытаясь не спугнуть — как израненного зверя — тянет Джисона ещё ближе. Острое желание обнять его прямо так, прильнув к животу макушкой, затмевает разум, но Минхо отгоняет это, следуя плану. — Спасибо, что доверяешь мне, — шёпот выходит таким громким, что Минхо сам немного вздрагивает, пуская по ногам Джисона небольшую вибрацию, — могу попросить тебя? — Ты… ты хочешь, чтобы я сел? — голос Джисона послушный, дрожащий. У Минхо внутри всё переворачивается. — Пожалуйста, — буквально мольба, но никто ничего не докажет. И Джисон исполняет эту просьбу, немного не так грациозно, как хотел бы, и сразу же ощущая слишком много за один раз, но садится, робко расставляя ноги по бокам от мощных бёдер Минхо. Старший имеет наглость немного применить силу, заставляя Джисона плюхнуться на него всем своим весом и подталкивает их ближе друг к другу. — Вот так, молодец, спасибо, — их лица слишком близко, это чувствуется по дыханию, что долетает до Джисона и превращает его в почти пищащий комок нервов. Минхо горячий. Джисон, не видя ничего кроме чёрной ткани, остро чувствует как под ним напрягаются мышцы. Это ощущение чужой мощности и силы буквально под ним так сильно отзывается внутри, что в горле пересыхает. Минхо касается рукой его затылка, зарываясь, и медленно пропуская пряди чёрных волос сквозь свои пальцы. Джисон вспоминает своё постыдное желание почти месячной давности и хочет гордо ухмыльнуться Джисону из прошлого. Всё-таки закосплеил, получается. От этой глупой, смешной мысли его отвлекает хриплый голос Минхо, переходящий в шипящий шёпот. Он всегда умел вот так разговаривать? — Помнишь, на одной из вечеринок трирачи ты перебрал и танцевал на барной стойке? — Джисон слышит ухмылку и хочет боднуть его лбом, но стеснение не даёт ему карт-бланша на эти действия. Он помнит тот вечер урывками, Кевин тогда уехал в командировку и Джисон впервые за долгое время отпустил себя. — Смутно, хён. Помню, что ты говорил, что ни-ког-да не будешь мне этого рассказывать, — немного выпячивая нижнюю губу, отвечает Джисон, не зная куда деть ладони, что напряжены до предела и мокнут на собственных коленях. — А знаешь, почему? — Рука перемещается на спину, рисуя линию указательным пальцем по позвоночнику, Джисон выгибается и сглатывает сухим горлом, не желая отвечать на риторический вопрос, — потому что я хотел оставить это только себе, — заряд тока проходится по младшему сладостным импульсом, вторая рука старшего сжимает бедро. Хан, чувствуя первую волну возбуждения, перемещает свою ладонь на пальцы Минхо, испытывая садистское удовольствие от силы, что течёт по этой ладони, — я не хотел делиться. Ты был таким… Я посмел позволить себе на секунду представить, что ты мой. Это было просто сделать. Ведь ты смотрел на меня, а я на тебя. Ты наслаждался собой по-настоящему и тебе нравилось, что я смотрю. Мне было так трудно, Джисон-и, — выдох лихорадочный, одновременный. Джисону плохо, так плохо, что он сходит с ума от мысли, что это может исчезнуть, как иллюзия. — П-почему? — Хан облизывает собственные губы и приоткрывает рот в немом стоне, когда его талию сжимают крепкие ладони. Он хочет, чтобы эти ладони вплавились в него, остались там живым доказательством того, что его хотят. Пальцы следуют выше, изучая рёбра, пока Джисон пытается связаться со своим голосом разума. Затуманенное сознание сигнализирует ему что-то сиреной, но младший не может разобраться, не хочет. От слов, что он слышит всё внутри кричит и рвётся навстречу к старшему. — Моя мечта танцевала прямо передо мной, пьяная, — улыбка в голосе мешается с печалью, — безумно красивая. А я ничего не мог сделать. В носу щиплет, а в голове крутится сотни мыслей в секунду. Он не хочет, чтобы Минхо затыкался. Он не хочет, чтобы руки, прижимающие их грудные клетки ближе друг к другу, отпускали его. Никогда. — Я… — Минхо сглатывает, пытаясь выбрать подходящую формулировку, но все буквы, рассыпаясь и исчезая в мутной голове, не помогают, — мог только мечтать. Даже сейчас, когда моя мечта сидит на моих коленях… Моя мечта такая глупая, но совершенная, самая лучшая, — шёпот гораздо громче, чем всё, что когда либо кричал ему Кевин. Губ касаются кончики пальцев. Это было бы еле ощутимо, если бы не концентрация, возникшая из-за закрытых повязкой глаз и горячего напряжения в общем личном пространстве. Касание такое робкое, трепетное, что Джисону хочется разреветься. Хочется прижать эти пальцы к своим губам вплотную, чтобы ощутили дрожь, ощутили мягкость и каждую чёртову трещинку. Чтобы Минхо мог пересчитать все следы от бесконечных нервных покусываний и понять, что все сейчас посвящены ему одному. — Ты не представляешь, как сильно я зависим от этих губ, — голос старшего мягкий и обволакивающий, Джисона буквально трясёт от интимности и от звонкого, пронизывающего кости шёпота с этих прекрасных губ. Зависим. Минхо не ждёт от него никаких ответов. Его пальцы путешествуют дальше, переходя на подбородок, поглаживая большим пальцем кожу и поднимая его чуть выше. И Джисон, как самый послушный мальчик во вселенной, показывает дёргающийся кадык и хвастается своими мурашками на шее. Мол, смотри, это ты сделал. Свободная рука сжимает бедро сильнее, словно старший всё ещё пытается себя сдержать, и Хан понимает, что всё его тело — одна сплошная чувствительная зона в этот момент. Потому что буквально ощущает, как от крепкой руки хёна исходит пекло, горячей лавиной распространяющееся по всему его телу. Запах, от которого так сильно зависим Джисон полностью заполняет легкие и он как наркоман пытается взять ещё больше, как можно больше. — Ты такой глупый у меня, Хан-и, — от прозвища, что когда-то сам Джисон запретил произносить, скручивает низ живота в тугой жгут. Судя по отчётливости шепота и горячему потоку дыхания, Минхо приближает свое лицо ещё ближе. Джисон хочет пискнуть хоть что-то, опуская ладони на чужие плечи и истерично сильно сжимая. Не в коем случае не протестуя, скорее желая побудить к чему-то более активному и в то же время он до полусмерти боится. Хочет вслепую найти его губы и наброситься на них, но ему страшно, что потом остановиться больше не сможет, — как ты можешь не понимать, какое ты сокровище? Хныкающий звук вылетает изо рта. Стоп-кран срывает окончательно и то, что сидело внутри и ждало своего часа планирует вылиться из него нескончаемым потоком. По красной щеке катится первая слеза, и чёрная повязка не справляется с тем, чтобы поймать и впитать её. Минхо нежно прикасается губами к месту, где пробежала слезинка, и судорожно выдыхает, будто не планировал этого делать и шокирован своей импульсивностью. Нервничает. Джисон начинает понимать, что дрожит тут не он один. —Ты… Хён, пожалуйста, — Джисон не может сам понять, о чём конкретно молит, он никогда не слышал такого своего голоса, — я… пожалуйста, мне так… Минхо наконец сталкивает их и очень крепко обнимает Хана, кладя голову ему на плечо. Покачивает в своих крепких объятиях, как малыша, пытаясь то ли успокоить, то ли самому успокоиться. Цепкая хватка не ощущается тисками, не смотря на силу. Но Хан, наконец, чувствует то, что пытается донести до него старший. Джисон чувствует себя чем-то, что могут отнять. Драгоценным, сокровенным, хрустальным. Кем-то, кого необходимо беречь. Возможно, идея хёна провальна, если целью было успокоить. Потому что теперь Джисон рыдает. Некрасиво, уродливо, немного подвывая и сжимая кулаки. Ногти привычно впиваются в собственные ладони, но в этот раз это не отрезвляет, не даёт ощущения заземления. Просто больно и всё. Минхо открывается от плеча и замечает эти дурацкие попытки в сублимацию на своих плечах. Берёт кулачки в руки и насильно отклеивает Хана от себя, чтобы тот сел ровно. Разглядывает младшего у себя на коленях, и сердце сжимается чрезвычайно сильно, хотя куда хуже. Приступ был не за горами только когда он его на эти колени усадил. Молча гладит пальцы, судорожно пытающееся не трястись, и разворачивает ладонями вверх. На небольших ладонях виднеются явные, уже довольно глубокие лунки. Минхо не знает, что сказать. Не знает, как может помочь этому тревожному комку вместо человека. Поэтому поступает так, как велит ему не менее тревожное сердце. Вкладывает в одну свою руку обе ладошки и осторожно срывает повязку с глаз младшего, откидывая её в сторону. Ждёт, пока Джисон привыкнет к тусклому свету от телевизора и осмелится посмотреть пусть и не в глаза, но хотя бы на их руки. Чёлка топорщась, ложится на лоб и Хан-и выглядит как лохматый котёнок, впервые открывший глазки. — Такой красивый даже зареванный, что хочется умереть. Минхо, задействовав обе свои руки, нежно держит пальцы Джисона и склоняется к ним до одури плавно. Бесперебойная паника внутри подгоняет кровь к лицу и мысли, ворохом искомканных листов, вновь врываются в сознание. Он прикрывает глаза, что ещё чуть-чуть и начнут лить ненужную воду, и целует прямо в центр ладошек, покрывая этой клокочущей, вибрирующей нежностью каждую ранку, каждую лунку от ногтей на покрасневшей коже, слыша, что Хан-и кажется задержал истеричное дыхание. Нужно быть сильнее. Но всё, что так долго копилось на больном, заждавшемся сердце не выдерживает давления. Джисон чувствует влагу от чужих слёз кожей вместе с этими порхающими быстрыми поцелуями. Минхо плачет. Джисон сейчас потеряет сознание. Его слепота делала старшему так больно, что Джисон нестерпимо желает застрелиться. Старший плачет, потому что не понимает, как выразить всё то, что живёт внутри. Плачет, потому что считает, что он не справился. Не смог донести более экологично ту силу чувств, что вырывается из него. Так любить, наверное, просто нельзя. Это противопоказано и противозаконно. Руки младшего трясутся лишь сильнее от того, что он видит, чувствует, и из горла вырывается ещё один протяжный хнык. Ни один из них уже не понимает, чей конкретно. Джисона будто изнутри разрывает от того, что с ним делает Минхо. Это невозможно вытерпеть, после этого категорически нельзя делать вид, что они лишь друзья. Все пазлики и определения, разбросанные в дурацких мыслях и переживаниях в черепной коробке, собираются в одно маленькое, ёмкое слово. Самое простое слово из всех. Любовь. Глаза находят напротив такой же замыленный взгляд, чьё-нибудь сердце сейчас точно выкрикнет финальным битом «моя остановочка», и время вспять уже точно не повернётся. Но Джисон вдруг впервые знает, что ему делать дальше. Знает, как сделать правильно. Минхо замирает, когда младший, кладя его ладони на свои щёки, сокращает расстояние между их ртами и ловит этот, всего на секундочку, но смелый взгляд младшего. Это точка отсчёта. Грань, которую не позволял себе переходить даже мысленно. То стальное правило, что вбил себе когда-то в голову и не нарушал, даже если было невыносимо тяжело. Губы чувствуют каждой складочкой дыхание другого, потенциальный поцелуй зудит и вибрирует. Минхо может и хочет, чтобы как в дорамах. Слияние двух тел и чтобы было непонятно, где заканчивается один и начинается другой, и прочая лабуда, но вот только все всё ощущают и понимают, от того и так трепетно. — Родной, я прямо сейчас тебя поцелую, — Минхо не закрывает глаза, желая запечатлеть всё до мельчайших деталей, и говорит чуть громче шепота, заставляя решившегося Хана вздрогнуть и замереть от этого «родной». На раз, два, три. Это всегда работает. А потом… Планеты не взрываются и солнце не гаснет, но два парня, что сидят как на пороховой, окончательно осознают, где они должны быть. Все дороги, тернии, испытания, радости и горести вели их сюда. И у Минхо все внутренние монологи, боясь быть озвученными, глохнут, когда Джисон отвечает на этот робкий поцелуй. Джисон целует нервно, хватая старшего за скулы и резво ускоряет движения своих губ, чувствуя что вместе с ним разгоняется и Минхо. Младший будто боится, что сейчас эти мягкие, такие целовательные губы у него отберут. Пытается то ли взять максимум из предложенного, то ли запомнить этот счастливый фрагмент своей жизни перед скорой кончиной. А сердце, как умалишённое, только поддакивает своим быстрым стуком о рёбра. Минхо от этого напора дышит в чужой рот и улыбается, потому что дорвался вроде он, а пытаются взять своё — совсем не его губы. Он так боялся всё это время просто не сдержаться и напугать, столько мыслей, переживаний и рефлексий было не зря. Счастливый, истеричный смешок пытается пробиться через горло, но он его давит, концентрируясь на самом важном, что есть сейчас. Что было всегда. Самое лучшее в Минхо — это то, что его приоритетом всегда был Джисон. Его мальчик, что сейчас кажется потеряет сознание от переполняющих его ярких ощущений, если Минхо не возьмёт всё в свои руки. — Эй, тш-ш, — старший лишь на миллиметр отстраняется, вновь сжимая ладони на бёдрах, к этому оказалось так легко привыкнуть, — малыш, я никуда не уйду. — Честно? — Джисон жадно глотает воздух ртом и смотрит своими огромными, остекленевшими глазами прямо в душу. Если всё это не фантазия сошедшего с ума Минхо и он всё ещё в здравом уме, то у него есть все шансы спятить прямо сейчас. Потому что Джисон выглядит как чёртово совершенство. Губы красные, глаза почти чёрные, а руки, что покоятся на шее старшего, неосознанно цепляются сильнее, будто желая присвоить себе окончательно. Какая глупость, думает Минхо, я всегда был твоим. — Я буду здесь, пока ты этого хочешь, — Минхо ответно смотрит ему в глаза и не верит, всё ещё не верит, — ты хочешь? — Очень, очень-очень с-сильно, хён, — Джисон мелко, судорожно кивает несколько раз, — я никогда ничего так сильно не хотел. Джисон словно загипнотизированный смотрит, как Минхо, его самый красивый Минхо с горящими глазами и розовыми щеками, приближает свой рот к его губам и аккуратно прихватив зубами его нижнюю — тянет, не отрывая от него голодного взгляда. Этот взгляд. Жалкий, первый стон соскальзывает с языка, как только губа упруго шлёпается назад. Джисон никогда не пробовал ничего вкуснее этих великолепных губ. Каким идиотом он был, что даже пьяным ни разу не подумал об этом. Придумывал тупые оправдания своему телу, мозгу, сердцу, но не пытался разобраться по-настоящему. Счастье было с ним под боком больше десяти лет и он даже не пытался его прочувствовать. Позволял трогать собственное тело кому-то другому, а не этим потрясающим рукам; видел как чужие руки трогают тело Минхо, хотя это всегда должен был быть он. Он хочет забрать себе то, что ему принадлежит и эта мысль его даже не пугает. Он внезапно вспоминает о существовании своих конечностей и выдыхает, как перед прыжком, когда понимает, чего желает сейчас больше всего. — Поцелуй меня так, как давно хотел, Минхо-хён. Этого достаточно. Достаточно для того, чтобы оборвать последние истончавшиеся канаты и Минхо, словно его спустили с цепи, врывается языком в его рот. Углубляя поцелуй сразу на максимум, так как хотел весь последний год, слыша только довольное мычание и движение неспокойных бёдер навстречу. Языки рьяно, собственнически исследуют друг друга, скользят, чувствуя вкус недавно выпитой газировки. Руки быстро перемещаются с бёдер на низ талии, применяя усилие. Тонкий материал леггинсов пропускает слишком много для младшего и Джисон, не выдерживая накатывающего молниеносного удовольствия громко выстанывает «ещё». Младший едва поспевает за ним, играя языком и прикусывая губы Минхо. Слишком хорошо. Он желанен. Любим. Это ни с чем не перепутаешь и это приносит такой огромный шквал возбуждения, что его снова крупно трясёт. Член упирается в тесную ткань и Джисон не знает проклинать себя или благодарить за то, что купил именно этот размер. Он внезапно чувствует, что ему мало. Он хочет больше рук Минхо, что хватают его так неистово, больше губ и языка, взахлеб целующие его рот. И отрывая свои руки от крепкого тела, резко хватает Минхо за запястья, кладя их себе на задницу. Кажется Минхо пытается не рыкнуть на него, полустон выдыхается неровным, хриплым сгустком. — Сожми, пожалуйста, сожми сильнее, — умоляет или приказывает Джисон капризно, когда Минхо переходит жгучими поцелуями на его шею. Он не боится, что останутся следы. Он их нестерпимо хочет. И делает всё возможное, чтобы это произошло, потираясь о него и мученически выстанывая имя старшего, каждый раз, когда чувствует укус. — Твою мать, Джисон, — Минхо никто, чтобы ему отказывать. Пальцы впиваются в мягкость и сам старший стонет в голос, от того, как долго он хотел это сделать, от того как упругие, круглые ягодицы ощущаются в его руках; от того как член младшего упирается в его собственный и проезжается по нему расщелиной каждый раз, когда этот маленький чертёнок прокатывается на нём. До Минхо доходит одна простая истина, которая прошибает его таким импульсом удовольствия, что он отрывается от его шеи, где расцветают первые следы его творений. Он зарывается ладонью в волосы Хана и снова смотрит в любимые глаза, останавливая и заземляя, когда к нему вновь тянутся. Джисон наивно полагал, что это останется незамеченным, но Минхо здесь именно для этого; для того, чтобы замечать и идти на поводу у его желаний. — Малыш, тебе нравится это? — Джисон в секунду прекращает свои движения на бёдрах старшего и замирает, слыша явный акцент на последнем слове, — тебе нравится, что я зависим от тебя, да? Нравится, что я схожу с ума? Нравится, что ты — это всё, что мне необходимо? — Хан стонет, не успевая никак среагировать на колющую, открытую правду, он никогда не чувствовал себя желанным сильнее, чем сейчас, — Ты испытываешь так много от того, что я люблю тебя, правда? — Минхо никогда не думал, что признание выльется из него так просто, с ухмылкой на губах. Грудь вновь сжимается тисками, ноги будто загораются от беспощадного огня, что целует ступни и быстро добегает до низа живота, обжигая и сохраняясь там, медленно тлея. Любит. Смотрит новым, совсем умалишённым, обожающим взглядом и знает, как сильно это влияет на Джисона. Желает услышать это ещё тысячи раз. Тысячу тысяч раз. Его мужчина, а именно так теперь и необходимо сердцу Джисона называть Минхо, ждёт реакции, ответа на все озвученные с ухмылкой вопросы, сдерживая все движения, от чего вены на его руках топорщатся, вздуваются, вызывая в Джисоне очередной кульбит восхищения. — Нравится. Я люблю это. — Я отдам тебе всё, что ты хочешь. Я твой. Минхо ласково вплетает свои пальцы в правую ладонь младшего, когда он еле-еле касаясь, тянется к его скулам. Кожа мягкая наощупь, словно бархатная. Минхо — одно сплошное слишком. Такой неземной, смотрит в глаза, светя лучиками откуда-то изнутри, зажигая в Хане пламя и поддерживая уровень этого огня на максималках. Колоссальная, непомерная потребность, нужда внутри Джисона мешается с ванильной нежностью и его разрывает на части. Я твой. Возбуждение ещё более яростной волной прокатывается по нему. Джисон не думал, что нуждается в этом, не осознавал. Но сейчас хочет взять всё. — Я… — сглатывает, пытаясь собраться, но безуспешно, — я хочу всего, что ты можешь…хочешь мне дать. Я чувствую себя эгоистом, слепым идиотом, но я так сильно хочу тебя себе, прости меня, — последняя реплика получается почти слитной, но Минхо всё же разобрав все слова, счастливо улыбается. — Я у тебя есть, Хани-и. Тебе всегда нужно было только попросить, не нужно извиняться, — он нежно, будто немного сбавляя обороты, трётся носом о его нос, вдыхая, — Ты драгоценность, — Хан старается сжать ноги плотнее, но это нереально, пока он всё ещё сидит на старшем, — Я счастлив уже просто от того, что могу сказать тебе это. — Прекрати, хён, пожалуйста, — Джисон не знает, что с ним не так. Но слыша это от Минхо, он слишком сильно начинает трястись, член буквально пульсирует каждый раз, когда Минхо говорит ему, что он для него значит. А то как он говорит заставляет бельё буквально мокнуть под двумя слоями ткани. Минхо снова улыбается, немного склонив голову, и кладя ладонь на руку младшего, что всё ещё аккуратно держит его лицо. — Что прекратить? Любить тебя? — Минхо смеётся, чувствуя как Хан прижимается к нему сильнее, — прости, ничего не могу с собой поделать. — Со мной что-то не так, я не понимаю, — капризный тон доводит Минхо до похожего состояния. Они определенно друг друга стоят. — С тобой всё хорошо, — нагло улыбается, — Просто у кого-то оказывается кинк на похвалу и на открытое проявление любви, — Минхо целомудренно целует его зажмуренные веки, — мне нравится. — Оу…это нормально? — его опечаленный вид в сочетании с тем, что Минхо очень отчётливо чувствует его стояк немного расходятся по настроениям, но в этом весь Джисон. — Родной, да, это больше, чем просто нормально. Я люблю тебя, твоё тело, твоё лицо, твои загоны и каждый хнык, каждый каприз, — Минхо видит, как Джисон смотрит на него, шокировано хлопая глазами, — Я люблю каждую твою сторону. Об этой я не знал, но теперь её люблю особенно сильно, честно говоря. Никогда, слышишь меня? Никогда не думай, что в тебе есть что-то ненормальное, некрасивое. Это буквально оскорбляет меня. — Мне кажется, я сейчас кончу только от этого, — шепчет в губы растекшийся, как масло, Джисон и думает о том, как ответное признание вертится на языке, — или потеряю сознание. Нам нужна спальня?

***

Джисон, уткнувшийся губами в шею Минхо, пока его как принцессу несут в спальню, наслаждается тем, что беспокойная голова наконец пуста. В ней только обрывки фраз Минхо, от которых всё его тело горячими импульсами бьёт жадное, эгоистичное желание. Быть ближе, ни за что и никогда не отпускать этого человека. Он, как оказалось, потерял так много времени. Упускать его сейчас — окончательно признать себя полным идиотом. Минхо осторожно опускает его на пол и Джисон, чувствуя мягкий ковёр ступнями, выдыхает. Их лица снова непозволительно близко для того, чтобы не сомкнуть губы. Джисон не видит никаких блоков для того, чтобы этого не делать. Невесомо ведёт руками по чужим от запястий вверх, изучая, будто прикасается впервые. Плечи, обтянутые тонким слоем мягкой футболки, под пальцами ощущаются приятно, сила скрытая в них — восхищает. Минхо не движется, лишь дрожаще дышит, будто окунается в холодную воду. Джисон нежно касается его вкусных губ своими влажными и пытается не торопиться, запомнить, оставить печатью внутри. Плавно двигает губами, добавляя язык и пытаясь медленно углубить поцелуй. Минхо быстро надоедает медлительность, трепет внутри прекрасен, но он не может больше держать себя в руках, хватая младшего за талию и сталкивая их возбуждения, от этого становится невыносимо хорошо. Минхо стонет в горячий рот, впечатываясь сильнее, но у него беспощадно забирают это. Джисон убирает чужие руки под волнующийся взгляд старшего, отрываясь от его губ, и делает крошечный шажок назад. Чтобы наконец начать скидывать с себя вещи, хочет сделать это как можно быстрее, но видя какими глазами его буквально облизывают, замедляется. Да, он хочет покрасоваться. Хочет ещё раз услышать насколько он красивый, как сильно Минхо его хочет. Хочет быть лучшим в его глазах, хочет сам в это поверить. — Ты… — Минхо смотрит на гладкое, подтянутое тело Джисона, видит торчащие соски и думает о том, как же тяжело было Хану в этой тесной футболке. Его хочется облизать с головы до ног, пометить следами своих зубов, слышать как Джисон пищит от этого. Он такой красивый, Господи. Мини-стриптиз глазами в глаза продолжается будто в замедленной съёмке. За футболкой идут леггинсы и Джисон снимает их не так красиво, как возможно хотел, но справляется, пока до Минхо только доходит, что они планируют сделать, — Когда ты так на меня смотришь, снимая свои вещи, ты такой- — Какой? — Джисон приближается к нему вновь, перебивая и чувствуя внезапно бешенный прилив уверенности. Стаскивает с себя последний элемент одежды под судорожный полустон изо рта старшего, — Какой я, Минхо-хён? У Минхо зрачки расширяются, когда он во все глаза пялится на лицо Джисона, где всего на несколько мгновений проскочила довольная ухмылка. Так, а это уже интересно. Младший гладит своей рукой его шею, трепетно поглаживая вены. Если Минхо сейчас упадёт в обморок — вините в этом только внезапно осмелевшего Джисона. — Мой? — Минхо будто отдав всю свою смелость младшему, жмется, сжимая кулаки, но не прикасаясь. Он не помнит, когда его успели загипнотизировать, но не чувствует внутреннего сопротивления. — Мне очень нравится, как это звучит, — Хан шепчет, вновь трогая его пальцы и как ранее делал сам Минхо, ласково разворачивает ладони. Кладёт их себе на грудь, желая, чтобы эти ладони начали его изучать. — А что ещё тебе нравится, Хан-и? — кто Минхо, чтобы сопротивляться? Кожа плавится под его влажными, горячими пальцами. Минхо находит большим пальцем сосок младшего и водит по ореолу кругами, выбивая нежный выдох из младшего. — Ты, — член дергается, а из головки выступает предэякулят, — ты мне очень нравишься, Минхо-хён. Разденься, — приказы вообще не входили в планы Джисона, — пожалуйста. — Как скажешь, — Признание младшего парит внутри, взрывается кометами. Минхо срывает с себя вещи, не пытаясь соблазнить, но кажется всё равно соблазняет. Потому что он никогда не видел, чтобы Джисон так на него пялился. Когда боксеры летят на пол к остальной куче их вещей, вздыхается гораздо легче. Быть настолько сильно возбужденным причиняет боль, но Минхо не хочет, чтобы это когда либо заканчивалось. Он готов отдать своё тело в безвозмездное пользование, только пусть Джисон всегда на него так смотрит и выдыхает своё капризное «хён». Минхо разворачивает Джисона спиной и целует чуть ниже затылка, посылая удары тока по позвоночнику. Руки уже привычно ложатся на талию, предварительно пересчитав рёбра. Джисон качается чуть назад в его руках, желая наткнуться на его член, но Минхо медлит. Не знает, пытаясь лишний раз подразнить или просто боится кончить лишь от этого. Руки Минхо тянутся ниже, гладя маленький мягкий живот и улавливая ими глубокое дыхание младшего. — Что мне нужно сделать, чтобы ты коснулся меня по-настоящему, хён? — вновь этот капризный тон, будто Джисон знает, как сильно Минхо от него тащится, — ну, пожалу- Младший выкрикивает какое-то ругательство, когда руки всё же прикасаются к влажному члену и не торопясь, скользят вверх-вниз, медленно сжимают его. Звёзды перед глазами совсем не метафорические. Он всегда закатывал глаза от таких сравнений в яой-мангах, но сейчас признает, что был не прав. Он вновь пытается отклониться назад настолько, чтобы насладится тем, как член старшего горячо прокатится по его ягодицам, но его держат слишком крепко, не переставая целовать загривок и проходиться языком по шее. Джисон не знает было ли ему хотя бы в половину так же хорошо когда-нибудь. И что с ним, блять, будет, когда они зайдут ещё дальше? — Такой замечательный для меня, Хан-и, — губы не уставая терзают, получая слишком много от вкуса кожи и мурашек, что бегут каждый раз, когда он смыкает зубы, — мокрый, нуждающийся. Руки пропадают лишь на мгновение, за которое Джисон уже успевает по ним соскучиться, и давят на лопатки, заставляя шагнуть и растянуться на постели, где снова его окутывает любимый запах. Минхо видит, как Джисон неосознанно зарывается в покрывало, будто по привычке и его сердце стучит отчётливее. Джисон выгибается со скулящим звуком, когда Минхо отправляется за ним, наконец прижимаясь всем телом, и проезжаясь по расщелине не менее влажным членом. Размер Минхо не пугает, хоть и гораздо толще и длиннее собственного, Джисон готов на всё, чтобы сесть на него и больше не вставать, мучая и себя, и старшего. — Я зависим от твоего запаха, — Джисон признается вслух в том, что всегда знал, но не придавал должного значения, — пожалуйста, Минхо-хён, ты мне нужен. Минхо больше не дразнит, тянется к коробке под кроватью и выбирает смазку без запаха. Его мальчику нравится запах его тела, он будет пользоваться только этим. Джисон лежит плашмя на его кровати, панически сильно обнимая подушку, Минхо двигает чуть выше его правую ногу, желая раскрыть. Он внезапно понимает, что тело Джисона буквально пластилин. Настолько доверчивый, послушный и совсем немного хитрый, потому что знает, что получит всё, чего бы не захотел. Старший гладит его от загривка до упругих ягодиц, впиваясь пальцами и сдвигая чуть в сторону. Подушечки пальцев буквально проваливаются. Эта задница всегда была самой лучшей. Джисон не может ничего сделать для того, чтобы эти маленькие жалкие звуки не срывались с языка. Рук Минхо так много, но так мало. Ему нужно больше, ещё больше. Но молить почему-то не получается, хочется дождаться следующего шага. Его зад будто больше не принадлежит ему, потому что Джисон никак иначе не может оправдать небольшие покачивающие движения своих бёдер навстречу пылающим ладоням. Виляет. Он виляет задницей перед Минхо. — О, это так мило, Джисон-и, — Минхо тихо смеется, — потерпи. Ты же самый хороший, правда? Ты же справишься? Чёрт. Джисон убьёт его, как только кончит. Эрекция такая мощная, что скоро пробурит дыру в одеяле. Джисон плаксиво выкрикивает согласие, когда большой палец Минхо сухо проходится по его сжатой дырочке. Невыносимо. Минхо надавливает, испытывая мазохистское чувство восхищения, когда его палец встречают напряженные стенки. Он входит всего на миллиметр прежде чем выйти и сжать ягодицу под писк где-то сверху. Колени на которых он стоит позади младшего немного трясутся, но он склоняется вниз лицом, не обращая на это внимания. Разжигает поцелуями по внутренней стороне бёдер внутри себя дичайшее пламя. Ему хочется растянуть эту прелюдию на вечность, но его дергающийся член протестует. Поэтому укусив и оставив краснеющий засос в выемке бедра, переходящей в пах, поднимается выше и дарит несколько влажных поцелуев ягодицам. Интересно, а если дразнить Джисона только языком, не применяя пальцы, он будет визгливо, смущённо дёргаться и просить прекратить или рассыплется оргазмом прежде, чем до него дойдёт? Минхо проверит. — Что ты… Минхо! — вежливые обращения вылетают из головы, когда горячий язык липко проводит первый круг вокруг колечка мышц, несравнимо ни с чем, мало, — аг-х, ещё, пожалуйста. Он пытался быть медленным и терпеливым, но его слишком сильно торопят эти просящие мольбы, поэтому Минхо быстро проникает кончиком языка внутрь, выдыхая рык, сам того не осознавая. Чувствует себя неотесанным животным. Вибрация от его рычащих звуков проходит током по ягодицам младшего и он сжимает язык внутри. Предэякулят мочит постельное бельё и Хан сам, будто в бреду, покачивается на языке, потираясь. Несравнимо, горячо, липко и грязно. К нему никогда так голодно, с такой неистовой жадностью не присасывались. Никто не делал ничего даже близко подобного. Извращенные мысли клубами дыма в пустой голове проносятся одна за одной. — Такой сексуальный, Сони. Такой красивый, — задница в его руках следует за его лицом каждый раз, когда он немного отклоняется назад и Минхо не видел ничего прекраснее этого. Ему нравится как на каждое произнесенное нежное слово член Хан-и выделяет смазку, буквально течёт, будто они попали в альтернативную вселенную с омегаверс-концепцией, и не нужно спрашивать Минхо, откуда у него такие познания. — Для тебя, — Джисон напрашивается на более сильное сжатие ягодиц в чужих пальцах, он хочет чтобы его шлепнули, сделали немного больно. Но просить об этом так волнительно, что он молчит. Минхо нежно проводит языком по всей расщелине до поджавшихся яиц, и оставляя трепетный чмок под мошонкой, поднимается. Смазка на пальцах течёт, немного согреваясь. Минхо видит, как Джисон поворачивает голову в его сторону и смотря на него пьяными глазами, несколько раз кивает на немой вопрос о готовности. Стенки дырочки с жадностью всасывают в себя первый палец и младший перестаёт дёргаться, будто только это и было нужно. Минхо аккуратными движениями, не переставая бормотать глупости, растягивает его для себя, быстро добавляя второй и видя как легко ему поддаются. Охренеть. Скажите это Минхо ещё сегодня утром и он рассмеется вам в лицо. Когда ко второму пальцу добавляется третий, Джисон вздрагивает, небольшая боль от натяжения стреляет в поясницу, но он всё равно поддается назад, желая насадится полностью. У него давно ничего не было, даже желания поиграть с самим собой не возникало. Возможно ещё поэтому его так таращит от каждого движения и буквально подкидывает чуть вверх по кровати, когда Минхо находит комочек простаты. Током выстреливает прямо в головку члена, что Минхо достает из-под него, и еле касаясь ласкает. Невозможно. Собственный член просит внимания, когда Минхо завороженно смотрит как перед ним раскрывается задница младшего. Красная, почти бордовая головка члена младшего сочится в его правую руку и он всё же не выдержав, вынимает пальцы из дырочки, зарывая в расщелину свой член. Липкий след остаётся подтверждением сильному желанию и долгой выдержке. Он кончит, как только ему позволят войти. — С-сони, я больше не могу. Как ты хочешь? — Я хочу, чтобы ты смотрел. — Он мог сказать иначе. Мог сказать, что хочет видеть Минхо своими глазами, поглощая каждый стон, каждое вздрагивание, но это было бы не совсем честно. Больше всего, помимо нестерпимого желания насадиться, он эгоистично желает, чтобы на него пялились. Голодно разглядывали то, как он плавится под чужим напором. Трахали не только членом, но и глазами. Так, как может только Минхо, — а чего хочешь ты? — Хочу чувствовать только тебя. Я чист, — Джисон сразу понимает о чём речь и даже секунды не размышляет, сразу говоря твёрдое «я тоже». Старший резко переворачивает его, хватая за ноги и целуя ступни, от чего младший дёргается, непреднамеренно хрипя. Кажется найден очередной фетиш. Ноги торопливо прижимают Минхо к себе и от соприкосновения тел всё замирает. Это сейчас произойдет. Минхо присасывается к соску, стоя в планке над Джисоном, пока младший тянется к его члену и собственнически сжимает под закатывание глаз и громкий стон. Его вес в ладони Джисона ощущается до одури правильно. Он самостоятельно прижимает член к своей заднице, двигаясь чуть выше по постели. — Пожалуйста, родной, — обращение, что недавно впилось в подкорку младшему, так легко слетает из его рта, что он невольно улыбается. Ему нравится это произносить. Минхо жмурится от силы чувств, что в нём расцветает. Комок в горле проявляется неосознанно, но сейчас не время сентиментальничать. Если он сейчас не трахнет младшего, то будет растерзан. Поэтому приклеивается к его губам в требовательном поцелуе и наконец входит в него, чувствуя давление, тугость. Джисон кричит и опять, не смотря на боль от сильного растяжения, насаживается плотнее, движется как только может быстро, он хочет взять всё до конца. — Ох, малыш, не торопись, — Минхо успокаивающе трогает губами его лоб, переносицу и возвращается к губам, медленно входя до конца, — ты хорошо справляешься. Давай немного дадим твоему телу привыкнуть, хорошо? Не хорошо. Замечательно. Джисон буквально распят, всё внутри него сосредотачивается на этом ощущении наполненности, принадлежности. Нет ничего лучше этого, он никогда не мог представить, что Минхо может быть таким для него. Что Джисон может быть таким в ответ. Это так много для его сердца, что слёзы опять грозятся пролиться. Ему плевать, Джисону нужно движение, нужно чтобы хён перестал держать себя в здравом уме, нужно чтобы показал ему, как он желанен. Ему нужно убедиться, растечься под ним, остаться там навсегда. Заставить Минхо молить, молить самому. — Хён, двигайся…ах-а…сейчас же двигайся, — теперь это и в правду приказ. Минхо цепляет зубами его нижнюю, когда выходит на половину и врезается с большей силой, подкидывая Джисона. Толчки набирают более быстрый оборот, вместе с тем, как мозг Минхо отключается. Больше никаких ужимок, силы выдержки и войны с собственными желаниями. Он наконец поддается и берёт то, что ему так активно дают. Младший не зажимается, лишь стискивает его каждый раз сильнее и внутри, и снаружи. Цепляется руками в грудь, кусает плечи, практически ревёт на одной ноте, когда член пропадет внутри него ещё глубже. Минхо немного меняет угол проникновения, в попытках найти ту самую точку и с третьего раза кажется находит. — Да-а, вот тут, не останавливайся, скажи что-нибудь… — Джисон не осознает того, что орёт это вслух, — скажи мне, Минхо, пожалуйста. — Твоё тело создано для этого, Джисон, — Минхо, откидывает пряди волос с головы, потакая каждой прихоти, и погружает пальцы в рот младшего под его мычание, — создано для того, чтобы его восхваляли, любили. Чтобы Я его любил. Кивки головы сопровождаются несильными укусами в пальцы, что медленно входят и выходят из его рта, нежно трахая, совсем не так как сейчас насилуют его задницу. Слюна стекает по подбородку и Минхо грязно, извращенно таращится на эту картину, ещё больше ускоряясь и врезаясь бёдрами в чужие с каким-то неистовым, грубым рвением. Ловит дорожки слюны языком и слушает этот потрясающий скулёж, когда присасывается к его шее. — Я был таким кретином, когда доверял всем этим уёбкам свою работу, — теперь точно можно сказать, что Минхо вырыкивает эти реплики хриплым, почти злым голосом, — прости меня, малыш. Я покажу тебе какого отношения ты достоин. Слишком. Слишком много. Мокрые от слюны Джисона пальцы смыкаются на горле, не сжимая, но хватая уверенно, фиксируя, чтобы немного замедлить движения, но входя теперь немыслимо глубоко и каждый раз ударяясь прямо в простату. Джисон дёргается и громко кричит. Его голос почти сорван и Минхо заранее извиняется за это пылким поцелуем в открытый рот. Язык Джисона переплетается с чужим, всасывая в себя, желая то ли оторвать, то ли самому отдать себя без остатка. Член, оставшийся без прикосновений начинает скользить по прессу Минхо, когда его тело буквально придавливает Джисона к кровати. Внушительный вес ощущается так приятно, что Джисон понимает — он в секунде от того, чтобы кончить. — Шлёпни, сожми сильнее, сделай что-нибудь, — стеснение машет Джисону ручкой, оставляя его в руках похоти. — Мг-х, — Минхо сжимает его горло, как ему велят и шлепая ягодицу Джисона, чувствует, как кожа ладони горит от этого. Минхо тяжело вдыхает кислород и его прошибает мурашками от капелек пота, стекающих по его спине. В голове только животные, вырванные из контекста фразы. Моё, моё, моё. Не отдам. Член пульсирует внутри Джисона и Минхо делает несколько быстрых и особенно зверских толчков бёдрами, прежде чем младший обильно кончает без рук, изгибая своё тело слишком сильно, с хрустом позвоночника. Сперма липкими, кипяточными потоками выливается на их животы и Минхо улыбается, глядя на конвульсии этого красивого тела. Ему нужно совсем немного, чтобы догнать и зарывшись в него глубоко, наконец успокоиться. Но он останавливается, держась только из садистского удовольствия продлить стимуляцию оргазма младшего, потираясь о его комочек нервов. Собственный оргазм маячит перед глазами, яркой вспышкой всего того напряжения с тех пор, как он усадил на свои колени Джисона. Он не знает позволено ли ему кончить внутрь, но от чего-то кажется, что плачущий от накрывшего его удовольствия Джисон, не будет против. Или? — Хён, а можно… — он пытается подобрать слова, глядя на него своими огромными чёрными бусинами и его член всё ещё дрожит, маленькое тело мокрое от пота и спермы и Минхо сделал это с ним сам. — Тебе всё можно, Хан-и, — он всё ещё замерев, не движется, когда Джисон, изламывая свои брови, ловко выскальзывает из-под него и валит на спину. Джисон не знает откуда в нём есть силы, но после того, что с ним сделал Минхо, он просто не может не попытаться подарить хотя бы половину такого же сумасшедшего удовольствия. Он хочет снова оседлать его, потому что член практически не опустился с тех пор как он кончил. Но чувствительность слишком высока, поэтому он позволит случится чему-то более смущающему. Кожа щёк горит красным, когда он садится на колени перед разведенными ногами Минхо, и склоняется к блестящему члену с высунутым языком. Глаза в глаза. — Трахни его хён, этот рот твой, — кажется он улыбнулся перед тем, как медленно вобрать головку и простонать с набитым ртом. Глаза немного закатываются и Джисон чувствует себя грязным не только физически, есть что-то в том, чтобы на мгновение почувствовать себя порно-звездой. — Б-боже, Джисон, что ты со мной делаешь? — Минхо вплетает руку в чёрные, влажные пряди и качаясь, вбивается глубже, — я слишком близко, Сони. Джисон со слезящимися глазами принимает этот потрясающий, горячий, мокрый и пульсирующий член глубже, немного жалея, что не сделал этого с самого начала. Вакуум едва ли получается из-за скорости неглубоких толчков, но кажется Минхо и так всего с головой хватает. Он скуля, погружается особенно глубоко и выйдя, проводит вверх-вниз всего один раз, прежде чем горячие струи спермы стреляют младшему в рот. Джисон жалобно стонет, пытаясь собрать все остатки с красной, чувствительной головки и жадно облизывает губы, не понимая откуда взялась эта безумная тяга. Минхо молниеносно поднимается и тянет его за талию к себе, врываясь языком в его рот, наполненный собственной спермой. Они два поехавших друг по другу извращенца, но им так сильно плевать на это, что аж стыдно. Губы, что набросились друг на друга так неистово, немного замедляются со временем, когда в их ртах больше ничего не остается. Джисон отрывается первым и смотрит с таким трепетом в глазах, с таким благоговением и нежностью, что Минхо просто сжимает его сильнее, обнимая и затаскивая его чувствительное, грязное тело на себя. Следы их безумия мажутся по простыням и их коже, но Минхо выдыхает неровно и думает только о том, что на нём сейчас лежит разморенный оргазмом самый любимый человек, и счастье это не сравниться больше ни с чем. — Ты маленький извращенец, Сони, — Минхо посмеивается над тем, что младший в смущении кусает его ключицу. — Я?! Это ты полез ко мне целоваться сразу после того, как кончил в мой рот, — делать это и говорить об этом — вообще не одно и тоже, но красные щёки не перекрывают улыбки, — но вообще…ты довольно подробно мне всё показал. Спасибо. Минхо хмурится и поднимает одну бровь, немного смещаясь и глядя в чужие глаза с хитринкой. — Что показал? Джисон смеётся. — Хён, тебе оргазм память отшиб? — весело проговаривает Джисон, приподнимаясь на слабых руках и склоняясь над Минхо, — ты забыл с чего всё началось? Минхо смотрит на него и наконец осознает о чём речь. Смотришь, но не видишь. Я покажу. И так далее по списку всего того, что он наговорил. Стеснение с довольно сильным опозданием врывается розовыми щеками и отводом глаз. Ну, может он немного перестарался. С кем не бывает, подумаешь. Но сработало же? — И что ты понял, малыш? — старший склоняет немного голову, робко улыбаясь и рассматривая багровеющие следы на чужой шее. — Что…что ты считаешь меня красивым, хён. — Минхо не нравится этот ответ, Джисон понимает это по сжавшейся руке на своей заднице, — что я красивый, желанный и… — руки обнимают лицо Минхо, когда Джисон со всем трепетом выдыхает в чужие губы, — и что ты любишь меня. — Правильно. Джисон немного загоняется спустя несколько ленивых поцелуев и того, как Минхо обтирает их своей футболкой. Они ныряют под одеяло, предварительно открыв окно на проветривание. Сил на душ нет. Джисон делится с ним всеми своими мыслями, что крутились в его голове до сегодняшнего вечера. Рассказывает как боялся этих новых реакций на старшего и как сильно хотел его прикосновений. Говорит как на духу о том, что слишком счастлив сейчас, но его беспокоит, что ответное признание не было пока им озвучено. Минхо не обижается. — Джисон, мне не нужны признания. Я всё вижу. И повторю ещё раз для закрепления: я буду рядом, как и раньше, пока ты этого хочешь, — он обнимает его крепко своими голыми, красивыми руками и тянет его ближе, чтобы между его грудью и спиной младшего не было ни миллиметра, — а как ты это назовёшь в своей голове и сколько ты мне позволишь — решать только тебе. Я согласен на всё. — Я не хочу, как раньше, — требовательно проговаривает Джисон и чувствует, как его загривка касается аккуратный поцелуй, — я не отказываюсь от своих слов. Я хочу тебя себе. Полностью. — Значит, так и будет.