Gnawing bones

Внутри клуба стоял влажный воздух, насыщенный потом, кровью и дымом дешёвых сигарет. Гул толпы был как пульс — рваный и требовательный. Внизу, на арене, кто-то вновь оглушительно рухнул на пол под громогласный рёв зрителей. Бой подходил к концу и, судя по реакциям зала, публика получила своё желанное, долгожданное зрелище.   Но Чонгука это не волновало.   Он сидел в своём кабинете на втором этаже клуба, залитом тусклым светом настольной лампы. Янтарный виски плавно колыхался в его бокале, но он не делал даже глотка. Чон опёрся локтями о стол и смотрел в пустоту. Город за окном мерцал огнями, казавшимися бесконечно далекими и несущественными.   Мысли возвращались к одному. «Пятнышко...»   Это прозвище уже намертво закрепилось за ним в голове. Мягкий, невыносимо упрямый и отчаянно серьезный Ким Тэхен— он словно был создан для того, чтобы существовать где-то на грани между светом и тенью. Чонгук не понимал, что конкретно влечёт его интерес к этому человеку. Но что-то было.   Может, это желание сломать его? Чон Чонгук никогда не был из тех, кто оставлял вещи или людей недоделанными.  Он любил видеть результат — будь то победа на арене или разрушение чужой уверенности. А Тэхен... Тэхен с его зажатой осанкой, но железным взглядом, казался противоречивой задачей, которую хотелось решить.   Мужчина жаждал увидеть, как эта мнимая серьезность спадает с лица журналиста. Как уверенность даёт трещину и рассыпается на тысячи осколков. Как «пятнышко» перестаёт быть таким чистым. Как, смешиваясь с черным,оно темнеет,теряет свой цвет.Поглощается,становится чем-то другим — чем-то, принадлежащим ему.   Он усмехнулся своим мыслям и все же сделал глоток виски.   В этот момент дверь кабинета открылась без стука: Мин Юнги вошёл неспешно, как всегда — вальяжно, но с напряжением готовящегося к нападению зверя, которое невозможно было не почувствовать. Чёрный пиджак сидел на нём идеально.Лицо оставалось бесстрастным и отчужденным, но в блеклом освещении лампы казалось ещё более бледным, безжизненным, а шрам,проходящий через правый глаз, казался ещё более заметным и протяжным. — Ты пропустил ужин с «Отцом», — Сказал Юнги, садясь на стул напротив.  Он бесцеремонно взял бокал с коньяком, который принадлежал, так-то, Чонгуку, и сделал большой глоток. — Знаю, — Коротко ответил Чонгук, не отрывая взгляда от бокала– Сам разберусь. — Где ты был? — Юнги потянулся в карман за сигаретой, но не закурил. — Уверен, что занимался чем-то крайне важным.   — Вполне— усмехнулся Чонгук. Он надеялся, что Мин уловит напряжение между ними и перестанет испытывать его терпение. Но, кажется,зря. — Это касается того парнишки?   Чонгук замер. Линия его челюсти напряглась.   — Что ты сказал?   — Все знают, что ты встречался с каким-то журналистом, — продолжил Юнги, пожав плечами и издевательски улыбаясь, крутя в одной руке сигарету,второй пытаясь найти в карманах строгих штанов зажигалку. — Ты ведь понимаешь, что это не та игра, Чонгук. Если «Отец» узнает...   — Не помню,чтобы спрашивал твоего мнения. Юнги прыснул и закинул ноги на стол, лениво выудив зажигалку. Пламя вспыхивало и тут же гасло, отбрасывая на его лицо рваные тени.  Он наблюдал за Чонгуком с выражением хищного интереса: Таким же, с каким он привык следить за падением чужих «империй». — Так что, Цербер, — его голос был ленивым, но с подтекстом, как яд, скрытый в бокале дорогого вина. — Ты ещё не рассказал мне, чем же тебя зацепил этот мальчишка. Чонгук сидел в кресле напротив, заложив руки за голову и демонстративно не смотря на него. — Не начинай, — сухо бросил он. — Да ладно тебе, неужели даже мне не можешь признаться? — Юнги ухмыльнулся, склонив голову набок. — Ты так с ним носишься… Ты же вроде терпеть не мог журналистов,мм? Или это «особенный случай»? Чонгук скользнул по нему пустым взглядом. — Юнги. — Ой, только не это. — Он закатил глаза, продолжая ухмыляться. — Я просто пытаюсь понять, что особенного в этом твоём журналисте . Почему он ещё дышит? Ведь ты обычно не оставляешь таких свидетелей. Чонгук молчал, скрестив руки на груди. — Хочешь сказать, он не имеет для тебя значения? — Мин, казалось, совершенно не обращал внимания на напряжение в позе Чонгука, и болтал без умолку. Он щёлкнул зажигалкой, и в отблеске огня его глаза казались ещё более насмешливыми. — Тогда почему мне говорят,что ты строишь планы на следующую встречу, а? Ты ведь давно мог избавиться от него, но вместо этого... — Завали. — Голос Чонгука звучал ровно, но в этой ровности было нечто угрожающее. Юнги приподнял бровь, как будто только сильнее заинтересовался. — Или всё же имеет? –Закрой свой поганый рот,Мин Юнги. Голос Чонгука был ледяным. В комнате повисла глухая тишина. Юнги замер, сигарета повисла в его пальцах.   Они с минуту сидели так, смотря друг другу в глаза и не говоря ни слова. — Напоминаю, у тебя нет надо мной никакой власти, а здесь ты никто, — тихо, но угрожающе сказал Чонгук. — Я не обязан объясняться перед тобой.   Юнги прищурился, но промолчал.   — Журналист — это моя игра, — Добавил Чонгук, поднимаясь с кресла. — И ты будешь держаться от этого подальше, как и твои шавки. Понял?   Юнги выдохнул дым и медленно кивнул.   — Как скажешь, господин Чон.  –Проваливай. –Хорошо, хорошо. Но знай, мы с этим ещё не закончили– Он выдохнул клубок дыма прямо в лицо Чону, и ,когда получил в ответ убийственный взгляд, поспешил удалиться. Когда тот вышел, Чонгук остался один. Он подошёл к балкону, распахнул двери и вдохнул прохладный ночной воздух.   Его мысли снова вернулись к Тэхену. Этот журналист с дурацкой серьёзностью и полными праведного возмущения глазами был расплывающейся гематомой на коже, которая начинала неприятно пульсировать при каждом контакте с ней.  Чонгук привык к контролю, но он выбивался из этого сценария. И это раздражало.   Но вместе с раздражением приходил азарт.   Теперь это стало для него чем-то личным. Чонгук не собирался отпускать такой «цветок» из своих когтей.

***

Вечер медленно опускался на город, заливая улицы густым оранжевым светом: люди спешили домой, машины сновали по дорогам, неоновые вывески начинали зажигаться одна за другой. Мир двигался своим чередом, но для Чонгука этот вечер обещал быть интересным. Сидя в глубине чёрного внедорожника, он изучал планшет с отчётами. Отчётами о Тэхене.  «Младшие сыны» сделали свою работу: они раздобыли всё, что можно было найти о журналисте. Семья, образование, первые работы, статьи, которые принесли ему успех, — вся его жизнь теперь лежала перед Чонгуком в виде сухих фактов и дат. Но это было не то, что его интересовало.  Его фотография смотрела с экрана: серьёзное лицо, чуть прищуренные глаза, лёгкая тень усталости под ними. Казалось, что этот взгляд привык сталкиваться с истинами, от которых другие отворачиваются.   Чонгук медленно пролистывал страницы — детство в небольшом городке, университетская жизнь, первые статьи. Его пальцы на миг задержались на снимке, где Тэхен, ещё совсем молодой, принимал какую-то журналистскую награду. Ослепительная улыбка на лице, светлая рубашка. Чонгук нахмурился.   Гораздо интереснее были последние несколько лет: материалы о коррупции, разоблачительные статьи о спортсменах и спортивных деятелях . И вот теперь — его странное и рискованное желание взять интервью у «Цербера».   Чонгук хмыкнул.   — Слишком чистый, чтобы выжить в этом мире. — Пробормотал он себе под нос.   Водитель, сидящий впереди, бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида.   — Что-то сказали, господин Чон?   — Когда следующий интересный бой? — спросил мужчина, проигнорировав его вопрос.   — Через неделю,Господин. Дохва и Конмин— главный бой вечера. Чонгук довольно кивнул. Очередной бой.  Они не сильно различались между собой: Были более цивилизованные, с какими-никакими правилами и судьями, но такие представления ,конечно, привлекали меньше внимания– в основном посетителями были заядлые лудоманы или бывшие бойцы.  А были те, которые привлекали внимание самой не толерантной к правилам верхушки– бои без правил были сердцем Кассиопеи, их главной звездой, пусть и сияющей кроваво-красным. Здесь– криминальные авторитеты, бизнесмены, суровые господа и дамы, не жалеющие денег на ставки и не жалеющие денег на упоительное зрелище, зверобой воплоти. Такое «месиво» часто заканчивалось фатальным исходом, в лучшем случае – многочисленными травмами, в худшем– кончиной. Но так же только интереснее,правда? Чонгук жил этим. В мире около 2700 языков, но ни один из них не был ему ближе, чем язык силы. Не было ничего понятнее и проще, чем бой, в котором ты либо побеждаешь сейчас,либо больше никогда. Но теперь ему хотелось большего, чем зрелище . Он снова посмотрел на планшет. В голове вспыхнула идея — безумная, но захватывающая. Она загорелась маленькой искрой, и Чон позволил ей разгореться,заполняя мысли своим пламенем. Он быстро провел пальцем по экрану и отправил сообщение своему человеку:  

«Отправьте Ким Тэхену приглашение в вип-ложе на предстоящий бой. Я хочу,чтобы он посмотрел.»

Он убрал планшет и откинулся на спинку сидения, погружаясь в свои мысли. 

***

Чонгук закрыл глаза, откинувшись на подушку. Тьма окутала его, как тёплое покрывало, но не принесла покоя. Перед мысленным взором вставали образы: кровь, хруст ломающихся костей и запах страха, медленно пропитывающий собой стены. Там люди гибли за чужие ставки, за чужое развлечение. Там жизнь не стоила ничего.   и на это Чонгук пригласил его.   Зачем?   Лёжа в темноте, он глядел в потолок, но видел перед собой не серую бетонную поверхность. Он видел перед собой другие очертания — настороженные глаза с золотыми искрами, вылепленный в резких линиях профиль, губы, сжатые упрямой полоской.   Как отреагирует Тэхен?   Сможет ли смотреть на кровь? Не отвернется ли? Не испугается ли?   Чонгук хмуро сощурился. Эти мысли раздражали. Он не должен был об этом думать. Не должен был беспокоиться о том, как кто-то воспримет жестокую правду, которой он жил с самого детства. Ему не должно было быть до этого дела.   Но было.   Это злило.   Он закрыл глаза, но тьма под веками только сгущала образы. Он видел перед собой картину,как Ким стоит среди толпы. Видел, как вспыхивают эти золотые искры в глазах, отражая жестокость арены. Видел, как тот отводит взгляд… или не отводит.   Если он не отвернется...   Чонгук напрягся, застыв среди складок холодных простыней, как в капкане. Внезапно всё это начало казаться неправильным. Глупым. Опасным.   Он не должен был звать его. Не должен был вообще позволять этому глупому журналисту так близко приближаться к этой тьме.  К его тьме. Но он уже позвал. Назад дороги не было.   Он привёл его в свою жизнь, в эти грязные переулки и мрачные залы, где закон — это кулак сильнейшего. И теперь хотел увидеть, как тот будет выкручиваться, как будет смотреть, как будет молчать, стиснув зубы. Хотел увидеть, насколько глубоко в нём сидит страх, насколько хрупка его гордость.   Захочет ли Тэхен смотреть?   Этот вопрос грыз изнутри. Чонгук сжал зубы, поворачиваясь на бок. Глупый вопрос. Тэхен сделает свой выбор. Пусть приходит или не приходит. Пусть смотрит или отворачивается. Не имеет значения.   Но почему тогда он снова и снова возвращается к этим мыслям?   Почему в эту ночь он ловит себя на том, что снова прокручивает в голове тот момент, когда взгляд Тэхена впервые скользнул по его силуэту в клубе? Почему пытается вспомнить, дрогнули ли его пальцы, когда он протянул руку к бокалу в ресторане?   Чонгук резко выдохнул, будто пытаясь выдохнуть вместе с воздухом всю эту назойливую сумятицу мыслей. Чушь. Глупость.   Его не должно было это волновать.   В «Кассиопее» не было места слабости. Он сам слишком долго учился этому правилу. Учился не зажмуривать глаза, когда кровь брызгала на лицо. Учился сдерживать дрожь, когда слышал треск чужих костей. Учился смотреть на смерть так, словно это не имело никакого значения.   Если Тэхен не сможет...   Чонгук сжал пальцы в кулак, до хруста в суставах.   Если не сможет — это только подтвердит, что ему не место в этом мире.   Если отвернётся — он прав. Если уйдёт — он прав.   Но если останется...   Чонгук снова увидел перед собой это упрямое выражение, блеск вызова в глазах, нервное поджатие губ. Тэхен бы остался. Просто чтобы доказать, что может.   И почему-то это не давало покоя.   Сколько раз он видел, как кто-то пытался быть храбрее, чем есть на самом деле? Сколько раз видел, как эти «храбрецы» ломались на арене, рвались на куски в когтях настоящих чудовищ?   Он зажмурил глаза, силясь прогнать этот образ. Всё это — глупость. Лишнее. Он сам знал правила. Никто здесь не выживает, если не умеет быть хищником. Никто не остаётся в этом мире, если не готов смотреть в лицо смерти.   Чонгук не будет драться. В этот раз он займёт место наверху, в тени, в ложе, где за поединками наблюдали самые опасные хищники. Это место было привычным и отчужденным,знакомым и родным до фантомной боли в костяшках. Чонгук не будет драться,нет. Но его ждет другой бой. В этот раз рядом с ним будет кто-то ещё.   — Пятнышко... — Прошептал он в темноту, едва слышно. Имя сорвалось с губ прежде, чем он успел себя остановить.   Чонгук вздрогнул, отгоняя слабость. Он — Цербер. Ему плевать, кто уйдёт, а кто останется. Так было всегда. Так и будет.   Но почему-то мысль о том, что Тэхен уйдёт, оставила после себя горькое послевкусие.   Он сжал зубы, переворачиваясь на другую сторону кровати. Внутри всё сжималось от липкой тревоги, от ощущения надвигающейся неизбежности.   Если Тэхен испугается — он прав. Если отвернётся — он прав.   Но все мысли упорно возвращались к одному: как отреагирует Тэхен?   Чонгук сжал одеяло в кулаке, словно это могло вырвать из его головы этот вопрос.   Он не знал ответа.   Впервые за долгое время Чон Чонгук испытывал чувство, чуждое и непривычное, едкое и надоедливое. Взволнованность.