Ветры перемен пахнут кровью.

Ещё утром Дазай недовольно вырубил будильник, звеневший над ухом, и отложил телефон подальше, укладываясь спать поудобнее: лень ему вставать сегодня. Так хреново в последнее время, на самом деле, вроде ложится рано, на работе не устаёт, не просыпается по ночам, как было раньше, а организм отдохнувшим себя вообще не чувствовал. Валяться как амёба – единственное, чем сердце горело. И ведь казалось бы, какие могут быть причины? Копаться в себе с этим вопросом Осаму не хотел, прекрасно зная ответ на подсознательном уровне. Конечно, с такими успехами в университете лёгкой и сладкой жизни не жди, это ведь не школа, где главная задача – выпуститься, а на остальное, откровенно говоря, всем всё равно. Однако, студент пока не намерен заглядывать в будущее: прекрасный импровизатор, справиться как-нибудь, но потом. «А сейчас спа-» Планы свинтить с сегодняшних пар провалились крахом благодаря телефонному звонку, который принёс с собой радостную новость: жалобу Дазая насчёт факультета наконец начали рассматривать, уже завтра сможет зажить счастливо; извинились, спасибо и на этом. Шатен, взглянув на часы, понял, что успевает на вторую пару, поэтому шустро переодевается, хватает рюкзак и бежит в универ.

***

Конечно же не обошлось без вопросов, где Дазай и почему он, как обычно, не прилип к персоне Достоевского от милого дружка, а также комментариев о его не самом бодром виде. Федя, собственно, не пытается увернуться от потока вопросов, отвечает сперва насчёт сожителя, мол, тот просто решил наверное проебать все пары, затем и о себе, упоминая в своей лжи работу над романом. Эйс настолько проникся его проблемой, что предложил купить ему кофе, на что брюнет отказался, аргументируя это тем, что и сам может потратиться. О Боже, да конечно то предложение было неискренним, блондину просто нравится напоминать всем о своей платежеспособности в любой момент. Перед первой парой студент всё-таки купил себе в автомате эспрессо. То еще дерьмище этот автомат, но выбирать не приходится. За пару его видок заметно улучшается. Единственное, резинку в общаге забыл, теперь волосы в глаза лезут. Придется потерпеть две пары до большой перемены.   Или не придётся. Во вторую встречу Эйс подмечает, что выглядит Федя чуть лучше, теперь и не скажешь, что он ночь не спал, правда вялость и заторможенность до сих пор присутствовали в его поведении. А затем диалог перетекает в... другое русло.   – Кстати не зря он сегодня не пришел. Прикинь, уже как чувствует, когда и где поджидают неприятности, – И хохочет. Фёдор недоумевает, спрашивает, что именно тот имеет ввиду, на что Эйс отвечает весьма... "откровенно", – Да я одному из ваших преподов донёс инфу кое-какую... Не пойми неправильно, я беспокоюсь о твоём парне, может, педагогический состав сможет на него... повлиять? Улыбка Портгаса самая омерзительная, какую когда-либо видел Достоевский. Хочется отвернуться, закрыть глаза, или ладонями прикрыть чужой рот, может, даже выбить зубы, чтобы больше неповадно было улыбаться, да только бесполезно. Он при деньгах, новые зубы сделает. – Спасибо, ты очень выручаешь. Думаю, ему действительно пора бы что-то с этим сделать, – Приходится подыгрывать, потому что на руках у Феди ровно ничего, чтобы поставить ультиматум. Но раз Эйс решил действовать напролом, то и ему не стоит нянчиться с ним. Блондин вдруг поднимает брови в удивлении, затем прыскает в кулак, говоря о том, что этот придурок всё-таки пришел. Парень подоспел как раз к перемене после первой пары, идёт не спеша, сцепив руки в замочек за головой. Интересно, а как много он уже пропустил, пока с айтишниками тусовался? Программу-то догонит, за этот фактор можно не переживать. Снова придётся вливаться в коллектив и параллельно этому искать кого-то, к кому есть возможность прилипнуть, как к Достоевскому, и все пять курсов ходить рядышком, действуя на нервы. А к Фёдору Осаму привык, посему так резко уходить туда, где с самого начала должен был находиться, даже жалко становится. Студент непроизвольно слабо улыбается, представляя, с каким облегчением выдохнет сожитель, когда узнает. От мыслей отвлекает преподаватель, подошедший с больно серьёзной, хмурой физиономией. Дазай непонятливо пялиться, но вопрос о бинтах, на которые ранее никто не обращал внимание из педагогического состава, сильно смутил. – Дазай, мне тут сказали, что ты страдаешь от мазохизма и самоповреждения. Не объяснишь, для чего обматываешься каждый день? «Ха-ха, что блять. Какой ещё, простите, мазохизм?» – Осаму отродясь ненавидел боль всеми фибрами души, пускай по его шрамам можно подумать обратное. Нет, он был готов к тому, что кто-нибудь из преподов да заметит и прикопается, но слова прямо кричали ему о наличии информатора. – «Кто же это может быть!» Наверняка тот, кто осведомлён о неприязни шатена излишних любопытных глаз на себе. – Прошу прощения, мне на пару надо, – Дазай прячет всю неловкость за усмешкой и как можно быстрее уходит к чертям подальше. Глядите-ка, а вон Феденька с Эйсом неподалёку. Осаму всем нутром чует, как на него таращатся.   С Портгасом они расходятся по звонку, Достоевский, не дожидаясь своего сожителя, сворачивает к их аудитории. – Ох, милый, я аж распереживался. Ты что, сегодня пораньше ушёл? – Не помнит Дазай, чтобы сквозь пелену меж сном и реальностью видел Достоевского утром; студент, как всегда, усаживается рядом. Тот только молча кивает на поставленные вопросы. – Танцуй, меня переводят на филологический. Уже завтра будешь тухнуть без меня, как овощ! – Круто, – Весьма немногословно. – А ещё, – Лезет в рюкзак и достаёт оттуда чёрную резинку. – Ты забыл на столе. Позвольте мне, мессир, а то какой-то вялый ты сегодня, – Осаму аккуратно завязывает мягкие, смолистые волосы в низкий хвост. – Красота, я бы тебе их заплёл. – Не выспался просто, не бери в голову, – И не возьмёт. Это было сказано так, для вида, потому что на них смотрит одна пара голубых глаз, подведённых розовой подводкой. Весьма... смело? – На большой перемене позвоню продавцу по поводу холодильника, после пар у меня планы, в общагу я не заверну по пути. Буду, может, к вечеру. – Негоже оставлять меня одного, когда я в тебе так нуждаюсь... Спорим будешь скучать? – Осаму вздыхает и откидывается на спинку стула, медленно скатываясь по ней вниз; обидно даже, куда это Федя собрался, а он вообще-то хотел с ним прогуляться! Но, хорошо, у них же исключительно здоровые отношения, а Дазай не собственник. В аудиторию заходит преподаватель, все затыкаются, а Федя переходит на шёпот. – Ты, кстати, в курсе, что у тебя большинство пар в другом корпусе будет? – Это скорее пометочка для него самого, потому что они действительно будут видеться реже. Что весьма радует, хоть и совсем не на руку ни одному, ни второму. На одного гуманитария меньше, теперь их корпус будет состоять только из физмата и химбио. – Конечно в курсе, зачем спрашиваешь? – Ну вдруг ты тупой, вот и спрашиваю. Тихий голос всё-таки привлекает внимание преподавателя, поэтому Дазай миленько-неловко улыбнулся, заткнувшись. Не в настроении сегодня много болтать, в сон клонит медленно, но уверенно, ещё и Эйс, скотина, житья не даёт. Уже жалеет, что доблестно пришёл на пары, жертвуя своим драгоценным сном: он здесь только потому, что последний день, как никак. А вот было это ради Фёдора или чисто символически, уже думайте сами. Погрузиться в работу, на самом деле, весьма затруднительно, когда на уме встреча с Кармой и репетиция диалога. "Хэй, ты же учился с Эйсом?" – это покажется странным, нужно подбираться медленно, плавно, чтобы резко не менять тему. Пожалуй, с ходу заявлять о своём знакомстве с хулиганом его школы затея такая себе, парень точно замкнется в таком случае, и не видать ему продуктивного разговора. От мыслей Достоевский отвлекается рандомно, когда вся аудитория, включая препода, затихла: ох, он только что прослушал задание. Нижняя губа немного ноет, в течение всего того времени ее не прекращали жевать. Задание он узнает из беседы группы, где последним сообщением была фотка бланка с практической. – Сходим после пары кое-куда, вроде большая перемена, – Уловив хмурый взгляд в свою сторону, студент сразу предотвратил все последующие отговорки. – Это ненадолго, не парься, – И переключается на профессора, внимая его речам. Федю пришлось чуть ли не за руку тащить в туалет во время перемены, ибо тот, судя по всему, хотел слинять или проигнорировать просьбу, но Дазай, не стесняясь посторонних глаз, берёт его за запястье, отвечая на все вопросы «это очень важное дело» серьёзным тоном. Осаму сдержанно лыбится, подталкивая медлительного брюнета вперёд; вселенная, видать, на его стороне, пока никого нет. «Божечки, что такого срочного может быть в туалете? У него живот прихватило, группа поддержки понадобилась? С каких пор все "очень важные дела" делаются в толкане?» – Ну? – Голос отражается от стен эхом, никаких лишних малейших звуков вроде шуршания одежды или трения подошвы о каменную плитку. – Как ты там мне сказал? "Да ты и не пытался"? – Лисьи глазки и не предвещающая ничего хорошего ухмылка, и парень хватается за левое плечо соседа, чуть придавливая его к стенке, прижимая.   – Не здесь же, придурок! – Паника поднимается с низов живота к горлу, попытка оттолкнуть блокируется, Фёдор вдруг слишком четко ощущает чужие прикосновения, отдающие покалыванием, теплом, словно голой кожи касаются, его настигают негативные воспоминания. Одну руку, которая уже стремилась оттолкнуть, перехватывает и переплетает пальцы; секунда, губы сливаются с чужими, мягко, нежно сминая. Осаму тот ещё рисковый романтик. Он, конечно, мог бы быть чутка грубее и требовательнее, но.. жалко благоверного, который наверняка до этого ещё ни с кем не целовался.   Время будто замедлилось, Достоевский пытается отпрянуть, но, блять, куда, позади стена, пытается увернуться от поцелуя, и, осознав, что не успевает, жмурится, стиснув плотно зубы. Он просто не готов к этому, вчерашний вкид не был призывом, он совершенно точно не хочет и не хотел, чтобы все до этого дошло, у него даже не было времени, чтобы в теории смириться с тем, что когда-нибудь они действительно поцелуются, но почему, блять, так быстро? После поцелуя Дазай ожидает всего: ругательств, шиканий, открытого недовольства или, возможно, пинка, хотя у Фёдора привычка есть на многое реагировать безразличием, так что у шатена вполне есть шанс выжить, но сейчас думать об этом нет необходимости. Хочется спокойно насладиться партнёром, не взирая на не искренность отношений. Поцелуй этот чем-то смахивает на детский, такой лёгкий и осторожный, словно Фёдор – фарфоровая колючая статуэтка, но в то же время и достаточно быстрый: ещё один последний чмок, и Дазай отстраняется, наблюдая за реакцией. – Прости, не удержался. Мы же теперь реже видеться будем! Я считаю заслужил, – «Ты тоже заслужил, раз начал на зло мне с Портгасом водиться.» Считай, своеобразная мини-месть за то, что Осаму как на иголках сидел. Достоевскому хочется провалиться сквозь землю, не быть здесь, но всё кончается достаточно скоро. Так же быстро, как и началось. И, пиздец, кажется это не было мерзко? Мягко и, прости Господи, даже нежно? Ему не попытались запихнуть язык в рот и это уже огромная победа, катастрофа внутри брюнета отменяется, буря стихает, паника отступает, приходит недоумение. «Столько шуму из-за этого?» Достоевский открывает глаза, глядя сквозь Дазая: перед ним действительно он, а не какой-то старый обмудок, приходящий к нему в кошмарах. Симпатичный парень, смотрящий на него в ожидании реакции. «Что он сказал..?» – Здорово он его напугал. Пока чужая хватка ослабевает, Фёдор выпутывает свою ладонь из пут и выскальзывает из-под руки на плече, поправляя свой рюкзак. Не говорит ничего и уходит, ему надо переварить это.   Что ж, кажется, теперь он точно взбодрился. Пожав плечами, Осаму вышел из туалета, напевая себе под нос незамысловатую песенку, которую придумывал сам на ходу, словно ничего не было: бессовестный, скажете вы. Но нет, всего лишь не заморачивается. Дазай не тупой, как выразился Достоевский, и заметил, как в аметистах проскользнула эмоция страха, стоило ему подойти, и уходящая тревога, когда отстранился, которую шатен всем своим нутром почувствовал. Не понял, правда, маленько, чего это сожитель, как зашуганный котик, отреагировал; вины, собственно, не чувствует, хоть и понимает, что было немножко неправильно. К слову, Фёдор ведь совсем не тот, кто будет отмалчиваться при попытке посягнуть на его величество, а сейчас.. просто молча ушёл? – «Обиделся, али что-то посерьёзнее?» – Забавно получается, раз Осаму смог попасть в самое яблочко, фактически ткнув пальцем в небо. Впрочем, Фёдор не будет ему открываться, поинтересуйся он о причине такого страха, поэтому сам проанализирует, сделает вывод, если получится, и, возможно, вскоре забудет. В отношениях ведь нужны разговоры и определение чётких рамок по отношению друг к другу, брюнет не маленький, решит отмолчаться – его дело. Но, так и быть, Дазай более не будет таким напористым. Может, по нему не заметно, но он довольно понимающий человек, только задиристость характера перекрывает для поверхностного восприятия. Последние пары просидел относительно спокойно, не приставая к соседу, видя его состояние.