Звезды серого неба

There was before you and there was during you. For some reason, I never thought there would be an after you. But there was, and I was in it. I’ll be in it forever.

Right?

Ночное небо, насколько хватало глаз, было залито красным светом полной луны и заревом полыхающих пожаров. Часть моста перед аркой перехода поднята, перекрывая выход из Зауна в Пилтовер. Люди кричали, задыхались в окрашенном светом красной луны смоге из оружейного пороха и дыма пожирающего береговую линию пожара, а он вдавливал каблуки сапог и наконечник трости в золотистую мостовую набережной с другой стороны перекрытого моста. Чистый и опрятный второкурсник престижнейшей пилтоверской Академии, прячущий от стоящих рядом взбудораженных сокурсников широко раскрытые глаза, полные ужаса и горечи. Ванты моста терялись в дыму, порохе и жаре, а высеченные на пилонах грубые лица сурово взирали на остатки сил сопротивления. Пепел и искры летели в сторону реки, оседая жирными пятнами на водной глади, покрывая трупы счастливцев, что, должно быть, отделались быстрой смертью. Сквозь грохот пульса в ушах он слышал затихающие выстрелы и крики, видел мелькающие тени силуэтов миротворцев, черные в красном мареве. Восстание... об этом говорили многие, но он никогда не верил. Очередные россказни недовольных шахтеров, пустая болтовня, что в один миг стала жуткой правдой. Он не верил, думал, что им хватит ума понять, какими жертвами обернется сепаратистская акция. Он в который раз переоценил разумность большинства. - Говорят, они пустили газ перед тем, как заходить, - шептались вокруг студенты. «Кто говорит?» - думает Виктор, про себя костеря на родном языке глупого сплетника, желающего похвастать мнимой осведомленностью. Все здесь стоящие узнают подробности только из утренних газет, и то – официальную, прилизанную версию, по обыкновению имеющую с реальностью слишком мало общего. - Emise! – кричат снизу, и он поднимается с колен, бросая недоделанную игрушку на подрагивающую от вибрации землю. Это, должно быть, снова люди Волкажа что-то натворили. Старик Аарон называет их некомпетентными таким тоном, что это смешит всех детей в общине. Шестилетнему Виктору очень нравится это слово: некомпетентные. - Viki! – голос матери еще сорван после вчерашней ссоры с соседкой, но она не бережет его, сипло и как может громко подзывает единственного сына к себе. – Viktore, kde jsi? Он бежит в дом, не тратя слова. Все в общине знают, что нужно делать – сейчас они запрут двери, поставят у единственного окна грубую деревянную заслонку и спрячутся под стол, укрываясь одеялами. Мама будет рассказывать ему сказки сиплым голосом, пока не пройдет достаточно времени, и тогда тетка Сесиль... Все идет не по плану: на подходе к дому его перехватывают сильные худощавые руки матери, оборачивают целиком в мокрую простыню. Ему холодно и неприятно, он дергается, но мать неожиданно подхватывает его на руки и прижимает свою голову к нему через ткань, шепчет, куда-то унося: - Nedýchej, Viki, jen nedýchej... Он замирает от страха: он слишком большой, мама давно не берет его на руки – он уже тяжелый, взрослый мальчишка, но... Она бежит с ним куда-то, не вверх, как он сам побежал бы, а в сторону восточных шахт, туда, где находится выход на Антресольный уровень. Маме тяжело, она дышит редко и рвано, но не останавливается, не реагирует, когда он зовет ее через ткань. Сквозь мокрую холщевину он видит только тени и редкий свет фонарей, может быть, они сейчас уже близко к Линиям... Кажется, они врезались в кого-то. Виктор кричит от простреливающей колено боли, пока мать что-то сипит громко возмущающемуся на всеобщем мужчине. Виктор выпутывается из простыни и моргает, пытаясь привыкнуть к яркому свету фонарей. Они на окраине Линий, возле спуска к площадке с подъемниками. Лицо матери серое от пепла и какого-то осадка, она едва дышит, сидя на земле и прижимая его к себе, но все еще пытается ругаться, попутно кроя крупного мужика матом на родном языке. Виктор уже не кричит, но чувствует, как из глаз льются злые слезы. Прямо из коленной чашечки торчит ржавый штырь, и вытащить его все никак не получается. Он молча плачет от боли и злости, сосредоточенно тянет железку на себя, соскребая ногтями рыжие хлопья. Он остался на набережной, стоял, глядя на полыхающий родной берег, пока не оказался в одиночестве. Он видел, чем закончился протест шахтеров: несколько искаженных дымом и пламенем теней в красном мареве и уходящие миротворцы, группами выносящие раненых – только своих. Если бы он не боялся их с самого детства, впитав ненависть с чадом химтековых производств и пылью улиц, сегодня у него появился бы повод. Если бы в тот-самый-день день они пришли на помощь, возможно, многие бы выжили. Но пилти ценили жизни только своих. - Takhle, - мать поправляет его тонкие пальцы, складывая символ, отдаленно напоминающий птичку. Руки сами поднялись перед грудью, складываясь в знакомый c детства жест. Откуда-то сверху доносится крик чаек, равнодушных к человеческой катастрофе. В проливе, как назло, полный штиль – нечему разогнать марево, дать ему разглядеть заваленную телами набережную Променада и Доков. Сегодня Жанна не послала им ветра. Виктор бросает последний короткий взгляд на горящий Заун и разворачивается, направляясь в отведенную ему комнату в общежитии Академии. Золото и украшения, облепляющие фасады зданий из камня, стекла и металла резали глаза, блистая в свете многочисленных фонарей нетронутого насилием Верхнего города. Он не питал иллюзий в отношении Пилтовера, но теперь испытывал невероятную ненависть к земле, которой касались подошвы его ботинок. Он втыкал трость в ровные, мощеные светлым камнем улицы с едва сдерживаемым остервенением, обещая себе, что однажды он вернется. Однажды он станет одним из тех, кто сделает Нижний город хоть немного похожим на канувший в Бездну славный Ошра Ва’Заун, о котором рассказывали в общине, и перед которым нарочитое блестящее превосходство пилтоверских снобов покажет всю свою неприглядную суть. Виктор не заснул этой ночью – знал, что не сможет, и не стал пытаться. Он обложился чертежами, усевшись прямо на пол и подложив подушку под спину, и провалился в медитативное состояние, доводя собственный проект до ума. Его первое по-настоящему масштабное детище, несравнимое с небольшими бытовыми устройствами и заводными игрушками, сотнями вышедшими из-под его рук – многоступенчатая фильтрационная система, потенциально способная обеспечить Зауну со всеми его производствами, шахтами и серными источниками ровную и чистую атмосферу. Он был болен и слаб, у него было мало времени, но он обязан поторопиться, претворить в жизнь свой magnum opus. Перед смертью он больше всего на свете хотел увидеть живые деревья на улицах родного города и чистую воду залива. Суспензионные фильтры для химтековых производств, гигантские простые вентиляторы для нижних уровней, водяные насосы для заливов и подземных озер, угольные фильтры для водопровода... Он чертил и чертил, высчитывал, не тратя времени на вычерчивание исправленных схем набело – все равно этим воспользуется только он сам. Взбудораженный, чувствующий одновременно слишком многое, он затылком ощущал взгляд закрытых бельмами слепых глаз. - Zvládnu to, mami, - прошептал он в темноту, отключаясь. Пробраться в Нижний город через мост удалось только через несколько месяцев, когда Заун уже успел зализать большинство ран, перестраивая площадь Променада и часть сгоревших доков. Виктор шагал по новенькой, неровной и аляповатой мостовой и видел перед глазами сотни тел тех, кто не пережил кровавой бойни. Едва ли прихватившие что-то серьезнее ножей и зажигательных смесей шахтеры-зауниты против вооруженного до зубов отряда миротворцев – он понимал детали, и пилтоверским газетам, обсасывающим случившееся еще на протяжении месяца, было его не обмануть. Он вырос здесь, он знал этих людей, он видел, как все кончилось. Ему не нужно было видеть тела, чтобы видеть тела. - Mrtví zůstávají na svých místech, - рассказывал мальчишкам Аарон, - proto je pálíme. Трупы в Зауне теперь жгли немногие – доставать дерево и доски было слишком накладно, да и местные не были благодарны за дым и жирный пепел. Несколько лет назад ему пришлось самому заворачивать тело в промасленные бинты и тащить на себе до берега подземного озера, где его ждал плохонький костер. Нога потом болела особенно сильно...

***

Есть места, в которые он обещал себе не возвращаться, люди, которых он поклялся оставить в прошлом. Клятвы и обещания меркли, опадая с памяти, как пожелтевшая листва с мертвых деревьев, перед лицом настоящей цели. Он не ошибся – этот человек пережил восстание, нетронутый, затаившийся в своей скрытой от глаз пещере, словно застывший во времени. Синджед нашелся все там же, где Виктор его покинул, сидел за тем же столом с реагентами. Он еще больше высох и облысел, но взгляд водянисто-серых глаз остался таким же пронзительным, а тонкие паучьи пальцы – такими же цепкими. Виктор так и не понял цели его исследований, символ которых плавал в банке с питательным раствором, опутаный трубками с мерцанием и еще какой-то дрянью, но все же надеялся на помощь. - Я думал, что ты поймешь меня, - спокойно отвечает Синджед на все его запальчивые объяснения планов по улучшению города, кивая за спину, указывая на Рио и другие, возможно, последующие его эксперименты, - но ты пришел просить. Мне нечего тебе дать, да и незачем – мне плевать, что будет с этим городом. - У меня есть доступ в Академию, я могу найти любые материалы, которые тебе понадобятся... Синджед неприятно усмехается, обнажая зубы, и смотрит на него, как на несмышленного ребенка. Одиннадцатилетний, целыми днями пропадающий в пещерных лабораториях Виктор получал куда больше уважения. - Ты глуп, если веришь в пилтоверский подход к науке. Они регулируют все и вся, убеждаются в безопасности и выгоде открытий годами прежде, чем начать их применять. Этика для них важнее прогресса, они презирают истинные инновации – именно так разошлись мои пути с Хеймердингером. Виктор нетерпеливо мотнул головой: профессор нравился ему, хоть он и не мог отрицать некоторой замыленности взгляда трехсотлетнего йордла. Легкий характер взбалмошного старичка был на руку нелегально проникшему в Академию зауниту – Хеймердингер рассмотрел в нем талант, упорство и методичность, явно больше обрадовавшись последней, и внес его имя в официальные списки. За ним приглядывали, пожалуй, даже слишком усердно, но это не мешало Виктору впитывать все доступные знания, дорвавшись до колыбели прогресса. Уничижительный тон Синджеда и намек на его пилтоверское прошлое были небезынтересны, но несущественны в контексте ситуации. - Я готов терпеть идеализм ребенка, но не взрослого, - подводит черту алхимик, не отводя внимательного взгляда от его лица. Обвинение в некомпетентности любого толка всегда отлично полосовало по нежной оболочке болезненного самолюбия Виктора. Синджед знал об этом, как никто другой – он и позволил этому самолюбию зародиться, выпестовал его, неизменно лелеял... Всегда хвалил, и всегда по делу. Никогда еще Виктор не слышал от него упреков, и это выбило из колеи сильнее, чем он мог ожидать. - Ты чего-то от меня хочешь, - вдруг озарило Виктора. Синджед снова неприятно усмехается и едва заметно кивает, поднимаясь с колченогой табуретки у стола с реактивами, где оставался с самого начала. Виктор упорно не задирает голову, старательно игнорируя разницу в росте – худощавый алхимик даже ссутуленным возвышается над ним на целую голову. Острый взгляд блеклых радужек становится пытливым, изучающим, забирается под кожу – так, должно быть, он смотрит на лабораторных крыс, копошащихся в нескольких клетках в дальнем углу пещеры. Виктор старательно игнорирует холодок, спускающийся от основания черепа вниз по позвоночнику. - Я знаю, кто ты такой, – Синджед приближается, не доходя всего пары шагов до места, где Виктор прислонился бедром к хирургическому столу, – всегда знал. Было нетрудно соотнести факты. Челюсти Виктора сжимаются так, что скрипят зубы, но он не шевелится. - Тот выброс газа с фабрики... Волкажа, кажется? Сотни жертв, большинство умерло на месте, включая и самого владельца, - тонкий палец с крупными костяшками постукивает по губе. – В том числе, облако накрыло некую общину... Как вы себя называли? - Вряд ли тебя интересуют старые сказки или уроки шуримского, - цедит Виктор. Он слишком расслабился – в Пилтовере его акцент мог навести разве что на мысль о дефекте речи. Синджед был не только сумасшедшим алхимиком, он был проклятым гением, и затворничество, очевидно, отдалило его от общества Зауна не так сильно, как казалось Виктору. - Верно, - как ни в чем ни бывало кивает ученый. – Меня интересует, как ты выжил. Жаль, весть о смерти твоей матери дошла до меня так поздно... Наличие такого материала могло бы существенно помочь моим исследованиям. Скажи, сколько тебе осталось? Виктор не сдерживается, отшатывается, случайно опираясь на больную ногу и сгибаясь от боли в колене. Трость втыкается в утоптанный земляной пол с такой силой, что пробивает его на добрые сантиметры, и он едва удерживается от позорного падения на задницу. Со сбитым от неожиданности и страха дыханием он неотрывно глядит на лицо невозмутимого Синджеда, который и не думал двигаться с места – ни чтобы схватить, ни чтобы поддержать. Что бы ни говорили на улицах о сумасшедшем алхимике, Виктор никогда не слышал, чтобы тот препарировал людей. Сейчас до него впервые дошло, что это допущение было вполне вероятным, и отсутствие слухов ничего на самом деле не говорило. - Я вряд ли смогу помочь Зауну, плавая в одной из твоих банок, - говорит Виктор, выравнивая положение тела, вынимая трость из земли и устанавливая ее более мягко. - Пожалуй, я хочу чтобы ты выжил больше, чем ты сам, - неожиданно певуче тянет Синджед. – Но мне нужно, чтобы ты позволил изучить все это. Он указывает пальцем на трость, крепко зажатую в пальцах Виктора. Скорее всего, от него не укрылся легкий перекос бедер – Синджед прав, ему с каждым годом становится немного хуже, и едва функционирующий сустав не помогает ему оставаться здоровым. Виктор ненавидит алхимика за то, что он это заметил. Как давно он знал? Когда он был ребенком, тощим мальчишкой с неисстребимой верой в лучшее, Синджед – он тогда называл его Доктором – тоже предлагал изучить его состояние. Виктор побаивался ученого и стеснялся своего недуга, он отговорился, сказав, что с ним все в порядке, сказав, что родился таким хромым и болезненным. Доктор не настаивал, а уже тогда слегшая мать только слепо погладила по голове, тихо похвалив его скрытность слабым голосом. Она не могла запретить ему навещать алхимика, но в итоге повод нашелся сам. - С твоей точки зрения, Рио тоже жива. Блеклое, потерявшее первоначальный пигмент тело самки волнореза колышется в стеклянном контейнере, не позволяя забыть о своем существовании ни на секунду. Его страх, третий по счету после иссохшего окоченевшего тела, облизанного языками пламени, и сизых клубов ядовитого дыма, разъедающего слизистые. Синджед внимательно смотрит на него, в этот раз без пытливого интереса прожженого вивисектора, пытается отыскать что-то в его глазах и, кажется, не находит. Виктор приподнимает бровь – терять нечего, сегодня он либо выйдет из пещер, либо их дружба с Рио станет по-настоящему тесной. - Ты был моим лучшим учеником, - говорит ему алхимик с непонятной эмоцией на застывшем лице, - и то, что Хеймердингер обратил на тебя свой взгляд, только подтверждает это. Идем. Когда он перебарывает себя и заходит за поманившим его Синджедом в открывшееся прямо в стене помещение, многое становится ясным. Оказывается, Синджед действительно не самозарождался в пещарах возле подземного озера. Когда-то он был одним из пилти, знаменитым ученым, отказывающимся признавать наличие предела науки и прогресса. Однако, помимо прочего, он был еще и любящим отцом. - ...химтек уничтожил бы ее мозг, и я пошел дальше, - словно сквозь вату слушает Виктор объяснения ученого. – Но ни одно из существующих решений не вернет ее мне. Его дочь звали Орианной, его трагедия носила то же имя. Идеалистичная девочка-подросток сбежала от отца помогать разбирать завалы и вытаскивать тех, кто пострадал от очередного взрыва. В те годы, еще до рождения Виктора, некоторые из пилти приходили на помощь, но в тот раз им не успели сообщить, насколько опасен был выброс. Они думали, что в поврежденной области на окраине Антресольного еще есть, кого спасать. Угольная Впадина стала могилой не только для рабочих мануфактуры и жителей окрестных переулков, но и для большинства волонтеров и спасателей. Орианна отдала свой респиратор – совсем простой, едва ли способный фильтровать едкую взвесь токсинов – маленькому ребенку. Благородный поступок, который ничего не изменил: по словам Синджеда, тот мальчик не прожил и недели. - ...повреждены почти все органы, ее тело отторгает любую замену... - И ты использовал Рио, - собственный голос надсадней и суше, чем Виктор мог бы ожидать. «Мутация должна выжить» - сказал тогда ученый ребенку, ужаснувшемуся судьбой милого животного, которое считал другом. Виктор никогда бы не догадался, что речь шла вовсе не о самке волнореза, неспособной без искусственных модификаций алхимика адаптироваться к кишащим монстрами и химикатами подземным водам заливов Зауна. Доктор дополнил, довел до совершенства потрясающие свойства естественного фильтра, присущего этому виду, но и их оказалось недостаточно. Виктор слишком хорошо представлял себе то, с чем столкнулся тогда еще пилтоверец Синджед. Его самого успели спасти из химтекового облака очень быстро – мать замотала все его небольшое тельце в только что выстиранные простыни и бросилась бежать из дома не вверх, а в сторону от очага выброса. Это спасло их, в отличие от тех, кто рвался на верхние уровни и был накрыт едким облаком с головой – он слышал, что тем людям моментально выжгло легкие, и они падали с хлипких ведущих к поверхности лестниц вниз, разбиваясь о камни. Простыня почти спасла его самого, но матери не хватило прижатого к лицу уголка. Долгие годы Виктор наблюдал, как она угасает, запоминая, что ждет его самого. Даже огонь, пожирающий ее безжизненное тело, кажется, бросал зеленовато-желтые блики на мутную воду залива. Синджед действительно не собирался его препарировать – он не был достаточно поврежден, чтобы стать подходящим материалом. Доктор знал, что происходит, даже лучше самого Виктора, но не имел понятия как это исправить, и ему нужна была подопытная крыса. Кровь Рио, накачанной экстрактом выживающих в токсичной среде Зауна грибов и растений, была признана лучшим раствором, который прекратил распад тканей Орианны, но на этом успехи алхимика, по его словам, заканчивались: вивисекция всегда давала больше вопросов, чем ответов. - Искусственное тело, - говорит Виктор, едва понимая медитативные объяснения алхимика. - Потребуется биосовместимое топливо, - качает головой доктор, принявший то, что его перебили, как должное. - Твой экстракт не подходит? - Мерцание биосовместимо лишь в микродозах, дальше начинаются... необратимые изменения. Виктор удивляется своей отстраненности и отсутствию отвращения, когда послушно разглядывает опытные образцы Синджеда и слушает его упрощенные пояснения. Алхимик гениален, опасно, чудовищно гениален – Виктор легко может представить шок и отвращение, искажающие черты скрытого мехом лица Хеймердингера. Синджед столкнулся с таким опытом, что напрочь лишил его морали и этики, заставив блестящий разум работать ежечасно на протяжении десятилетий для достижения одной единственной цели. Виктор не знал, страшится он сам такого исхода или желает испытать подобный уровень вовлеченности. Вечный вопрос для тех, кому нечего и некого терять. - Нам нужен способ изолировать топливо от физиологических растворов, - начинает размышлять Виктор, пытаясь возместить недостаток знаний общностью формулировок. – И, с чем я точно смогу тебе помочь – проект механизированного тела. Меньше физиологии, больше легко заменимой механики, но над сохранностью внешнего вида можно поработать отдельно... - Я подготовлю для тебя место, - кивает Синджед, и в его взгляде проскальзывает нечто... новое. Виктор не утруждает себя расшифровкой эмоции и вовлекается в обсуждение. Ему нужны детали, нужно выкраивать время, нужно алиби для профессоров... Он не вернется в Заун, пока не вытянет из Академии все, что только может помочь им здесь. Для таких, как Орианна, для таких, как его мать и другие члены сгинувшей общины, для всех жителей Нижнего города, для тех, кто пострадал или может пострадать как от собственных производств химбаронов, так и от находящихся под контролем Верхнего города шахт и заводов, которые вредили ничуть не меньше. Пилти прилично им задолжали, и, раз у шахтеров не получилось вырвать долг силой, он попробует его выкрасть. Но сейчас ему нужны инструменты и материалы. Ему нужен Бензо. Они были немного знакомы еще с тех пор, как сбежавший от Доктора Виктор серьезно увлекся изобретательством. Молодой тогда, крупный мужчина не погнал хромого подростка взашей с порога, а терпеливо просмотрел принесенный кулек с мелкими бытовыми механизмами и даже согласился выделить ему место на полках, попробовать перепродать. Первые самостоятельно заработанные деньги в руках Виктора прошли через крупные ладони Бензо. Виктор не знал отца и почти не помнил мать здоровой, а двое воспитавших его людей были так непохожи друг на друга, что это отдавало дурной уличной комедией, как те, что иногда удавалось увидеть на Променаде. Синджед занял его детство, Бензо – юность, но в итоге он покинул их, чтобы поступить в Академию. Как дало понять время, ненадолго. Лавка со всякой всячиной Бензо осталась неизменной – последний раз он приходил сюда почти пять лет назад, но на Линиях все могло измениться и за день. На втором, жилом этаже под окном колыхалась деревянная вывеска с потертым схематичным изображением сундука с сокровищами, навес над входом был слеплен из неровных кусков разных материалов. Пыльные окна по обыкновению демонстрировали, что полки внутри магазинчика забиты напрочь и давно прогибаются под весом всего добытого коротающим часы за прилавком хозяином. Виктор еще подростком часами мог перебирать механизмы и побрякушки, пытаясь отгадать назначения устройств и отдельных деталей – там было все, от дел рук таких же доморощенных умельцев, как он сам, до покрытого коррозией улова ныряльщиков и редких блестящих диковинок из лавок Пилтовера. Дверь еще не успела захлопнуться за его спиной, как из-за прилавка с романтично воткнутыми в явно человеческий череп свечами раздалось сиплое: - Мы закрыты! Виктор хмыкнул и вдохнул спертый, чуть кисловатый воздух. Света было недостаточно, но он все равно знал, что в воздухе клубилась пыль – Бензо всегда пренебрегал уборкой. - Я в кои-то веки собрался за покупками, и ты решил прикрыть свой бизнес? – фыркнул он, подходя ближе и привычно опираясь на трость у самого прилавка. Монументальная китообразная фигура – будь он грубее, назвал бы тушей – нехарактерно мелко вздрогнула и развернулась, являя Виктору толстое круглое лицо в обрамлении неряшливых бакенбард. - Виктор? – Бензо звучал удивленно, но радости в его голосе заметно не было. – Что ты забыл здесь, парень? Виктор замялся, не понимая, чем обязан такому холодному приему. Они не ссорились, он не исчезал в никуда, никогда не переходил кому-нибудь дорогу – не с его физическими возможностями воевать с теми, кто мог пристукнуть его без особого напряжения. - Я выбрал неудачное время для визита, или дело в том, что это я? - Неудачнее было бы только полгода назад, - хмуро фыркает Бензо. – Сидел бы и дальше в своей Академии, горя бы не знал. Чего случилось? Виктор снова повторил свой рассказ о системе очистных сооружений для Зауна, слегка сместив акценты относительно того, что слышал Синджед. Он не слишком наслаждался общением с людьми, но приобрел навык считывания реакций собеседника хотя бы ради собственной безопасности, и это особенно играло ему на руку в Пилтовере – он понятия не имел, как говорить с жителями Верхнего города, которые считали чистый воздух и неограниченный доступ к воде чем-то самим собой разумеющимся. - Фильтры, значит... – Бензо поскреб пальцами бакенбарды. – И на какие шиши ты их соберешь, парень? Они тут нахер никому не уперлись. - У меня есть стипендия, а в следующем году я могу получить ставку в Академии, - Виктор упрямо задрал подбородок и тут же стушевался под насмешливым взглядом. – Там платят больше, жизнь у пилти дорогая. Мне много не надо, а деньги уйдут на мои проекты для Зауна. - Меценат, млять, - фыркает Бензо и хлопает ладонью по столу. – Мы только отстроились после... всего. Денег сейчас можно просить только у химбаронов – сам пойдешь? - Если я смогу втолковать, что им будет прибыльнее ставить мои фильтры и системы, чем каждый раз устранять последствия – они сами их захотят. То, что он старался скрывать свой гонор в Академии, не значило, что он его потерял. От мысли о встрече с кем-то из химбаронов на их территории волоски на коже вставали дыбом, но он верил в свои разработки – это были по-настоящему революционные технологии! Он взял лучшее из лекций в Академии и приложил это к своим знаниям о быте Зауна. Вот бы еще его пустили проинспектировать производства... - Убедить, значит, - тянет Бензо, - химбаронов. Да пилти вытрясли из тебя последние мозги. Оставь это, парень! У тебя появился шанс на лучшую жизнь – так живи и не лезь в это! Виктор стиснул зубы и сжал кулаки. Раньше он ни за что бы не подумал, что договориться с Синджедом будет проще – Бензо никогда не отговаривал его от новых начинаний, а теперь изо всех сил пытается сплавить обратно в Пилтовер, будто отрезанный ломоть. «Живи» - насколько же хорошо ему удается притворяться здоровым? - Jsem Zaunite a vždy budu, Бензо, - процедил он. Лавочник снова вздрогнул и посмотрел на него со смесью жалости и горечи. Виктор ненавидел этот взгляд – так смотрели те из пилти, что считали себя хорошими людьми. Смотрели на него, как на отщепенца, калеку. - У меня больше поводов проталкивать эти проекты здесь, чем когда-либо будет у тебя, - прошипел разозленный студент, сам не ожидавший от себя таких ярких эмоций. – Это должно прекратиться, Бензо, и я справлюсь с тобой или без тебя, но не отступлюсь. После особенно токсичных и разрушительных выбросов и взрывов целые улицы и районы просто заваливались породой или заливались бетоном вперемешку с мусором. Никто не хоронил погибших: попытки сунуться в зараженные области были смертельны. Судьба предыдущих проектов по благоустройству и очищению Зауна также была печальна – что-то вышло только у меценатов из дома Кирамман в Пилтовере, но и там на стройке погибло под завалами невероятное количество людей, и подобраться к коммуникациям ради изучения технологии пилти для Виктора с его мобильностью не представлялось возможным. Только в Академии он получил ограниченный доступ к информации и, вчитавшись в проектную документацию, только удивленно поднял бровь: гигантские толстые трубы с системой шлюзов и отсеками для нагнетания свежего воздуха с поверхности. Удивительно... бесхитростная система. - Я всегда думал, что ты хочешь уйти, - горько ответил Бензо. - Мне нужны знания и технологии Пилтовера, а не сам город, - Виктор сделал усилие над собой, чтобы успокоиться. – Неужели я давал повод думать иначе? - Ты никогда не был слишком разговорчивым, парень, - мужчина развел руками, едва не задевая хлам на полках и прилавке вокруг себя. – Если, конечно, речь не заходила о твоих механизмах, но тут я мало что понимаю. - Я нашел место для работы, - обрывает приступ неуместной ностальгии Виктор, зная, что ему следует извиниться в следующий раз. – Мне нужны материалы по списку. Я заплачу за все, просто отбери лучшее. У него действительно были с собой наброски того, что может пригодиться – и для фильтров, вернее, пока их макетов, и для Орианны. Часть можно достать только в Зауне с его общирным черным рынком, некоторые материалы он купит в Пилтовере, но, не имея финансовой возможности заказать все необходимые детали напрямую у мастеров, будет собирать части механизмов самостоятельно в неучебные часы. Бензо пробегается глазами по наспех дополненному в лаборатории Синджеда списку и удивленно приподнимает брови, но воздерживается от комментариев. Виктор знает, о чем тот думает – он очень долго работал над тем, чтобы удешевить хотя бы расходники для своих изобретений, и не все альтернативы выглядят конвенционально даже для Зауна. У химбаронов были деньги, но просить сразу много – дурной, а оттого небезопасный тон. - Не спрашиваю, надо ли чего починить, - бросает он перед уходом. - Не отбирай доход у молодняка, - фыркает Бензо, и впервые его взгляд такой же теплый, как и в их последнюю встречу.