Звезды серого неба

Виктор шагает по мосту прочь с Валорана, думая, что все его участие в этом походе в Совет было бесполезной тратой времени и неким... поводом для дестабилизации. Не только Талис – глава Совета, посаженный дурак – но и Медарда, Кирамман, Шула, Сейло... все они будили сплошь неприятные воспоминания. Он несколько раз бывал в этом зале, выполнял свои непосредственные обязанности, и теперь не увидеть в нем бывшего начальника было по меньшей мере странно. - Тирада досталась Хеймердингеру, - Джейс опускает голову. Он мотает головой, вокруг привычно шуршит тяжелая, плотная ткань капюшона – такая, что ее собьет с головы только настоящий ураган. Шорох складок мантии идеально прячет в себе тихий перестук-перезвон металлических пластин, хоть в этом давно отпала любая надобность. Он уверен: каждый по обе стороны пролива теперь знает, кто все эти годы скрывался под маской Механика – хорошо, что его человеческое лицо всегда было малоизвестно окружающим. Рисунки по обе стороны моста становятся неожиданностью. Паудер едва ли похожа на саму себя – рисовали те, кто явно видел девушку лишь мельком и скорее додумывал, чем вспоминал – лицо у нее круглое, благостное, совсем детское, но неизвестные художники талантливы, и чужие черты сияют такой надеждой в светлое будущее, будто сама Жанна пообещала ей исполнение желаний. Механический Вестник по левую сторону от моста выглядит ее темным, жутким отражением – не тело, органика и перья, а металл и холод вечной статуи. Его никогда не трогали появляющиеся тут и там на Линиях рисунки и фигурки в его честь – Виктор никогда не считал это по-настоящему заслуженным, объяснял благодарностью и примитивным магическим мышлением обывателей – но это сквозящее в каждом штрихе стойкое равнодушие вдруг цепляет. Он вдруг чувствует, что не дотягивает до собственного, воспетого Линиями образа, и не зря ведь спорил – не Механический Вестник, а просто Механик... Зачем их нарисовали здесь, лицами к глухому к заунской культуре Пилтоверу, предпочитающему мозаичные фрески и однообразно стилизованные плакаты? Сухая жесткость, которой он не обладает, светлая надежда, что едва теплится в Паудер, в окружении сотен глаз, тоже – всегда человеческих. Самая яркая черта внешности химбарона не нашла отражения ни на одном, самом крошечном клочке стены. Заун показывает Пилтоверу образы, не людей. Силко едва слышно хмыкает, и этим его реакция на изображения ограничивается. Когда они в последний раз смотрели на Заун со стороны – из шатра на середине моста – на стенах были только глаза, и даже тогда он будто уже знал о них. Сбоку фыркает здоровенный вастайи, приятель Экко, и Виктор поворачивает голову наискось, глядя на него. - Было странно побывать по эту сторону, - негромко поясняет Скар, – воздух не воняет. В отличие от людей. Виктор усмехается под маской: вастайи и парфюм – вещи несовместимые. Скар, родившийся и выросший в Зауне, наверняка давно свыкся с химической вонью, серой из источников и копотью производств, но на относительно чистом Променаде бывал вряд ли часто, а привычка пилти перебарщивать с отдушками и маслами была широко известна в узких кругах тех счастливчиков, чья нога хоть раз ступала на другой берег пролива. - Надеюсь, ты пользовался еще и слухом, несмотря на неудобства, - так же негромко осаживает его Силко. Молодой вастайи сухо кивает, и следующий путь от моста через встречающую, не подходящую близко редкую толпу они проделывают под негромкий рассказ обладающего почти невозможным слухом Поджигателя. Виктору немного совестно – об этой способности приятеля Экко он просто не подумал, и теперь поражался то ли прозорливости подростка, то ли находчивости самого вастайи. Духи-покровители были чем-то далеким, понятным только одухотворенным выходцам из Ионии, которые либо адаптировались в Зауне, становясь неотличимыми от местных, как тот же Финн, либо получали полубрезгливое клеймо блаженных и существовали в некотором отдалении от остальных, остерегаясь пускать недостойных в свой маленький мистический мир. Не община даже – одиночки, иногда семьи. Вастайи, которые еще какую-то сотню лет назад были диковинкой, все чаще встречались на Линиях, и отличить их от обычного заунита можно было скорее не по повадкам, а по внешнему виду, в котором все меньше преобладали звериные черты. Виктор, на самом деле, очень мало о них знал. Скару, можно сказать, повезло – его духом-покровителем оказалась летучая мышь, но на дрянное зрение вастайи явно не жаловался и странных звуков не испускал. Он просто слышал – и слышал поразительно много, одновременно улавливая самые тихие, незаметные шорохи, и не страдая от резких и громких звуков на вечно поющих-дребезжащих Линиях. Виктор прислушивается к его рассказу вполуха, походя отмечая свернувшего в толпу сразу на сходе с моста Лока. Скар говорит о бешеном пульсе и поверхностном дыхании Кассандры Кирамман, метаниях главы Совета, почти полном спокойствии остальных людей в помещении и гулких отзвуках внутри механического тела Болбока. О том, как советники и явно зря допущенные в зал миротворцы реагировали на заявления Силко, о едва слетающих с губ шепотках и проглоченных словах. Ученый бросает на него косой взгляд – от такого, как этот вастайи, не спрятаться за металлом маски и нарочито спокойной, роботизированной позой. Он слышит человека насквозь, и это по меньшей мере некомфортно: Скар мог стать и неприятным своей проницательностью союзником, и по-настоящему опасным врагом для любого. Определенно, отправивший его с ними Экко – далеко не дурак. Силко, кажется, ощущает похожую тревогу – скупо благодарит за информацию и прощается, предлагая не скрывать ничего от главы общины, и вастайи саркастично ощеривается острыми клыками в ответ. Все они, как и встречающая Севика, понимают: что бы ни сказал химбарон, к Абису и собственным товарищам вастайи расположен куда больше, чем к Силко, и требовать от него скрытности было бы глупо. Бесполезное расшаркивание – Око Зауна еще не успел опустить свою условно-цивилизованную маску после возвращения. Скар уходит в сторону одного из подъемников, а Виктор, повинуясь мимолетному кивку, следует за Силко дальше, вверх по привычной лестнице, ведущей в офис химбарона. - Дай нам несколько минут, - поднимает руку заунит, стоит только Севике спокойным кивком подтвердить – за время их отсутствия ничего выдающегося произойти не успело. Виктор вздыхает, глядя на закрывающуюся за женщиной дверь – он бы предпочел, чтобы она осталась. Деревянная преграда отсекает внешние звуки, тишина в помещении давит, требуя признаться во всех мыслимых провинностях, но он привычно застывает – подобные их разговоры с глазу на глаз никогда еще не вели к однозначному исходу. Ему не приходится долго ждать. - Полагаю, вне зависимости от причины мне стоит радоваться тому, что глава Совета находится на нашей стороне, - обманчиво-равнодушно роняет Силко, делая несколько шагов вглубь кабинета. – Я вынужден доверять тебе, Viktor... В определенной степени, но все же доверять. Ученый медленно выдыхает почти весь воздух из легких, встречая взгляд химбарона: он успел забыть, как ощущается собственное имя, произнесенное с этим чуждым Силко акцентом, который мужчина упрямо использует до сих пор. Он давно этого не слышал. Чем, sakra, руководствовался Талис, вручая ему записку в присутствии химбарона? Виктор хмурился под маской большую часть их пути обратно, предчувствуя проблемы: то, что Силко не смотрел в его сторону, ничего не значило. Талис подставил не только Виктора, но и самого себя, и теперь ему придется выбираться еще и из этой ямы – будто зауниту мало прочих. - Он обещает возможность забрать Орианну, - он тщательно подбирает слова, в очередной раз с благодарностью пользуясь скрадывающим интонации модулятором голоса, - я не могу упустить этот шанс. Джейс Талис хотя бы, случайно или нет, предоставил ему шанс не юлить, объясняя, когда они успели договориться – в мельком просмотренной записке содержались не только время и место передачи, но и инициалы девочки. Тем не менее, за размытое указание о месте, где все закончилось, Виктор на него особенно зол: раньше он не замечал за советником мстительности. Неприятный звук привлекает его внимание: Силко задумчиво ведет пальцем по стеклянному графину на столике в углу комнаты. Виктор вздыхает и снимает маску с характерным щелчком – намек более чем прозрачен. - Ты действительно веришь, что он еще не разобрал ее на части? – мужчина приподнимает брови в ответ на его четкий кивок. – Слишком рискованно, мой ответ – нет. Виктор закусывает губы и тут же отпускает, привычно цепляется пальцами за край устроенной на поясе маски – он знал, что это не будет просто, он предпочел бы и вовсе поставить химбарона в известность после того, как все уже будет сделано, но... Джейс Талис снова решил, что он – самый умный по обе стороны пролива, не удостоив вниманием возможные последствия. Проклятое самомнение, характерное поголовно всем пилти... На том их и ловили. Химбарон не торопит ученого с ответом, расположившись за столом и устроив подбородок на сложенных руках, уперев в столешницу локти. Вся его поза, его выражение лица сообщают: Око Зауна готов насладиться тем, как его ручной изобретатель будет искать способы одновременно получить желаемое и не искупаться в заливе – или какой там будет новая его угроза. Но Орианну Ревек, какой бы проблемой она для них ни была, в Зауне ждали, и ученый был готов рискнуть – кончики пальцев зудели от желания выяснить, что именно пошло не так, было ли это его виной или все же простой невнимательностью при работе с принципиально новой технологией. Виктор готов настаивать и торговаться, даже если он согласен с химбароном и его еще не озвученными, но повисшими между ними в воздухе аргументами больше, чем хочет признавать. Отцовские чувства Синджеда упоминать не стоит точно - в прошлый раз они обошлись им слишком дорого. - Если не удостовериться в том, что вся она вышла из-под контроля пилти, они могут поставить производство ей подобных на поток, - пробует надавить на старые собственные аргументы мужчины Виктор. – По ее состоянию... - Нет, - просто говорит Силко, вытягивая руку за чуть ранее оставленным на столешнице напитком. - ...я смогу определить, - упрямится застывший посреди помещения ученый, - сделали ли с ней что-то, разбирали на части, модифицировали и так далее. Орианна уникальна, ее пример – шанс спасти тех, чьи случаи до сих пор считались безнадежными... Он так и не создал больше ни единого экзоскелета, а чертежи засунул в самый дальний ящик личного архива. Выяснять местонахождение спящей армии мертвецов Феррос не было ни времени, ни желания – Севика сказала ему забыть, и он правда старается. - Ты так и не отпустил это? – снисходительно поднимает бровь мужчина и позабавленно хмыкает. – Нет. Виктор вздыхает, тянется руками в перчатках к лицу и одергивает себя, не достигая цели. - Чего ты от меня хочешь? – спрашивает он, раздраженно стягивая с рук закрывающую их грубо сшитую кожу и заталкивая ее под ремень по соседству с маской. – Чтобы я поставил ее на службу города, уничтожил личность, превратив десять лет работы, настоящий научный прорыв в очередную болванку для разбора завалов и помощи на стройках? Он не смог уничтожить ни одно из когда-то созданных изобретений – если неудачные прототипы разбирались на запчасти, то черновики бережно сохранялись, ожидая своего часа. Годами, иногда – десятилетиями. Оружие, протезы, винты и стабилизаторы, промышленная техника и предметы обихода, даже те проклятые экзоскелеты... Паудер называла большую часть его архива макулатурой и была не так уж неправа, но он не мог от нее избавиться – верил, что однажды найдет там нечто стоящее, ответ на очередную проблему. В конце концов, с ним случались прецеденты. Орианна – человек в механическом теле, следующая ступень эволюции, победа человеческого сознания над ограничениями органики, удручающей своими слабостью и преступно коротким сроком годности. Избавиться от нее – все равно что избавиться от всего, во что Виктор верит. - Ты все еще там же, где был десять лет назад, - усмехается Силко, показавшийся на миг неожиданно человечным, поймавшим мимолетную ностальгию. – Беззубый гуманизм в сочетании с неприятием человечества вовсе. Тебе все еще ближе их подход, Viktor, их идеи, и я нахожу это по-настоящему разочаровывающим. Силко, безусловно, знает его, и знает его хорошо, но есть вещи, давления на которые Виктор не потерпит. Там, где он готов на компромиссы в сфере жизненных принципов и убеждений, ученый в нем – упрямее самого бешеного из баранов. - Не обвиняй меня в склонности к Пилтоверу, - резко отвечает он, скалясь. – Меня никогда ничто там не держало. - Именно поэтому то, что не смогло тебя там удержать, теперь пытается найти тебя здесь, - проницательно щурится химбарон. – Глава Совета оказался удивительно мягок для протеже Медарды и Кирамман... Не на тебя ли направлены его неожиданные старания по замирению городов? Упоминание резко выбивает из него всю тягу к пререканиям, оставляя жалкие крупицы, необходимые для защиты. Пальцы судорожно смыкаются на краю маски до того, как он успевает даже ощутить это желание – спрятаться, надеть броню, скрыться за безразличным светом из провала капюшона, стать тем, кто теперь мозолит глаза пилти слоями краски на облупившейся стене. - Его мотивы мне неизвестны, - в его собственном голосе едва ли достаточно машинных, механических нот, но в нем точно прорезается что-то вроде помех, отзвуки саднящего горла. Лгать Силко опасно, сказать ему правду опасно вдвойне, однако, каким бы дрянным лжецом – особенно с этим человеком – Виктор ни был, вызнать правду у химбарона не выйдет. Слишком уж она внезапна в своей нелепости. - Я люблю тебя, и еще ничего не кончено, - каре-зеленые глаза горят почти фанатичной убежденностью, и она пугает до дрожи и спазмов. Силко хмыкает, кривит губы, приподнимая стакан с болтающимся внутри кусочком талькохлорида, и смотрит поверх полированного стеклянного края прямо в глаза: - Не сомневаюсь, - и делает длинный глоток. Виктор глубоко, размеренно дышит, сосредотачиваясь на вибрации насосов в груди, стараясь контролировать выражение лица, успокоиться. Химбарон наблюдает за ним с интересом, не прерывая – Виктор потерялся в этом коротком пока разговоре, ему кажется во всем странный подтекст, уловить который никак не выходит, нечто, цепляющееся за самый край сознания, то, что никак не выходит ухватить и рассмотреть со всех сторон. - Ты мог бы быть бóльшим, Viktor, - снова заговаривает мужчина. – Отказаться от наносного, вспомнить – кто ты и откуда пришел, кто принес тебя в этот мир на своих руках... Виктор застывает посреди вдоха. Обездвиживающая стянутость, мокрая ткань на руках и лице, свистяще-сиплый шепот давно забытого голоса: - Nedýchej, Viki, jen nedýchej... Он болезненно хмурится, неверяще смотрит на мужчину: невозможно так угадывать, так читать людей, настолько удачливо бить в самое страшное, скрытое даже от самого себя. Да кто он, Бездна побери, такой?! - Найти в себе того, кто был рожден бороться и выживать, а не прятаться, как крыса, добровольно выбирая тонуть в рутине, - не моргая, продолжает химбарон, уставившись в его лицо разными глазами, пригвоздив взглядом к полу. – Взять власть, что и без того плывет в руки, и вырвать еще, чтобы дать этому городу то, чего он заслуживает, прекратить лепить из себя того, кто казался тебе достойным принятия там, наверху, того, кто этого принятия так и не достиг. Виктор упрямо дергает головой, не соглашаясь – он не хотел принятия, он желал получить большего для себя там, где ему не было места. Обмануть, встать на равных, забрать свое и уйти, он всегда хотел именно этого – унести главную пилтоверскую драгоценность, их знаменитый Прогресс обратно в Заун, применить там, где в нем действительно нуждались, и люди кричали в огне, приветствуя его решение, тела лежали на мостовой вечным напоминанием о том, кто он и что он должен сделать... Его слабые, зачаточные иллюзии о принятии трещали по швам с первого шага по отполированной подошвами дорогих ботинок мостовой и окончательно рассыпались в тот же день, когда Силко лишился левого глаза. Но химбарон смотрит так, будто эта жажда стать своим хоть где-то до сих пор горит в его сердце. Так, будто он действительно нуждался в человеческом обществе. Так, будто в его заполненной металлом и холодным голубым светом груди еще может хоть что-то гореть. - Они ненавидели и боялись тебя с первого дня, Viktor, – вкрадчиво продолжает мужчина со своего места, будто не собирается утруждать себя и подниматься, давить на собеседника, медленно приближаясь, как часто делал раньше. – Твоей независимости от их одобрения, твоего потенциала, твоих решений, и ты спрятал это от них и от себя, пытаясь влиться, отказываясь верить, что провалился в тот миг, когда захотел этого. Но сила, власть не спрашивает – она движется и заставляет мир вокруг измениться, она поглощает слабых и пестует сильных. Лишения, страдания и боль, из которых ты вышел – не то, чего стоит стыдиться, не то, что необходимо прятать и замалчивать. Виктор снова хмурится, вдыхает медленно, но полной грудью, вслушиваясь, но не в слова – он слышит в этом другое, речь Силко превращается в набор звуков, ширму, за которой скрывается нечто другое, то, что, должно быть, было там и раньше, но ему все никак не удавалось поймать даже это ощущение. Химбарон будто говорил на давно забытом, но все еще смутно знакомом языке. - Там, где трус и конформист бежит от бури, разумный человек идет ей навстречу, зная, что лишь через хаос рождается величие. Только что ударивший в одно из самых тяжелых, определяющих весь его путь воспоминаний Силко, казалось, моментально потерял возможность его читать, но все это слышится до странности гармонично. Виктору кажется, что сейчас он ищет решение задачи внутри другой задачи – в Академии любили давать подобные трюки на разгадку первокурсникам. - Я никогда не искал величия, - автоматически отвечает он, занятый этой странной ассоциацией, и тут же чувствует, что выверенный поток не диалога даже, а настроения словно наткнулся на препятствие от этих слов, споткнувшись. Это... странное ощущение. Он не солгал, технически последовал развитию этой... беседы с явным налетом монолога, но именно он явно сделал что-то не в такт. Звон сломанной, барахлящей детали в отлаженном механизме вызывает у него то же неприятное ощущение. - Возможно, - неудовлетворение едва ли мелькает на лице химбарона, когда он оставляет стакан и поднимается с места, делая шаг от стола к центру комнаты. На шаг ближе, но там, где должен быть следующий, он останавливается. - Но оно уже лежит у тебя в руках, - продолжает мужчина. – Талант это или везение, но ты сделал многое, чтобы достичь его, сам того не желая, и не взять то, что уже находится в твоих руках, было бы бессмысленной тратой ресурсов. Твой разум, Viktor, обеспечил тебе то, ради чего другие бессмысленно борются годами – настоящую силу, настоящую власть, но ты старательно открещиваешься от них, по старой привычке выбираешь быть глупцом и трусом. Не оскорбляет, оскорбляя – рушит ожидания. Странное ощущение усиливается, ползет по скрытым металлом вискам, тяжелым комом сворачивается в районе полусинтетической диафрагмы, когда Силко делает следующий шаг, внезапно оказываясь совсем рядом. - Я мог бы показать тебе, каково это – держать величие в собственных руках, - прямой взгляд разных глаз завораживает, утягивает куда-то, и у слов его будто есть эхо прямо внутри головы ученого. – Мы можем быть великими вместе. Его лицо близко, ближе, чем он замечал, запястье накрывает худая рука, обхватывая прохладой по голой коже. Щелчок, и барахлящая деталь встает на место – Виктор чувствует, как резко расширяются его зрачки, так, что он почти слышит стук их краев о радужную оболочку. Внимание взрывается, охватывая собой всю комнату. Это... жутко. Так странно вмиг понять мотивы Силко, что он теряется, не веря себе, отталкивая информацию. Всегда стоящий на несколько шагов впереди химбарон оказывается настолько безыскусен в своих истинных желаниях, что это не укладывается в голове. Виктор сопротивляется озарению – он никогда этого не хотел, полученная догадка не обещает ему ничего хорошего, но отказывается ускользать, клещом вцепляясь в сознание. «Мы» – всего одно слово, а смыслов больше, чем щебня на раскопках шахт. И, будто этой проклятой фразе не хватало определенности, еще одно – «вместе». Он может ошибаться – о, он был бы счастлив – но на фоне этих лингвистических тяжеловесов сказуемое теряется, а уточнение и вовсе исчезающе незначительно. Виктор неверяще усмехается прямо в лицо химбарона: как, должно быть, одиноко на вершине, куда тот сам себя и загнал. Пик возможностей, вершина горы – это тоже угол. Оттуда – только вниз. Сам ученый никогда не нуждался в компании, не ждал ее с самого начала, и в этом, возможно, ошибся Силко. Виктор не знает, чем именно заслужил благосклонность Жанны в этот день, но сегодня ему невероятно повезло. Химбарон был чудовищно хорош во многих вещах, и манипуляции были в их числе, но на этот раз он просчитался. Слова, что, вероятно, должны были подвести Виктора к нужному решению, улетели мимо, на прощание мазнув по щеке прохладой. Пальцы на запястье сжимаются неуловимо крепче на долю мгновения, напоминая о себе. В воздухе тлеет повисшее «мы», и теперь Виктору, к сожалению или к счастью, есть, с чем сравнивать. В кармане брюк, у самого бедра, фантомно горит послужившая формальным поводом к этому разговору скрупулезно сложенная записка, словно помнит обжигающее тепло касавшихся ее рук. Помнит так же, как Виктор помнит горячий влажный поцелуй на шее под челюстью, широкие сухие ладони на голой коже спины, распирающее изнутри тепло, плавящее, заставляющее сдаваться... «Вот оно» – понимает Виктор. То, чего в этой годами заброшенной без решения формуле влечения, как оказалось, не хватало, то, без чего безусловно приятный, отличный даже секс превращался в техничный и полностью осмысленный путь к разрядке, ни на миг не искажающий сознание. То, что добавляло драйва даже к рутинной мастурбации, а в приложении к сексу и вовсе выносило мысли из головы словно взрывом красочных фейерверков в честь Дня Прогресса. Тяга, неудержимая жажда, тоска по чужому телу, прикосновениям и жару гладкой кожи. То едва ли контролируемое, тщательно задвигаемое на задворки сознания желание коснуться, прижаться, поглотить другого человека. То, что Силко столько лет вытаскивал из заунита умелыми руками, вкрадчивым тоном и изучающим взглядом, проснулось от почти невинного поцелуя с Джейсом, Бездна его побери, Талисом, и отказывалось засыпать. Не после того, как Виктор четко выяснил, как это может быть на самом деле. Жадно, торопливо, до вспышек под веками и зуда под кожей, до выкручивающей боли в костях и сладкого томления в груди потрясающе. Необходимо, подавляюще, ограничивающе... Заставляя терять себя. Прохладная ладонь химбарона на запястье не заставляет разум помутниться ни на миг, наоборот: дает сосредоточение, фиксацию на моменте, держит в этом «сейчас», не позволяя уплывать в вечное «возможно», но склонность Виктора к постоянному анализу всегда была сильнее любой воли – даже его собственной. Силко удерживает его в реальности происходящего прямым взглядом разных глаз, сжатыми на запястье паучьими пальцами, и все равно проваливается. Химбарон не бросается словами, не признается в привязанности – едва ли она хоть раз действительно появлялась в его мыслях. Он сосредоточен, сух и честен настолько, насколько считает нужным, отрезвляюще реален, как и его слова, как и его предложение. Он верит в то, что говорит, в возможность реализации того, что предлагает. Шаг навстречу – и Виктор получит именно то, что ему обещают, вот только... это будет шагом назад. Это то, что Виктор легко мог бы получить прямо сейчас, кажущееся чем-то без единого сопротивления, без сложностей, без ревущей в груди и искажающей сознание жажды. Заверением в постоянстве холодного рассудка. Обдуманно, холодно, разумно – с полным пониманием происходящего и веса принятого решения. Вопиющая глупость с его стороны – поверить в нарисованную словами Силко вероятность. - Ты был так похож на старика, - смеется Паудер. Он уже частично увяз в этом, позволил, отвлеченный, годами продавливать границы принципов и веры, формировать из себя то, что химбарон считал лучшей его версией. Более выгодной, более удобной для себя и реализации собственных планов. Виктору не хватает внутренних сил и искусности, он не смог устоять, по-настоящему воспротивиться, выразить несогласие - он боялся. Химбарон слишком расчетлив и умен, все эти годы он умело тянул его за собой на нужную только ему вершину, и теперешняя ошибка, маленький просчет, стала шансом вырваться. Отгрызть себе хоть чуть свободы, ограничить это влияние, которому он не способен полноценно противостоять. Отстоять то немногое, что еще оставалось от него прежнего. Ему было предложено два варианта, на два больше, чем он когда-либо ожидал, но и предназначались они на самом деле не ему. Джейс Талис – для Виктора из Пилтовера с его тростью и неловкими натянутыми улыбками, направленными в сторону напыщенных спонсоров. Силко – для почти идеального его отражения, лишенного вывертов принципов и морали, для холодной исполнительной машины с закрытым металлом лицом. Фальшивая его личность или полное ее отсутствие... Простое решение: из этих двух вариантов он выбрал единственно возможный – их отсутствие. - Это все только усложнит, - собравшись, плоско и безэмоционально отвечает он. Непонимание – это щит. Все, кто его знает, привыкли к отсутствию проницательности, и Виктор только надеется, что случившееся с ним сегодня озарение никогда не повторится. Ему не понравилось. Химбарон давит горлом тихий неидентифицируемый звук, кривит губы и отстраняется: - Меня забавляет твое желание прятаться, - размеренно замечает он, - однако это действительно занимательно – то, что происходит в твоей голове. Чистота мыслей и отстраненность действительно помогают тебе работать? - Да, - быстро отвечает Виктор. – Люди... отвлекают, но Орианна – это работа, а не социальная связь, – «и всё, ей сопутствующее, тоже» висит в помещении непроизнесенной дымкой. - Не сомневаюсь, - пристально щурится Силко, и вмиг становится привычным. Виктор смотрит на отошедшего к столу мужчину со скрытым на дне зрачков сомнением – ощущение разгаданной тайны испаряется с переменой темы, и теперь он совсем не уверен в своих выводах. В конце концов, Силко давно и без устали творит из себя того, с кем невозможно стоять рядом, находиться на равных, и теперь удивительно резко – после более чем годовалого перерыва – предлагает не просто вернуть их связь, но и сделать ее более... полной, притом едва ли коснувшись. Все было странно, по-другому, туманно-неправильно и непривычно, и теперь, на расстоянии, это вдруг кажется завуалированной провокацией, скрытым тестом, как в мельком просмотренных журналах Академии по социологии... Он прошел? - Ты можешь работать, - тяжело роняет желанное разрешение химбарон, - однако, Viktor... Тишина снова тянется, и теперь продолжение для него слишком важно. - Да? – сглотнув, напоминает он. - Послушание твоего проекта – исключительно твоя зона ответственности, - он выдерживает внимательный, испытующий взгляд разных глаз. Угроза только добавляет привычности в атмосферу, парадоксально успокаивая. Ученый выпрямляется с тихим шорохом идеально подогнанных металлических сочленений позвоночника: - Я понял. Возвращаясь в мастерскую, он кусает губы под маской и сжимает пальцы в кулаки. Ощущение, что Силко с его отказом получил именно то, чего хотел, никак не хочет покидать его мысли.

***

Дверной замок щелкает снова, и мужчина поднимает голову от бумаг: - Меня все больше раздражает количество людей с хорошим слухом в этом городе, - хрипловато замечает он. Женщина хмыкает, твердым шагом подходя к столику с алкоголем. Тихо звенит стекло неаккуратно возвращенной на место пробки. - Ты платишь мне в том числе за осведомленность, - щелчок зажигалки становится аккомпанементом привычной, рабочей тишине. - Иногда я жалею об этом, - он вяло обозначает улыбку, прикуривая от предложенного огня. – Я слушаю. Доклад длится недолго – привычный обоим ритуал, ранжирование сухих тезисов от наиболее значимых к рутинным. Женщина прерывается всего однажды, чтобы заново наполнить стаканы. Старый запах табака свежеет, заново обретая слабые, легко выветривающиеся ноты. Глубокий, деловой голос женщины затихает, и двое привычно молчат, но в тишине висит смутный вопрос, требовательный до внимания. - Говори, - раздраженно взмахивает рукой мужчина. - Я полагаю, - тон женщины не деловой, осторожный, и блеск в ее глазах лишь дополняет это впечатление, - оно того не стоило? Мужчина выдыхает дым и хрипло хмыкает, глядя на нее с насмешкой, в которой она старательно не ищет ничего другого. - Я никогда не затеваю переговоры, если меня устраивает только один возможный исход.