За сгоревшим полем

      Дни вновь потекли как обычно. Разве что Одри стала пугаться любого шороха, выходила из своей спальни только для того, чтобы поесть, и игнорировала поступающие терабайтами сообщения и звонки от Малека. Ответила она всего лишь раз, спустя сутки после злополучного звонка. Сообщение не несло в себе никакой смысловой нагрузки и состояло только из лаконичного «пошёл ты нахуй». Краткость — сестра таланта, мать её.       Разумеется, девушку иногда навещали коллеги. Даже Фелония заезжала просто для того, чтобы узнать состояние подруги, но оно всегда оставалось стабильное — «без понятия, как я, мне просто хочется, чтобы это всё поскорее закончилось».       На третий день Одри была готова от скуки лезть на стену, причём в прямом смысле: засматривалась на мастер-классы по скалолазанию. Кто знает, какие ещё навыки, помимо умения стрелять, драться и плавать, ей понадобятся в агентстве. Может, ещё на стрельбу из лука записаться? Или на фехтование. Чтобы потом с Кассиэелем спорить было проще.       На четвёртый день оценщица всерьёз задумалась о смене профессии. На пятый — захотела уйти в буддизм, стать монашкой и жить где-нибудь в горах. Там, где нет никаких ангелов, демонов, и самое главное — Малека. К своему ужасу девушка заметила, что профессор прочно обосновался в её мыслях и съезжать не собирался. Видимо, практика « с глаз долой — из сердца вон» на Одри не работала. Да и какое тут «с глаз долой», когда каждые пару часов телефон любезно уведомлял об очередном пропущенном звонке от Синнера? Эта настойчивость её пугала: Малек не был похож на человека, который после долгожданного секса стал бы названивать. В самом деле, не кофе же он звал выпить. Для него это слишком просто. Даже в любимый им ресторан теперь не сводит с прежним удовольствием — незаконную деятельность Адама Вилено ведь прикрыли (чему Одри была несказанно рада).       И когда спустя неделю девушка услышала странный скрежет в свою дверь, одновременно испугалась и обрадовалась. Нет, не подумайте, перспектива умереть от рук профессора её совсем не радовала. Но зато мысль о том, что Малек наконец-то что-то предпринял (кроме DDoS-атак, разумеется) и совсем скоро она снова сможет выходить из спальни, приносила удовольствие.       — Сука, — раздался за дверью голос Давида, последовавший за глухим стуком. Видимо, кого-то хорошенько приложили об стену. — Ты же всё равно туда не зайдёшь.       — Проверим? — ответил знакомый бархатный голос. И Одри, повинуясь какому-то неизвестному порыву, прижалась ухом к двери. Да уж, любопытством её не обделили. Но когда дверь затряслась от сильных ударов, всё же отошла на безопасное расстояние — на пару шагов.       Непонятная возня, сопровождаемая нецензурными ругательствами и звуками чего-то ломающегося (девушка молилась, чтобы это были не кости), продолжалась ещё около двадцати минут, пока в дверь участливо не постучали.       — Это я, — подал голос Давид. — Можешь выходить.       — А Малек? — поинтересовалась Одри, не спеша открывать. Мало ли что.       — Лежит в гостиной. За ним присматривают Рафаил с Касом. Не бойся, он тебя не тронет.       Пару раз вдохнув и выдохнув, девушка всё же распахнула двери и тут же застыла в немом удивлении. Сказать, что Давид выглядел потрёпанным — не сказать ничего. На скуле красовался кровоподтёк, чёрная рубашка была безнадёжно испорчена, а на шее краснело пятно (это что, укус?).       — Это он тебя так? — оценщица осторожно дотронулась до раны на лице коллеги.       — Пустяки, заживёт через пару дней, — отмахнулся он. — Но твой профессор умеет удивлять. Для человека он слишком уж сильный.       От предложения помочь обработать раны демон вежливо отказался, сказав, что Одри сейчас нужнее внизу. На логичный вопрос «зачем?» он лишь пожал плечами. Поделился только тем, что Сомнус лично попросил привести оценщицу в гостиную.       Парень не соврал: внизу девушку действительно ожидали начальник и Малек в бессознательном состоянии. Рядом с диваном, на котором лежал последний, стояли Рафаил и Кассиэль: видимо, на тот случай, если Синнер придёт в себя и решит сбежать. Хотя, зная поведение других последователей зверя, он скорее не сбежит, а покончит с собой.       — Мы вас заждались, — по-змеиному хищно улыбнулся Сомнус. — Скажу честно, я не верил, что план Микаэля сработает, но, к счастью, ошибся.       — Что теперь с ним будет? — не став тянуть, спросила Одри, слегка кивнув в сторону профессора.       — Очистка пройдёт в два этапа, — ответил за альбиноса внезапно появившийся архангел. — Сначала Сомнус избавит его от влияния зверя, потом им займётся Рафаил.       Девушку словно окатило холодной водой. Если она всё правильно понимала, то Малеку сотрут память. Видимо, чтобы защитить от возможной повторной вербовки. Но вот вопрос: что именно исчезнет из его воспоминаний?..       — И как много он забудет? — еле слышно произнесла она, осторожно делая шаг к Синнеру.       — Всё будет зависеть от того, что увидит Сомнус. Важно понять, как много он знал, и чем нам могут помочь его воспоминания, — пояснил Микаэль. — Но последний месяц точно придётся подчистить.       Что-то внутри Одри рухнуло и с треском разбилось. Выходит, он забудет и её тоже? Осмелившись, она присела на край дивана, стараясь не касаться лежащего на нём мужчины. Тот выглядел так, словно видел очень неприятный сон: сжимал кулаки, слегка жмурился и часто дышал. Одри не знала, чего ей хотелось больше — прикоснуться к нему и успокоить или убежать как можно дальше. Но сейчас всё, что она могла себе позволить — сочувственно смотреть на него и мысленно прощаться. Скорее всего, это их последняя встреча.       — Я нужна здесь? — слегка дрожащим голосом спросила Одри. Сидеть тут и наблюдать за происходящим было сродни пытки.       — Конечно, — Сомнус вновь улыбнулся, явно наслаждаясь печалью девушки. Для него это было как забава: полюбуйся, мол, вот она — настоящая деятельность «Астреи». Следи за тем, как тебя лишают чего-то важного.       Сжав кулаки и проглотив подступающие слёзы, Одри кивнула. Внутри неё разгорался нешуточный конфликт. Как теперь относиться к человеку, который явно желал ей смерти? И ведь непонятно, где заканчивались его намерения и начинались желания зверя.       Всё резко встало по местам. В воспоминаниях всплыл тот самый звонок. Выходит, сам Малек не желал ей зла, напротив, старался… защитить? Память услужливо подбросила слова профессора. «Он возвращается». Малек звонил ей, когда смог на время избавиться от голоса зверя в своей голове. Звонил, чтобы предупредить об опасности. Неужели это что-то могло значить? Хотелось верить, что профессору было не всё равно на участь своей бывшей студентки.       Девушке невыносимо захотелось плакать. Рыдать, крушить всё, что попадётся под руку, лишь бы не оставаться наедине с противоречивыми эмоциями. Но нельзя. Под пристальным взглядом начальства оставалось только царапать ногтями ладонь, чтобы унять бурю внутри себя.       В гостиной резко стало холодно. Только сейчас Одри заметила, что Сомнус приблизился к Малеку и, едва коснувшись его плеча, замер. Профессор слегка дёрнулся, словно пытался отстраниться, но спустя всего секунду сдался.       В комнате воцарилась тишина. Одри не знала, сколько времени прошло с того момента, как она зашла сюда. Она неотрывно наблюдала за сменой эмоций на лице Малека: он то хмурился, то улыбался. Девушка была готова поклясться, что в какой-то момент видела слезу. Страшно было даже представить, что такого должно было произойти в его сне, чтобы заставить Синнера плакать. А от осознания того, что об этом оценщице уже никогда не узнать, становилось ещё хуже. Как там Малек говорил? «Нужно брать от жизни все эмоции». Теперь Одри понимала, о чём он говорил. Она не заставляла себя выбирать между ненавистью или сочувствием. Всегда эмпатичная, она никогда не ругала себя за безэмоциональность, но по сравнению с тем, что испытывала она сейчас, привычные чувства казались мелкими и блёклыми.       — Ну и чего ты жмуришься? — услышала она спустя ещё какое-то время. — Нужно было смотреть, — пожурил её Сомнус.       — Я смотрела, — всхлипывая, ответила Одри.       — Хочешь увидеть, что творилось в его голове? — неожиданно предложил тот. — Занимательное зрелище.       — Хочу, — девушка вновь проглотила слёзы. — Нужно посмотреть вам в глаза, так?       — Верно, — ухмыльнулся Сомнус. — Уже смотрела чьи-то воспоминания?       — Один раз, — несмело призналась она и взглянула начальнику в глаза.       На секунду всё померкло. Девушка даже подумала, что не сможет увидеть чужие воспоминания, но ошиблась.       Она стояла на каком-то выжженном поле, наблюдая за происходящим со стороны, как призрак. Малек же стоял рядом, осматриваясь.       — Почему я здесь? — спросил профессор.       — Это ты мне скажи, — ответил ангел откуда-то сзади. — Твой ведь сон.       — Тут погиб мой отец, — зачем-то признался Малек. — Вернее, тут его нашли.       Одри замерла. Всё вокруг казалось ей хрупким и эфемерным: стоит только дотронуться, как всё рассыплется, как карточный домик. Стараясь даже не дышать, она осторожно сделала шаг в сторону.       — Я почти его не помню, — продолжал профессор. — Он умер, когда мне было около пяти.       — Это всё не важно, — прервал его Сомнус. — Мне нужен зверь.       Девушке хотелось закричать, ударить его со словами: «Мне! Мне это важно!». Но из горла вырвался только тихий всхлип. И снова это давящее чувство беспомощности. Мерзко. Больно.       Вдали замаячила чья-то фигура, облачённая во всё черное. Она медленно шагала по сгоревшей траве, и чем ближе она становилась, тем сильнее в воздухе чувствовался запах крови и гари.       — Малек, — тихо произнёс подошедший.       — Папа, — на выдохе произнёс тот.       Сердце Одри пропустило удар. Теперь это всё казалось неправильным: наблюдать за семейным воссоединением было неловко.       — Ты так вырос, — мягко улыбнулся мужчина. — Ты ведь делаешь то, что должен?       — Делаю. Но это всё неправильно, пап, — в голосе профессора промелькнула детская грусть. — Неужели так, — он красноречиво обвёл поле взглядом, — будет выглядеть новый мир? Пепелище?              — Именно так. Останутся только сильные, способные построить новый, лучший мир с нуля.       Малек замолчал. Мужчина напротив вглядывался в его лицо, пытаясь уловить мысли сына. То же самое делала и Одри. Она прекрасно знала, каково это — ощущать внутреннюю борьбу между словами собственного отца и личными убеждениями. Очень тяжело, если коротко.       — Малек, ты ведь помнишь, что меня больше нет, — вновь заговорил мужчина. — Я больше не могу сам этим заниматься. Ты — мой сын, моё продолжение. Ты должен быть сильным.       В голове девушки быстро закрутились шестерёнки. Выходит тогда, тридцать лет назад, убийства совершал отец Малека. Вот почему смерти прекратились. Одна правая рука умерла, а другая ещё не выросла. Всё слишком просто и до одури сложно одновременно. Малек просто продолжал «семейное» дело. Не лучшее наследство, если так подумать.       Отчего-то Одри стало бесконечно жаль Малека. Всегда имевший своё мнение по любому вопросу, он был вынужден смириться с чужим решением. Ему не дали сделать самый важный выбор в жизни, не дали поставить цель, решив всё заранее. Девушка усмехнулась. Видимо, не только она, будучи психиатром, не смогла избавиться от детской травмы в виде влияния отца.       — Я же вижу, что ты не справляешься, сын, — строго продолжил Синнер-старший. — Уже дважды не смог исполнить предначертанное.       — Она ни в чём не виновата, отец, — Малек поднял на родителя полный ненависти взгляд. — Эта жертва абсолютно бессмысленна.       — Не оправдывай собственную жалость. Если такова его воля, значит, так оно и должно быть.       — Почему она? Неужели нет других кандидатов? — вырвалось у профессора. Одри непонимающе переводила взгляд с отца на сына и обратно. О чём они говорят?..       — Вот в чём дело. Ты боишься не убивать. Боишься ранить её? — догадался мужчина. — Чем она так тебя очаровала?       — Дело не в ней, ты же знаешь, — сквозь зубы процедил Малек.       — Неужели? Настолько не в ней, что ты остановил Артура?       Одри в ужасе попятилась. Тот второй голос, остановивший Кладиса… нет, это всё не по-настоящему. Так просто не бывает.       — Это всё ошибка… — прошептала она. На глаза вновь наворачивались слёзы, а сердце болезненно сжималось.       — Артур бы в любом случае не справился. Я же хотел сделать всё красивее. Ты ведь мечтал, чтобы он мной гордился, — оправдывался Малек. — Я ведь…       — Тоже не справился. Как только она начала терять сознание — ты сразу же сдался. Оставалось совсем немного, но ты отступил. Ты разочаровал меня, Малек, — мужчина строго покачал головой. — Мне жаль, что мой сын вырос недостойным своего имени. Мне стыдно, что ты мой сын, — произнёс он без капли сожаления в голосе. Сказав это, Синнер-старший развернулся и пошёл туда, откуда появился.       — Прости, пап, — еле слышно произнёс Малек.       Одри без сил осела на землю. Чувство вины растекалось по телу неприятной дрожью. Казалось бы, винить себя не за что. Но, если бы у Артура тогда всё получилось, Малек бы сейчас не винил себя. Так странно ругать себя за то, что ты просто выжила.       Мир вновь померк, и спустя секунду девушку ослепила вспышка света. Она снова в гостиной.       — И как тебе? — полюбопытствовал Сомнус, о котором Одри уже успела забыть.       — Вы ведь освободили его от влияния зверя? — ответила она вопросом на вопрос.       — Освободил, — кивнул альбинос. — Скоро придёт Рафаил. Ты можешь быть свободна, — покидая комнату, ангел ненадолго задержал взгляд на дрожащей девушке. Пусть это будет для неё уроком.       Кое-как найдя в себе силы встать, Одри медленно поплелась в комнату, надеясь, что не встретит никого из коллег на пути. Но надежды не оправдались: на втором этаже она столкнулась с Рафаилом.       — Как ты? — обеспокоенно спросил он.       — Хочу побыть одна, — коротко ответила девушка и продолжила путь.       — Мне жаль, что всё так вышло, — услышала она вслед.       Уже у себя в комнате, заперевшись на все замки, Одри смогла дать волю эмоциям и разрыдалась. Она снова не смогла помочь. Перед ней долгое время маячил человек с такой же детской травмой, а она этого даже не заметила. Не работало даже оправдание в духе: «Он закрыл свой настоящий характер где-то глубоко в себе за семью печатями, ни один психиатр бы не разглядел».       В голове крутилось с миллиард вопросов. Неужели мать Малека знала о деятельности своего мужа, но ничего не сделала? Не мог же отец научить всему ребёнка пяти лет. Вероятно, обо всех тонкостях ему рассказала мама. Одри не верила: как собственная мать могла желать своему чаду такой судьбы? Почему не уберегла его от этого? Но одно-единственное «почему» перебивало все остальные.       Почему Малек не дал Артуру убить её?       Одри не помнила, как уснула. Не помнила, как проснулась на следующий день. Признаться, следующие два дня прошли мимо неё. Единственное, что осталось в её памяти, так это рассказ Рафаила о воспоминаниях Малека. Нет, ангела тут винить не в чем. Он же как лучше хотел. Никто не виноват, что теперь профессор для неё — больная тема.       Одри слишком хорошо запомнила этот рассказ. О том, как Малек, узнав о том, кого ему предстоит убить руками Артура, впервые всерьёз задумался о правильности того, что делает, она теперь не забудет никогда. Как и о суровом наказании от зверя за неповиновение, о том, как тяжело далось ему подстроенное убийство семейства Кладис. О том, что большая часть жизни Малека — хитро построенный образ. О том, что на самом деле он никогда не хотел быть психиатром, а мечтал писать книги и путешествовать. О том, что Малек хотел доверять, но не мог себе этого позволить. О том, что он помнил Одри с того злополучного экзамена — их первого разговора.       Больно. Очень.       От коллег Одри узнала, что Малека после стирания памяти отвезли домой. Для него этот день просто не существовал, а из остальных просто вычеркнули всё, что было связанно со зверем. Теперь в его памяти мать — это женщина, растившая его в монастыре, а не та, кто учил его слушать голос зверя в голове, отец — трагично погибший человек, а не тот, кто сломал ему детство, Мор, Артур и отец Эммы — простые клиенты, а Одри — студентка, прогулявшая его лекции все до единой. У Малека отняли половину жизни, хотя ему просто не повезло родиться в семье ярых культистов.       Астрейцы с пониманием отнеслись к состоянию девушки. Теперь торопиться было некуда: правой руки зверя нет, значит, количество убийств очень сильно уменьшится. Судя по всему, Рафаил увидел в памяти профессора что-то, что могло практически напрямую привести к зверю, так что начальство, довольное прогрессом, дало агентству выдохнуть и перенесло дедлайн на два месяца. Теперь зверь никуда не денется, а значит, все в «Астрее» хорошо потрудились и заслужили небольшой отпуск. Сомнус и Фурий снова исчезли, видимо, отправились докладывать об успехах агентства вышестоящим лицам. Так что Одри была предоставлена сама себе и своей тоске. И пока кто-то отдыхал и подчищал следы связи Малека с культом, девушка тратила свой отпуск на то, чтобы забыть обо всём произошедшем и заново научиться жить. И, честно сказать, получалось из рук вон плохо.       Первое время её мучили кошмары. В них Одри, задыхаясь от слёз, молила Малека о прощении за то, что осталась жива, за то, что обрекла его на невыносимое чувство вины и стыда перед собственным отцом. Но из раза в раз профессор оставался до жути холодным и непреклонным. Ему не нужно было ничего говорить, чтобы девушка понимала: о прощении стоит забыть. Да и о чём может идти речь, если сам Малек говорил, что прощения не существует? В какой-то момент Одри задумалась о том, чтобы снова попросить Сомнуса о помощи со снами, но Давид мягко отговорил её от этой затеи и недвусмысленно намекнул, что девушка всегда может ему выговориться. Теперь уже девушка отказалась от этого предложения, решив, что это скоро должно пройти. Она не маленькая девочка, в конце-концов, должна же она когда-то научиться быть взрослой.       И когда спустя неделю она обнаружила, что за ночь не увидела ни единого намёка на Малека, наконец смогла спокойно выдохнуть. Сон снова стал процессом восстановления и отдыха, а не тем, что отбирало оставшиеся крохи моральных сил.       Две недели спустя Одри уже могла шутить, иногда препираться с Кассиэлем (что его несказанно радовало) и вновь стала проявлять интерес к работе. Спустя три — записалась к психологу, чтобы проработать наконец-то детскую травму и вернуться к своей профессии полноценно. Не в «Гудламе», конечно, но хотя бы качественно делать свою работу.       Жизнь окончательно потекла своим чередом, когда спустя четыре недели девушка собственноручно бросила в огонь подаренное Малеком платье. Астрейцы, внимательно наблюдавшие за процессом, следили за сменой эмоций на лице оценщицы. Но поводов для беспокойства не было — как только в воздухе запахло горелой тканью, Одри глубоко вдохнула и улыбнулась. Для себя она поставила точку в этой истории.       Ровно на пятой неделе точка превратилась в запятую.