За сгоревшим полем

      Одри ненавидела ранние подъёмы. Такая искренняя нелюбовь к пробуждениям вместе с рассветом обнаружилась у девушки ещё в детстве, когда мама будила её на утреннюю службу. С возрастом оценщица научилась просыпаться с первыми лучами даже без будильника, вот только ненависть никуда не исчезла. Однако сейчас она была действительно рада солнечным лучам, только начавшим освещать горизонт. Ночь позади, а значит, пора вставать и оставлять в постели кошмары.       С момента неудачного свидания, на утро после которого девушка обнаружила себя в чёрном списке у Малека, прошло пять дней. Ни одно сообщение, отправленное за эти дни, так и не достигло адресата, что уж там говорить про звонки. Первое время Одри даже не могла поверить в то, что после того злополучного вечера мужчина так в ней разочаруется, что оборвёт с ней все контакты. Но осознание пришло достаточно быстро — вечер был прощальным. Малек расставил все точки над «и», ответил на все вопросы, которые девушка ему задала, и спокойно ушёл по-английски. Очень в его духе.       Найдя в себе силы встать с кровати, девушка подошла к зеркалу и едва не отшатнулась. Синяки под глазами из-за недосыпов, растрёпанная причёска и искусанные в кровь губы. Девушка-мечта, не иначе. Нет, вы не подумайте, Одри себя запустила не из-за внезапного расставания с Малеком, вовсе нет. Разве что самую малость. Причина была в другом.       — Соберись, тебе сегодня туда ехать, — оценщица похлопала себя по щекам и крепко зажмурилась. — Двадцать лет прошло.       Небольшой отпуск у начальства Одри вымолила ещё пару дней назад, клятвенно заверив, что не собирается уезжать в глушь, где нет связи, зато культистов пруд пруди. Сумка с запасом вещей на несколько дней была уже давно собрана. Дело оставалось за малым — собрать волю в кулак и доехать до места, в которое девушка мечтала не возвращаться.       Предупредив коллег о том, что уезжает, и пообещав писать каждые шесть часов, оценщица поплелась на остановку, в глубине души надеясь, что автобус, на котором она планировала ехать, сломается где-нибудь по дороге и поездка сорвётся. Но у судьбы были другие планы, и потому спустя всего сорок минут Одри уже сидела в машине, прижимаясь лбом к прохладному стеклу. В салоне, как назло, пахло ладаном. Казалось, всё вокруг насмехается над девушкой и вопит о том, куда она собралась.       Шесть часов в дороге пролетели чересчур быстро. Расплатившись, Одри неуверенно шагнула на знакомую тропинку, хотя всё нутро этому противилось и умоляло остаться на остановке в ожидании обратного автобуса. Каждый шаг давался с трудом, оценщице приходилось буквально уговаривать себя идти.       — Словно на казнь иду, — бормотала она себе под нос. — В этом же нет ничего плохого, наоборот. Я должна была раньше приехать.       Полчаса пешком — и перед девушкой возникла знакомая картина. Старая каменная церковь и брошенные дома — всё словно замерло во времени, стоило Одри, будучи ребёнком, отсюда уехать.       — Я дома, — неуверенно сказала сама себе она, медленно приближаясь к церкви.       Она не знала, где будет жить эти несколько дней. Ближайшая деревня, судя по картам, находилась в шестидесяти километрах отсюда. Не знала, что ей делать и как себя вести, когда стоишь на том месте, где умерли оба твоих родителя и ещё около сотни человек. Сейчас, стоя у алтаря, всё, что ей хотелось — рыдать навзрыд до сорванного голоса. Здесь ровно двадцать лет назад закончилось её детство.       В воздухе до сих пор витал запах тухлой крови. А может, Одри это просто чудилось.       Опустившись на колени перед потускневшей иконой, девушка закрыла глаза, мысленно переносясь в детство.       — Мам, я очень по тебе скучаю.       Раз — по щеке потекла слеза.       — Прости меня.       Два — на второй появилась такая же мокрая дорожка.       — Если бы не папа, всё было бы хорошо.       Три — Одри судорожно вздохнула, зачем-то себя сдерживая.       — Мне тебя не хватает.       Четыре — на дрожащих губах открылись заживающие ранки, и слёзы смешались с кровью.       — Я до сих пор тебя очень сильно люблю.       Пять — по пустой церкви эхом пронеслись первые всхлипы, вскоре сменившиеся рыданием вперемешку с пропитанными тоской словами.       Одри хотелось кричать, сказать матери всё, что не успела, ударить отца и наконец-то признаться ему, как же она на него злится за всё то, что он сделал. Хотелось ненавидеть и любить одновременно.              В голове, как назло, возник бархатный мужской голос. «Я предпочитаю не выбирать. Я наслаждаюсь всеми эмоциями». И сейчас Одри многое бы отдала, лишь бы научиться этому наслаждению. Как тут, чёрт возьми, наслаждаться, когда весь мир рушится на глазах?       Глаза жгло от слёз, но рыдания не прекращались. Одри мечтала вырвать из себя всю ту накопившую боль и обиду с корнем, но, как оказалось, чувства слишком глубоко пустили корни в её сердце. Избавиться от них уже не выйдет, ровно как и сосуществовать с ними. Это замкнутый круг, петля, которую девушка долго затягивала на собственной шее, только сейчас решившись дёрнуть за верёвку так, чтобы та оставила странгуляционные борозды. Теперь эта удавка — персональный ошейник, цепь от которого тянется глубоко в прошлое, в личный ад Одри, а держит эту цепь Сатана в лице погибшего отца.       Сколько прошло времени с приезда домой, девушка не знала. Но наверняка она могла сказать только одно: этого времени ей всегда будет мало. Она винила себя за то, что ни разу не навестила это место за столько лет. Первые несколько лет она не могла сюда приехать из-за строго надзора в детском доме, но что ей мешало спустя десять? К тому моменту она уже была совершеннолетней, и никакие воспитатели уже не смогли бы ей запретить. Но она не приехала.       Когда сил уже не осталось, Одри свернулась калачиком на каменном полу, стараясь не смотреть на изображение какого-то святого. Ей казалось, что с полотна на неё смотрит отец и осуждающе качает головой. В детстве девушке запрещалось вести себя так, как подобает обычному ребёнку: громко смеяться, плакать от боли или злиться. Все эмоции откладывались в долгий ящик, который теперь переполнился настолько, что больно разлетелся на щепки где-то в глубине души. И сейчас, когда оценщица дала волю чувствам, она всем своим нутром ощущала, как отец ею недоволен.       — Знаешь, папа, — прошептала Одри, найдя в себе силы поднять глаза на икону. — Может, даже хорошо, что ты умер. Я знаю, что так говорить неправильно. Но, когда тебя не стало, у меня появился шанс на нормальную жизнь. Без твоих упрёков, бесполезных проповедей, муторной работы, больше походившей на каторгу. Там, в детском доме, я научилась дышать. Спасибо, пап, что тебя не стало.              От собственных слов стало тошно. Благодарить человека за смерть — абсурд. Но Одри не смогла бы найти ещё хотя бы один повод сказать ему «спасибо».       В мыслях снова появился Малек. Наверное, он бы тоже был благодарен своему отцу за то, что тот умер, и вряд ли бы корил себя за такие мысли. Но девушка так не могла. Привыкнув к чёткому разделению всё на белое и чёрное, сейчас она словно отрицала существование серого, и тем более цветного. Жизнь Синнера же в мыслях Одри всегда была наполнена всеми цветами радуги.       — Одри? — тихо позвал знакомый голос откуда-то с порога. — Это ты?       Кое-как поднявшись на локтях, девушка обернулась и замерла. В дверях стояла Рут, робко сжимающая край мятного платья и не решавшаяся пройти дальше.       — Ты что тут делаешь? — ответила вопросом на вопрос она.       — Я знала несколько ребят, погибших тут, — замялась подруга. — Приехала почтить память, как полагается. Не думала, что застану тебя тут.       — Я тоже не рассчитывала кого-то здесь встретить, — призналась Одри, опускаясь обратно на пол. — Почему ты приехала именно сегодня?       — Я каждый год приезжаю, — оценщица не видела, но могла поклясться, что Рут, как и раньше, опустила глаза в пол и прикусила губу.       В груди Одри что-то больно кольнуло. Даже Рут, ни дня здесь не жившая, приезжала из года в год, а она приехала только спустя двадцать лет. Она не состоялась ни как хороший психиатр, ни как приличная дочь. Провал по всем фронтам.       К горлу вновь подступили рыдания. Одри снова злилась, только в этот раз на себя. Как она вообще могла считать себя хорошим человеком, если ни разу не приехала туда, где провела часть детства? Мало того, она даже не узнавала, что стало с телами её родителей. После того, как её забрали в приют, воспитатели строго-настрого запретили рассказывать кому-либо о том, что на самом деле произошло. Все вопросы, касающиеся родителей, они игнорировали. Будучи ещё ребёнком, Одри часто представляла, как она, став взрослой, первым делом приедет сюда и отыщет могилу матери, чтобы наконец-то как следует с ней проститься. Сейчас же она была не уверена, что могила вообще существует. Все тела были изъяты полицией, а так как Одри была единственной выжившей, никто сильно и не интересовался дальнейшей судьбой погибших. Возможно, все жители деревни уже давно кремированы и всё, что от них осталось — погребальные урны с прахом, пылящиеся где-то в архивах.       — Я, наверное, пойду, — смутившись, подала голос Рут. — Не буду тебя тревожить.       — Останься, — неожиданно даже для себя самой ответила Одри. — Не хочется сходить с ума в одиночестве.       — Я всё равно не собиралась тут надолго задерживаться, — отмахнулась та. — Меня ждут.       В церкви повисла тишина, нарушаемая лишь чьими-то тихими шагами. Рут не врала: её, видимо, и правда кто-то ждал. Одри грустно усмехнулась своим мыслям. Даже наивная подруга нашла себе человека, который не пожалел времени, привёз её сюда и, судя по всему, был готов утешить, раз уж находился так недалеко. Оценщица таким похвастаться не могла. Вряд ли бы кто-то из «Астреи» её понял.       — Рут, ты скоро? — эхом пролетел по церкви мужской голос, от одного звука которого Одри дёрнулась. Нет, так просто не может быть. Он не может быть тем самым человеком, который сопровождал Рут сюда. Это всё просто совпадение.       — Да, буквально пару минут, — отозвалась та. Одри не нужно было поворачиваться или даже слышать голос пришедшего. Признаться, она и не хотела встречаться с ним взглядом и надеялась, что заходить в церковь он не станет. — Прости, но мне в любом случае придётся тебя оставить.       — С кем ты разговариваешь? — голос стал ближе. По ощущениям девушки, он находился прямо над её ухом, разливался лавой под кожей и выжигал воздух в лёгких. Казалось, что ещё совсем чуть-чуть, и Одри почувствует на себе нежеланное сейчас прикосновение. — Кто это там?       Он на пороге. Он её видит.       Одри до боли сжала кулаки, впиваясь ногтями в кожу, чтобы отвлечься от ненужных мыслей. В голове бегущей строкой неслось «пожалуйста, пусть он уйдёт».       — Малек, всё в порядке. Поехали, — последняя надежда на то, что девушка всё же ошиблась, разбилась о слова Рут. Никакой ошибки нет.       — Одри? — предположил мужчина, судя по звукам, приближающийся к лежащей на полу девушке.       — Уйди, — сквозь зубы процедила та. Она бы сейчас согласилась на компанию любого другого человека. Кто угодно, только не он.       — Малек, прошу, поехали, — тихо позвала мужчину Рут. — Оставь её.       — Она лежит на полу заброшенной церкви. Мои действия могут счесть за оставление в опасности, а это статья, — Малек присел на корточки рядом с Одри. Стоило ему только дотронуться до её плеча, как девушка резко отпрянула.       — Не трогай меня. Не смей ко мне даже прикасаться, — на выдохе процедила она, прикрывая ладонью плечо, словно место ожога.       — Одри, не веди себя как капризный ребёнок. Вставай, — уже увереннее произнёс мужчина, вновь протягивая руку.       Девушка вновь приподнялась на локтях и, собрав все силы в кулак, одарила профессора самым своим яростным взглядом.       — Если я сказала «не смей меня трогать», это значит, что ты даже пытаться не должен, — практически прорычала она.       — Одри, в чём проблема? — Малек прищурился, пытаясь разглядеть в оценщице ответы на свои вопросы.       — Проблема в том, что ты эту проблему не видишь, — девушка улеглась обратно, всем видом показывая, что разговор закончен. Но мужчина так не считал. Тяжело выдохнув и поняв для себя, что спорить сейчас бесполезно, он бесцеремонно подхватил Одри на руки.       — Ты что творишь?! — оценщица дёрнулась, пытаясь выскользнуть из цепких рук Синнера. — Отпусти!       — Как только ты успокоишься, так сразу же отпущу, — спокойно ответил он. — Поехали, — Малек кивнул ошеломлённой Рут и сильнее прижал к себе Одри, всё ещё пытающуюся вырваться.       Одри тихо паниковала и боролась с собой, неосознанно сжимая в руках мужскую рубашку. Она бы никому и никогда в этом не призналась, но подсознательно хотела, чтобы Малек понял, как ей больно. Хотела, чтобы он всё осознал и хотя бы пообещал её больше так не бросать. Он ведь мог последовать совету Рут, мог уйти. Но он остался. Может, это всё-таки что-то значит?       «Не значит, конечно, — горько усмехнулась в мыслях девушка. — Я для него никогда и ничего не значила».       По щеке предательски скользнула слеза. Дёрнуться, чтобы смахнуть её — значит быть замеченной Малеком. Разум отчаянно вопил о том, что Синнер — последний человек, перед которым Одри бы могла спокойно плакать об умерших родителях. Но сердце считало иначе.       За пеленой слёз Одри не видела, куда Малек её несёт. Только когда тепло чужих рук сменилось холодом кожи, девушка обнаружила себя на заднем сидении машины профессора. Рядом валялся плед и мягкая игрушка в виде потрёпанного слоника: вещи Рут. Сама же подруга сидела на переднем сидении, виновато оглядываясь на девушку.       — Боюсь, Рут, тебе придётся со мной прокатиться, — Малек занял место водителя и крепко сжал руль, бросив взгляд в зеркало заднего вида. — И тебе тоже.       Стоило только оценщице потянуться к ручке двери, как в салоне раздался характерный щелчок блокировки.       — Даже не думай, — строго произнёс мужчина, заводя машину. — Ты тоже поедешь.       — А меня ты не забыл спросить? — огрызнулась Одри.       — Твоё мнение сейчас не учитывается. И даже не вздумай прыгать из машины на ходу.       — Вот не было у меня такой мысли. Пока ты не сказал, — буркнула девушка, сдаваясь.       — Куда мы? — подала голос Рут.       — В спокойное место, — расплывчато ответил Малек. — Чем дальше отсюда, тем лучше.       Мужчина до скрипа сжал обитый кожей руль и вдавил в пол педаль газа. Сказать, что он был зол — не сказать ничего. Подумать только, оставил её всего на несколько дней, а она зачем-то приехала домой. И кто знает, что было бы, если бы Рут не приспичило приехать ровно в тот же день.       Одри без сил упала на сидения, закрыв лицо руками. Сопротивляться Малеку всё равно, что мину ногой обезвреживать: шанс добиться своего есть, но вот цена такого поступка будет слишком высока. По телу пробежал неприятный холодок, и девушка, не придумав ничего лучше, закуталась в плед и прикрыла глаза. Мышцы неприятно загудели, а мозг, державшийся только на адреналине, требовал сна. Девушка, не сопротивляясь, задремала.       — Одри, — позвал чей-то голос оценщицу спустя какое-то время. — Приехали.       Не без труда открыв глаза, Одри тут же зажмурилась обратно, лишь бы не видеть Малека. Где-то внутри она всё ещё ужасно злилась на него, но стоило только обеспокоенности промелькнуть в его взгляде, как часть обиды испарилась. Заметить на его лице, редко выражающем истинные эмоции, что-то похожее на страх за кого-то — редкость, и оценщица, мысленно дав себе пощёчину, всё же постаралась как следует запомнить этот момент.       — Где мы? — девушка осторожно вышла из машины.       — Тот же вопрос, — отозвалась где-то недалеко Рут. — Куда мы приехали?       Одри огляделась, пытаясь опознать местность. Ничем не примечательная деревушка с каменной церковью, парой десятков старых домов и лесом. Мысль «он затащит меня в лес, изнасилует и убьёт», практически граничащую с истерикой, девушка предпочла проигнорировать. Паники и так хватало с головой. В самом деле, Малек же не всесильный: если вдруг задумает утащить её куда-то, столкнётся с Рут, которую хлебом не корми, дай помочь кому-то. А с двумя девушками ему вряд ли справиться.       — Ага, и поэтому он так легко тебя дотащил до машины, — пробурчала себе под нос Одри. — Даже шанса на спасение не будет.       — Ты что-то сказала? — внезапно раздался над ухом мужской голос. Девушка подпрыгнула на месте, едва удержавшись от внезапного желания ударить Малека по лицу.       — Только то, что недовольна незапланированной поездкой в ебеня, — всё же сумев выдержать спокойное лицо, невозмутимо ответила Одри. — Может быть, всё-таки соизволишь рассказать, где мы?       Ничего не ответив, Малек лишь ухмыльнулся, кивнув в сторону деревни, откуда спешила одетая во всё тёмное женщина.       — Мистер Синнер, здравствуйте, — вежливо поздоровалась она, даже не успев подойти. — Мы вас сегодня не ждали.       — Здравствуйте, миссис Сейнт, — натянуто улыбнулся мужчина. — Прошу прощения, не планировал вас сегодня беспокоить. Будьте добры, проводите мою подругу, — указал он на Рут, — в дом, и помогите ей обустроиться в гостевой спальне.       — А Вы? — удивилась женщина.       — А я прогуляюсь, — Малек по-свойски притянул Одри за талию, слегка приобнимая.       — Хорошо, я Вас поняла, — миссис Сейнт растерялась всего на долю секунды. — Хорошо вам с женой прогуляться, — она вновь вежливо улыбнулась и направилась обратно в деревню, жестом позвав Рут за собой.       Стоило только женщине отвернуться, как Одри ловко вывернулась из цепких рук Синнера и с силой ударила его по щеке.       — Руки будешь с Рут распускать. Меня трогать не смей, — она сжала кулаки.       — Больно бьёшь для человека с такими худыми руками, — ничуть не смутившись, ответил мужчина. — Могла и поблагодарить. Миссис Сейнт только кажется женщиной приветливой и дружелюбной, на самом деле она та ещё сплетница. Ей проще сказать, что я на тебе женат, чем объяснять все тонкости наших отношений. К тому же, если бы я начал ей всё объяснять, она бы или не поверила, или не так услышала и пошла бы рассказывать искажённую правду.       — Спасибо, ты мой спаситель, — огрызнулась девушка. — А знаешь, что было бы ещё проще? Не тащить меня сюда.       — Чтобы ты осталась ночевать в заброшенной деревне? — Малек закатил глаза. — Одри, я ведь знаю, что в эту сторону автобус, на котором ты добралась, ездит раз в сутки. Соответственно, тебе бы пришлось оставаться там на ночь. О чём ты вообще думала, приезжая туда? — он прищурился и склонил голову набок, всматриваясь в лицо девушки. — Неужели ты думаешь, что они были бы рады, если бы их дочь спустя столько времени умерла от переохлаждения на том месте, где погибли они сами?       Одри отвернулась, пряча лицо от изучающего взгляда мужчины. Слова застряли в горле где-то на одном уровне с вновь подступающей истерикой. Малек был прав, Одри не думала ни о чём, приезжая домой. Но остатки гордости не позволяли дать слабину и неприятно давили на голову оправдывающими фразами, которые девушка так и не сказала.       — Давай пройдёмся, — профессор устало выдохнул и подхватил оценщицу за локоть, утягивая за собой к лесу.       — Куда мы? — уже не сопротивляясь, спросила Одри.       — В одно знакомое тебе место, — ответил Малек, не оборачиваясь.       Около двадцати минут девушка молча плелась за Синнером, периодически осматриваясь, чтобы, в случае чего, быстро найти дорогу обратно. За это время Малек ни на секунду не отпускал руку девушки, иногда чуть крепче её сжимая и впиваясь пальцами в кожу. И даже когда мужчина стискивал её руку до боли и красных отметин, едва заметных под рукавом рубашки, оценщица продолжала молчать.       — Мы на месте, — устало выдохнул Малек, пропуская девушку вперёд.       Одри была готова поклясться, что знает это место наизусть. Каждое деревце леса, каждую сухую травинку она уже видела и наверняка в точности смогла бы описать, если бы её спросили.       — Это же… — прошептала она, всматриваясь в горизонт. Казалось, что ещё мгновение, и вдали покажется мужская фигура, облачённая во всё чёрное.       — Ты ведь тут уже была, хоть и не в реальности, — Синнер еле слышно подошёл к девушке сзади и встал практически вплотную. — И что, по-твоему, лучше — мой сон или твоя реальность?       Одри растерянно молчала, прокручивая в голове с десяток разных ответов. Ни один из них она не сочла верным, и потому решила ответить честно:       — Моя реальность.       — И почему же? — поинтересовался Малек ей на ухо. — Потому что ты знаешь, что никто сюда не придёт? Что здесь не будет ни моего отца, ни твоего начальника?       — Когда знаешь, чего ожидать, всегда спокойнее, — пожала плечами девушка. — Сейчас я уверена в том, что мы одни, что за нами никто не шёл и не выйдет из леса, чтобы учить жизни.       — Вот, значит, чего ты боишься, — профессор провёл кончиками пальцев по женскому плечу. — Что тебе снова будут указывать, как жить, что делать, как себя вести и о чём думать. Снова загонят в жёсткие рамки и разделят мир на добро и зло. Как ты думаешь, кем были твои родители?       Одри поёжилась. Вопросы Малека настораживали, ковыряли незажившую рану, которую бередить могла только она сама. Родители — больная для неё тема, и он об этом знает. Так зачем каждый раз заставлять девушку копаться в воспоминаниях, чтобы искать ответ на очередную его загадку? Зачем он снова с ней играется, как с подопытной крысой?       — Я давно уже поняла, что нет ни плохих, ни хороших людей, — недолго помолчав, ответила девушка. — И я ведь тебе уже об этом говорила. Ты сам рассказывал о том, что у культа зверя нет понимания того, что они творят, и потому не считают себя злом. Мой отец, как и они, был уверен, что совершает благое дело — помогает строить новый мир, где жить будут только достойные. Он был убеждён, что этот мир уже испорчен, а новый будет практически утопией под присмотром зверя. С его точки зрения он не был злом. А мама… — Одри запнулась. Говорить о матери именно сегодня и в таком контексте было неприятно. — Она была единственным человеком, которому было не всё равно на маленькую меня. Она старалась воспитать меня хорошим человеком. Хоть я и не могу судить о том, получилось у неё это или нет, она хотела дать мне хорошее будущее.       — И поэтому двадцать лет назад дала тебе стакан с ядом, — напомнил Малек. — Неужели даже такое ты способна простить?       — Простить — вряд ли. Но понять это я ещё в силах.       — Ты думаешь, что это вообще имеет значение? — мужчина положил руку Одри на плечо и слегка сжал. — Меня иногда так поражает твоя наивность. Одри, её ведь больше нет. Ей всё равно на то, как ты сейчас к ней относишься, простила ты её или пытаешься понять ей мотивы. Значение имеют только уроки, которые ты выносишь из своей жизни.       — И какой я могу вынести из смерти своей семьи? — девушка повела плечом, сбрасывая чужую руку. — Не пить то, что мне предлагают другие? Никогда не заводить семью и не иметь детей, ведь никто не знает, может ли их постигнуть та же участь, что и моих родителей? — Одри резко развернулась, сталкиваясь с Малеком лицом к лицу. — Мне не нужны уроки или советы, не нужно прощение или понимание матери, и тем более — отца. Мне нужно прощение от самой себя.       — И что же ты пытаешься простить себе? — Синнер осторожно смахнул упавшую на лицо девушки прядь.       — Что я — плохая дочь. За двадцать лет я впервые приехала навестить место, где умерли оба моих родителя. За столько времени я, хоть и скучала по матери, даже не пыталась узнать, что стало с их телами. О том, что место, где я родилась, всё ещё не снесли, я узнала буквально несколько дней назад, когда собралась приезжать.       Одри закусила губу и отвела глаза. Под пристальным взглядом Малека казалось, что где-то в груди что-то неумолимо трещит по швам и ломается. Возможно, это рушился тот мир, который она запомнила до попадания в «Астрею»: понятный и простой. И чёрт бы побрал этого профессора Синнера, который лезет в её душу и выворачивает ту наизнанку, заставляет смотреть на привычные вещи под другим углом и перечёркивает всё то, что девушка когда-то имела смелость знать. Стоило ей только заикнуться о том, что она уверена в своих словах, как Малек тут же находил тысячу и одну причину сомневаться в сказанном. Даже самые простые вещи теперь казались сложными и непонятными. И одной из таких вещей теперь были чувства к нему, трепещущие где-то в области сердца робким, маленьким огоньком церковной свечи.       — Зачем ты меня сюда привёл? — тихо спросила девушка.              — Хотел рассказать тебе одну занимательную историю, которую я узнал на днях, — нехотя ответил Малек. — Но, признаться, надеялся, что ты не станешь задаваться такими вопросами.       — Расскажешь? — девушка вновь взглянула Синнеру в глаза, всем своим видом показывая, что теперь она так просто не отстанет.       — Видишь ли, — начал мужчина, — я заинтересовался этой темой ещё в тот день, когда Рут попросила меня о помощи с твоей лицензией, — он обогнул оценщицу и сделал несколько медленных шагов в сторону леса на другой стороне поля. — Меня очень насторожило название твоей новой работы, и я никак не мог отделаться от мысли, что уже где-то слышал это имя. Астрея. Ты ведь знаешь, кто это? — не оборачиваясь, спросил Малек.       — Греческая богиня справедливости, — вспомнила Одри. — К чему ты ведёшь?       — Справедливость, — усмехнулся профессор. — Что по-твоему это такое?       — Это равное отношение ко всем, — пожала плечами Одри. — Синоним к слову «честность», если так подумать.       — Тогда что такое «справедливое наказание»? Как наказать человека, убившего целую толпу людей?       Девушка молчала. Малек любил поднимать философские вопросы, переиначивать общепринятые понятия и искать во всём смысл, удобный только ему, но сейчас это явно было что-то другое. Что-то личное и сокровенное, то, чем просто так никто делиться не станет.       — Если бы он убил одного человека, ещё можно было бы предположить, что смертная казнь — справедливое наказание, — продолжил он. — Жизнь за жизнь. Но как быть с серийными убийцами? Террористами? С людьми, которые без капли сожаления убивают других. Жизнь у них одна, а их смерть нельзя поделить на всех тех, кого они убивают. Для них эта самая справедливость уже будет недоступна.       — Я тебя не понимаю, — призналась девушка, неосознанно делая шаг к Синнеру. — О чём ты говоришь?       — Я пытаюсь понять твою точку зрения. Вот как ты считаешь, бывает ли убийство во благо?       — Каждый имеет право на жизнь. Лишать её кого бы то ни было, вне зависимости от того, какие на это могут быть причины — неправильно, — немного подумав, ответила Одри.       — Именно из-за таких, как ты, моя драгоценная, по улицам разгуливают сотни убийц, насильников, воров и мошенников, — снисходительно улыбнувшись, Малек щёлкнул девушку по носу. — Даже умиляет. Представь себе такую ситуацию: ты мать, и у тебя есть дочь-подросток. Ты узнаёшь, что каждый день, пока тебя нет, какой-то мужчина проникает в твой дом и надругается над твоим ребёнком. Дочь молчит, потому что боится, а насильника покрывает полиция. Я задам свой вопрос ещё раз: бывает ли убийство во благо?       — Выход есть всегда, и не может быть такого, что смерть насильника — это единственное решение, — неуверенно ответила Одри.       — Меня поражает твоя вера в людей, Одри. Во всех, даже в самых отъявленных ублюдках, ты пытаешься разглядеть хотя бы что-то светлое, — Малек прикусил губу и задумался о чём-то. — Хорошо, я тебя понял. Думаю, теперь я могу тебе рассказать, чем же я занимался все эти дни.       Одри замерла и практически перестала дышать. Всего несколько мгновений отделяют её от понимания, стоит ли ей ненавидеть человека напротив. Он ведь бросил её, успев дать хрупкую надежду на то, что ему на неё не всё равно. И один ответ может расставить всё по местам.       — Ты ведь знаешь, что твои бессмертные коллеги живут на Земле уже не один десяток лет? — уточнил мужчина и, удостоверившись, что девушка об этом знала, одобрительно кивнул. — Они пытаются бороться со зверем уже не первый год, но, как видишь, успеха добились только совсем недавно.       Оценщица молчала и жадно ловила каждое слово профессора, каждое, даже самое маленькое, изменение его эмоций. Словно раненый зверь, привыкший только к боли, Малек учился доверять и открываться, постепенно оголяя душевные раны. Синдром спасателя давал о себе знать: Одри очень хотелось ему помочь, показать, какой на самом деле может быть любовь. Не привязанность, не использование рады собственной выгоды, прикрытое чувствами. И хоть сама Одри ещё не могла сказать, какое из своих чувств она испытывает к этому человеку, одно она могла сказать наверняка — если у неё получится научить Малека любви, это будет самое главное её достижение.       — После нашего разговора я задумался об одной интересной вещи. Я пытаюсь рассказать тебе о важности момента, о том, что жить нужно прямо сейчас, но меня самого гложет одна мысль из прошлого. Я не знаю, от чего умер мой отец. И после нашей последней встречи я решил, что сейчас самое время заняться этим вопросом. Я приехал сюда, — он обвёл поле рукой, — поговорил с людьми, которые его когда-то знали. Приходилось действовать наугад, я практически никого не помню. И все, как один, отвечали на мои вопросы, что ничего не знают. Просто в один день отец пропал, и нашли его здесь.       В голове девушки появились не самые радужные мысли. Малек никогда ничего не говорит просто так, каждая его фраза несёт в себе скрытый смысл. И раз уж он заговорил об астрейцах, может ли это значить то, во что Одри отказывалась верить?       — Но мне всё же повезло. Я встретил мужчину, которому тоже в своё время не давала покоя причина смерти отца. И он поведал мне, что действительно ничего не знает. Но зато поделился интересными наблюдениями. В день пропажи отца в деревне видели двух подозрительных мужчин. Они ни с кем не разговаривали, были дорого одеты. Оба были высокими, у того, что показался тому мужчине главнее, были светлые длинные волосы, у другого — тёмные и покороче. После смерти отца их видели всего один раз, и моему информатору повезло услышать отрывок их разговора. Смысла он не понял, потому и не запомнил в деталях. Но единственное, что он запомнил чётко — это странное слово, похожее на имя какой-то богини. Угадаешь, что это было? — Малек грустно усмехнулся. Он понимал, что Одри знает ответ, но он ему был и не нужен. Он хотел видеть её реакцию.       — Астрея, — выдохнула она, подтверждая собственные догадки. — Это были Микаэль и Рафаил.       — Именно так, — кивнул профессор. — Знаешь, что ещё удивительно? Я не помню, как выглядел труп отца, но мне рассказали, что у него вытекли глаза, внутренние органы сгорели изнутри, но на теле не нашли ни единого синяка. Словно он просто стоял и спокойно принимал свою участь. И поле это сгорело в момент его смерти.       — Его убил Рафаил, — Одри сжала дрожащие руки в кулаки.       — Похоже на его почерк, — согласился мужчина. — И сейчас, когда ты всё узнала, я в третий раз задам тебе вопрос: бывает ли убийство во благо? Ты ведь знаешь, какие были у моего отца планы, и я очень сомневаюсь, что словами можно было бы что-то исправить.       — Зачем ты ищешь им оправдание? — робко поинтересовалась девушка. — Тебе ведь это неприятно.       — Мой отец был тем ещё подонком, Одри, и ты это понимаешь. С моей точки зрения, революция — дело благое, но не всегда цель оправдывает средства. По крайней мере, не его цель.       — Я думаю, что с ним можно было бы что-то сделать, — наконец ответила на вопрос Одри. — Я знаю, что Сомнус и Фурий прятали от культа Гарри, и он до сих пор жив. Возможно, и с твоим отцом можно было бы поступить так же.       — И держать его на цепи целую вечность? Такие люди, как он, не откажутся от своих идеалов даже под страхом смерти. В этом я на него похож, — Малек печально усмехнулся. — Если его смерть — единственное, что смогло бы заставить его прекратить, то, пожалуй, твои коллеги сделали всё правильно.       Мужчина, не жалея явно дорогой одежды, уселся на траву, всматриваясь в горизонт, за который медленно заходило солнце. Одри, не придумав, как по-другому выразить свою поддержку, осторожно села рядом с ним.       — Ты ведь пытаешься переубедить не меня, а себя, — тихо произнесла она спустя пару минут молчания. — Как бы ты ни старался это скрыть, тебе всё равно больно и обидно, я это вижу. И всё это ты мне рассказал, чтобы в первую очередь доказать самому себе, что его смерть была не напрасна. Что ты не просто так вырос один.       — Знаешь, Одри, я приятно удивлён, — признался Синнер. — Пару часов назад ты оплакивала свою давно погибшую мать, а сейчас сидишь, как ни в чём не бывало, и анализируешь моё поведение. Ты выросла как специалист, и это не может не радовать.       — Я так себя веду не потому, что пытаюсь научиться игнорировать свои эмоции при работе. Я так поступаю потому что знаю, что я смогу сама во всём разобраться, а ты нет, — наплевав на обиду и все противоречивые чувства внутри, Одри положила голову Малеку на плечо и прикрыла глаза, поставляя лицо под лучи закатного солнца. — Я уже говорила тебе, что внутри ты — маленький и обиженный на весь мир ребёнок. Конкретно сейчас ты больше всего обижаешься на папу, который тебя бросил. Ты пытаешься найти оправдание не ему, не Микаэлю с Рафаилом, а самому себе. Найти причину, по которой тебе нужно перестать злиться на отца. Но какой смысл? Ты ведь сам меня учил, что каждую эмоцию нужно брать по максимуму, так почему ты сам себе запрещаешь чувствовать?       Малек промолчал, оставив вопрос без ответа. Честно говоря, девушка и не рассчитывала услышать что-то от него. Ей просто хотелось, чтобы он знал — она его понимает и принимает. С любыми пороками и чувствами.