Arrow given by the Moon

      Так проходит около трёх месяцев. Хёнджину по-прежнему не нравится отвратный сандаловый запах, как и Чану приторный иланг-иланг. Омега учится у Ёсана и Минги готовить какие-то местные блюда, рассказывая о еде со своей родины, потихоньку участвует в жизни общины, помогая местным советами по садоводству, в котором, оказывается, разбирается. Поначалу ему одиноко оставаться в пустом не очень уютном большом доме. Жилище ранее холостого альфы производит несколько тоскливое впечатление не столько из-за тёмных интерьеров, сколько из-за того, что по ощущениям в доме Чан проводит не очень много времени. С разрешения мужа меняет что-то в их мрачном особняке, добавляя то ярких подушек, то больше керосиновых ламп, растений, превращая жилище почти в тропики. Понимая, что с запахами им сложно, Хёнджин прибегает к мудрому решению – находит мелиссу и мяту, которая нравится обоим супругам, и рассаживает их по всему дому. Множество растений помогает им спокойно дышать в присутствии друг друга. Чан слово держит, на омегу не посягает, терзаясь постоянным чувством вины, накрывающего его с разных сторон. Он периодически ненавидит то себя, то Хёнджина. Ему стыдно за свой поступок, стыдно, что отказался от истинного, к которому рвётся сердце, стыдно, что Хёнджин – красив и умён, он достойный муж, и Чан это видит. Его это бесит – было бы проще, если б омега оказался таким, как про него говорили. Но всё, что Чану на самом деле не нравится – тошнотворный запах неизвестного цветка. Видит, как старается юный омега, превращая дом в место, куда хочется возвращаться. Чану стыдно, что, имея истинного и сотворив такую жестокость с Хёнджином, он, несмотря на то что даже ароматы их совсем не совпадают, где-то глубоко подспудно желает… понравиться этому омеге. Эти противоречивые чувства делают и без того несдержанного альфу ещё более раздражительным. Хёнджин замечает, как упражняется Чан в боевых искусствах – он силён, у него красивое тело, и если бы не запах сандала и тоска по Ёнджуну, то северный альфа ему, наверное, бы даже понравился. Потому что Чан действительно оказывается хорошим супругом: Хёнджин ни в чём не нуждается, делает, что по душе, любой недобрый взгляд на него пресекается поворотом головы мужа. Чан оказывается хорошим собеседником – они много говорят, обсуждая традиции разных кланов, мироустройство и многое другое, любопытному от природы Хёнджину с ним интересно. Омега чувствует себя виноватым – перед истинным, которому обещал себя, а теперь даже не знает, где тот, перед Чаном, что волею его, хёнджиновой неуклюжести, непродуманности, этот альфа оказался в сетях неудобного брака. Он видит, что Чан и вправду старается изменить устои общины в лучшую сторону, но, поскольку горяч и вспыльчив, его не всегда слушают – Хёнджин помогает сгладить острые углы в словесных оборотах, а сам берёт пример с Чана и учится у местных всяким боевым искусствам. Чан раздражителен порой и с омегой, и Хёнджин не понимает иногда, чем вызван гнев мужа, и, хотя альфа уверяет, что это не имеет никакого отношения к супругу, тот не очень верит, чувствуя пульсирующую метку и видя взгляды альфы. Он надеется, что, возможно, время поможет им понять друг друга, или придёт момент, когда их союз перестанет иметь смысл, и тогда, может быть, Хёнджин попросит развода или, на худой конец, убежит. Здесь, оказывается, оружием владеют и альфы, и омеги. И спустя пару месяцев Хёнджин понимает, отчего Чан удивлялся косметике и желанию понравиться мужу. К изумлению южанина, здесь были незамужние омеги, которые жили отдельно, в своём доме, и на них никто не смотрел косо, они, так же как и альфы выполняли какую-то работу в клане, упражнялись в оружии или занимались полезным делом по собственному выбору. Взять хотя бы братьев Чана – у каждого из них свой дом, средний брат – один из лучших охотников и занимает видное место в клане, младший пока не имеет определённого занятия – помогает тут и там, но не замужем, и его, в общем-то, никто не торопит ни с тем, ни с другим. На юге такое было бы немыслимо. Никому из северных омег не приходило даже в голову прятать «изъяны», они говорили, что такие как есть – и если альфа желает, то пусть желает такого, какого есть. Внешность Хёнджина, слава вокруг него – необычна для этих мест, и он видит и завистливые, и злые, а от кого-то, в основном, от детей – восхищённые взгляды. Течки всё ещё нет, ребёнка, как сказал шаман – тоже. Несмотря на то, что омега старается чем-то себя занять, он чувствует себя по-прежнему чужим и одиноким. Не все готовы принимать его помощь, поскольку, кроме того, что Хёнджин – кладезь знаний, он абсолютно неуклюж, и, приходя к кому-то, нет-нет, да и уронит что-то, разобьёт или врежется. Потому косятся на чужеземца с недоверием, называя неумёхой или «злым ветром», отчего омега чувствует себя ещё более одиноким и неприкаянным. Он проводит много времени с Ёсаном, знакомится с братьями-омегами Чана: Феликсом и Ханом. Они оказываются общительными и весёлыми, но относятся к мужу брата недоверчиво и с долей невысказанного обвинения: Хёнджин отобрал у Чана возможность на истинного. Омега чувствует себя виноватым, но поделать ничего не может – не посвящать же деверей своих в интимные подробности брака и их личных с Чаном договорённостей. Новая жизнь как-то течёт, и к середине четвёртого месяца их совместного быта альфа приходит с новостью, что его отправляют договариваться о поставках для клана по южному торговому пути. Хёнджину одному оставаться в общине пока страшно без мужа, несмотря на метку и данный отпор старейшинам: Сехун коршуном следит за молодыми и каждый раз показательно пошло облизывается, глядя на юного омегу, отчего тот холодеет, но никак не реагирует. От Ёсана и братьев мужа Хёнджин узнал о Киме то, что напугало его в этом оборотне ещё больше: та приметная лисья шкура, которая сразу бросилась в глаза омеге при их первой встрече, принадлежала брату Сехуна. Отец его то ли взял в мужья, то ли спутался во время течки или гона с кочевым омегой-лисом, и тот родил щенка. Старший Ким ребёнка признал и забрал лисёнка-омегу в семью, что старшему сыну-альфе Сехуну пришлось сильно не по нраву. Отцу младший альфа перечить не решился, но, когда глава семьи Кимов скончался (при неизвестных, кстати, обстоятельствах), Сехун на следующий же день порвал сводного брата. Нет, он абсолютно не видел младшего угрозой для себя – их положение в иерархии семьи и клана было однозначно не равным в пользу рождённого в браке. Просто Сехун посчитал неприемлемым позором наличие лиса от кочевого омеги среди чистокровных волков. И носил эту шкуру в назидание своей семье, в которой стал главным, и, показывая клану, как старейшина, каких принципов (по его мнению) следует держаться северянам. Не то что бы у Сехуна было много разделяющих эту точку зрения – вопреки слухам среди общин, оборотни этого клана были довольно дружелюбны, хоть и скупы на эмоции, но с новым старшим Кимом предпочитали в конфронтацию не вступать. Хёнджин старейшину Сехуна боится и внутренне готовится, что пока Чана не будет, глава Кимов что-то может сделать. Но стойкий омега старается не показывать беспокойство мужу – тому и так тревожно от предстоящей поездки в неизвестное место и миссии, возложенной лидером-отцом. Альфа вида не подаёт, но со дня новости – как на иголках, нервничает и вспыхивает по каждому поводу. За пару дней до отъезда, спрашивает о вещах, на что Хёнджин показывает мужу собранную поклажу: – Вот. Всё, что ты просил. – А почему так мало? – Но ты сам сказал, что тебе нужно только это, Чан… завтра есть время, если хочешь, мы с Ёсаном хоть сейчас положим пару сундуков, хоть весь дом упакуем, это быстро. Не сердись, пожалуйста. – Хёнджин инстинктивно трогает метку, – я не понимаю, когда ты так злишься. – Я не злюсь. Я не понимаю, где твои вещи? Ты передумал? Ты, что, не мог просто сказать, что не хочешь ехать? Нет, я злюсь. Мы ведь договорились! Это – единственное, о чём я тебя попросил как муж. Просто говорить правду! Я бы понял, не стал бы ругаться. Хёнджин растерянно смотрит круглыми глазами на выпаливающего тираду супруга. Хотел бы он пахнуть сейчас корицей. Как они выяснили – запах пряности Чана не раздражает, даже немного успокаивает, как Хёнджина чанов кедр и дубовая кора. Хёнджин аккуратно касается метки, а потом холодной рукой трогает плечо альфы: – Но, Чан… ты не говорил, что мне нужно ехать… Ты сказал, что отец отправляет тебя. – Я сказал, что мне нужны твои способности дипломата, это раз, а второе – если я еду, предполагается, что муж едет со мной, это ведь очевидно! – К-кому о-очевидно? П-почему п-предполагается?.. – Хёнджин испуганно замирает: в южном клане альфы никогда не берут с собой омег в какие-либо поездки. Муж должен следить за домом, пока альфа будет развлекаться (совершенно этого не скрывая) в путешествии. – Ты ничего мне не говорил… – Тем вечером, когда я сообщил о поездке, я сидел у камина, и ты пошёл за вином, и… И Чан вспоминает, что Хёнджин ушёл за горячим вином со специями, а когда вернулся, принеся напитки – побежал на улицу, потому что впервые в жизни увидел… снег. Удивлённый омега так и стоял, а потом сидел на крыльце пару часов, заворожённо наблюдая за диковинным для себя явлением природы. А Чан смотрел на диковинного Хёнджина. – И?.. – И… ничего тебе не сказал. Луна, прости меня, прошу! Я опять вспылил. Неожиданно в уголках губ омеги появляется лёгкая улыбка – почти неуловимая. – Ты очень волнуешься, да? – Заметно? – не будь их уговора с Хёнджином, будь южанин его реальным мужем и омегой по всем канонам, альфа бы не спрашивал, не отвечал бы на подобное, скрывал бы, а если бы не мог скрывать, то разговоров бы таких не позволил. Не до́лжно омеге видеть слабость альфы. Но Хёнджин ему союзник, и омега отвечает деликатно: – Совсем немного. Ладно. Заметно. Но Чан… это не плохо, если ты беспокоишься об этом. Значит, тебе не всё равно, значит, ты хочешь сделать всё хорошо. Я пойду соберу свои вещи, да? Я буду очень рад поехать и быть полезным, Чан. Поездка обещает быть долгой и насыщенной. Для Хёнджина это – глоток свежего воздуха после нерадушного приёма суровой родины мужа, возможность показать, что он тоже может реально помочь. В дороге Чану полегче переносить запах супруга, который тот не может контролировать и не всегда знает, что он источает. В одном из поселений восточного клана, через который пролегает дорога, они останавливаются на несколько дней отдыха. Ходят по местным лавкам, Хёнджин предлагает попутно заключить пару сделок и с местными торговцами тоже – специи и саженцы здесь хороши, и их можно приспособить под климат севера. Их тандем как переговорщиков оказывается очень удачным – Чан прекрасно видит перспективу и настаивает на выгоде для клана, а Хёнджин договаривается так, что у дельцов не остается даже лазейки для отказа. В эти дни омега чувствует странные состояния: вроде бы прилив сил, но почему-то ночами его преследует аромат гвоздики и апельсина и образ Ёнджуна, а метки будто снова начинают бороться. В третью их ночь на постоялом дворе Хёнджин не знает, куда деться от жара и выходит в местный сад на окраине – хорошо, что муж спит в другой комнате и не видит его состояния. Нельзя срывать важную поездку. Худшее всё равно уже случилось, он потерпит. Гулять среди расцветающих деревьев помогает – их ароматы не сильные, но ночная прохлада и свежий воздух облегчают мечущиеся мысли. Он почти успокаивается и хочет вернуться в гостевой дом, как в нос бьёт резкая гвоздика, апельсиновая корка будто режет глаза, метка взрывается пылающей болью, будто бы соль разъедает свежую рану. Хёнджин совсем не понимает, в чём дело, ему очень страшно от всех своих ощущений, как вдруг его выдирает в реальность струящийся змеиным шелестом до боли знакомый голос: – А я думал, ты ли это, мой истинный омега… У Хёнджина внутри вспыхивает фейерверк чувств и эмоций: это он, его истинный, его любимый, он его нашёл, он хочет его вернуть, забрать, они могут сбежать – здесь – могут, он всё поймёт и… Чан поймёт… Чан… он точно поймёт, да! Метка не проблема, он вытерпит ещё одну, он подарит ему первую течку, как обещал. Ведь Ёнджун, он вот здесь – такой прекрасный, его любимый альфа, к которому хочется прильнуть и вдыхать его будоражащий, тревожащий сердце аромат. Хёнджин не может поверить в своё счастье. Он кидается на шею альфе, обнимая, не замечая, что нет ответа ни на влюблённый нежный взгляд, ни на тёплый жест в поисках ласки и защиты. – Ёнджун… Милый… Ты нашёл меня… я так надеялся, я отчаялся, думал, никогда тебя не увижу больше. Духи… какой ты великолепный! Я так тосковал, мой родной, мой истинный альфа. – Истинный говоришь… Родной? У Ёнджуна в голосе только холод, а глаза требовательно смотрят на метку Чана, покрывшую его собственную. Конечно, да… конечно, его альфа злится, он же предназначен ему самой природой, а он, Хёнджин, просто слабый и грязный – не смог выстоять, позволил себя взять другому, он виноват. Но он объяснит, достучится, попросит прощения… – Ёнджуни, это… не то, что ты думаешь. Меня заставили, у меня не было выбора. Отец сказал, если замуж не пойду, то… – Так это ещё и мужа знак? Ясно. – Милый, это не то… Он не… мы не… Только один раз было, иначе… я не хочу его… Я всё расскажу тебе, Ёнджуни. Я пойду с тобой, куда скажешь… У меня… не было течки ещё, я… буду твой, как обещал!.. – Омега гладит своего визави по плечам, а тот отдёргивает руки, отвечая насмешливо: – Серьёзно? Ты даже мужу не даёшь, Хёнджин? Как он это терпит? Кого ж тебе надо-то, в конце концов? Мне-то ты на кой, уже повязанный? Я сам хотел первым тебя попробовать… – У Хёнджина внутри всё обмирает и падает – что происходит? – Каким ночным демонам вообще сдалась твоя течка, дурак? – Ёнджуни, п-п-почему ты такое говоришь?.. Ты ведь говорил… Просил… – Послушай, к чему это представление вообще сейчас? Я, конечно, понимаю, ты выпендриваться всегда был горазд, но теперь-то что разыгрывать? Просто скажи, как ты узнал о том, что мы с альфами затеяли, – Хёнджин смотрит в недоумении, пока Ёнджун продолжает, – кто тебе рассказал? Ты ведь даже отцу рассказал так, чтоб нас вдвоём поймали… Ты же мастерский интриган, тебе равных не было. Кто? Мин? Хоши? Долгие годы тренировки навыка превращают в мастера, и Хёнджин даже сейчас, ничего не зная, не владея информацией, просто предчувствуя беду, надевает маску холода на лицо и говорит: – Да. Нельзя говорить больше этого. Пауза. Он скажет сам. Сам додумает. Слишком плохой игрок, слишком большая жажда уничтожить противника и покрасоваться. И Хёнджин не ошибается. – Ясно. Значит, Хоши. Сопляк никогда не умел держать язык за зубами. Пожалел недотрогу. – Надо было лучше планировать. – Ёнджун слишком упивается, чтоб удержаться от подробностей, а Хёнджин совсем не уверен, что желает знать. Но лучше – знать. – Куда уж лучше! Я даже к чёрному шаману пошёл, чтоб зелье-обманку истинных выпросить. Ты хоть представляешь, во сколько оно мне обошлось? И так работает – ты же почти попался! Я даже боялся, ты сразу пронюхаешь, что это не то. Ты же повёрнутый на свитках, будто моль, а не оборотень. Но эффект… Радужку как у опиумного затопило, и этот золотой ободок... Шикарно. Даже на метку согласился… Повёлся, как течной. И всё равно не дал. – Зачем?.. Зачем нужна была метка? – Мне нужны были гарантии, знаешь ли. Ты слишком романтичный у нас. А с меткой ты сам пошёл. Даже на побег согласился. Всё-таки Хоши – идиот. Весь клан хотел распластать тебя, вечно пахнущего, как последняя блядь, и неприступного до оскомины, нам бы впятером достался самый лакомый кусок, а мне первому. Ну, конечно, Тэмину, поди, не понравилось. Пара-тройка ещё ладно… Но меченого после пятерых Пакам не подсунешь. – Хёнджин думает, что он в каком-то другом мире, наверное… Он смотрит будто бы со стороны. Это не Ёнджун говорит всё это. Это не при Ёнджуне он держит себя непроницаемой скалой. – Никогда не забуду, как ты стоял и надменно смотрел, как меня вышвыривают за ворота. Я думал, Тэмин меня убьёт, с чего бы он пожалел, а? Я же такого сыночку пометил… Нельзя давать волю эмоциям, нет. Нежное сердце хочет закричать: «я же тебя любил, я считал тебя своей истинной парой; я был готов сделать всё, подарить себя – душу и тело, всю любовь и нежность; я спас твою жизнь, позволив продать себя, как вещь, чтобы никто из родного клана даже не смотрел в мою сторону; в самую страшную ночь своей жизни я думал, как же тебе было больно, успокаивая себя твоим запахом, жалея, что твой знак покроется меткой злого навязанного чужака, а ты… ты потребовал моё ненужное тебе обещание и поставил мне отпечаток на всю жизнь, чтоб подло взять обманом и отдать полакомиться друзьям.» Нельзя. Нельзя дать вырваться ничему из этого. Нельзя показать свою боль. – Отец наказал меня за метку, выдав замуж за альфу из другого клана. Я просил, умолял просто, для тебя клетку со змеями, но он сказал, что вы ничего не успели сделать, а я сам глупец – дал себя укусить. Недостаточные основания для казни такого достойного альфы. А жаль. Я б тебе даже воду неделю носил, Ёнджуни. – Зря, малыш. Ты бы получил удовольствие. – Не печалься, Ёнджуни. Благодаря тебе я получил незабываемое удовольствие в мою первую брачную ночь. Надеюсь, тебе посчастливиться испытать то же самое. – Тогда зачем этот цирк устроил? Истинный… родной… пойду, куда скажешь… – Хотел посмотреть, хватит ли тебе совести признать свою вину и ошибку. – Какую ошибку, омежка? Ошибка – это ты. Ты родился, чтобы быть блядью, сама природа это сказала. Такое нельзя иметь кому-то одному, ты должен принадлежать всем. Такое тело пропадает без хорошего хозяина… – Я не вещь. У меня нет и никогда не будет хозяина. У меня есть муж. Одно моё слово – он тебе глотку по сухожилиям выгрызет, а я помогу. Мне даже имя называть не надо, по запаху найдёт, он отменный охотник, а ты прятаться никогда не умел. У тебя сейчас есть один шанс уйти, из моей личной благодарности за встречу с мужем. Пошёл вон, псина. Ты не волк и не альфа. Не испытывай свою судьбу ещё раз, встреча со мной не приносит тебе удачи. Хёнджина посещает страшная мысль, что никто из тех, кто его унижал, от кого он слышал самые оскорбительные шепотки за спиной и в лицо, никто – даже Сехун, прямо угрожавший ему тем же, что хотел сделать Ёнджун – не скрывали своих намерений и отношения. Они давали ему возможность понять, кто перед ним. А это... Выходит, даже истинный может оказаться ложным... Омега смотрит на альфу, который не верит в силу его слов, но оценивает ситуацию и расстановку сил... он видел издалека северянина, с которым ходил Хёнджин. Они там в своих горах, говорят, совсем невменяемые. – Ты мне не нужен, омежка. Пусть твой дикарь сам доедает то, что надкусил. Сам узлом не подавись. Ёнджун разворачивается и, перекидываясь волком, убегает. А Хёнджин стоит и смотрит. Не потому, что провожает несбывшуюся мечту, оказавшуюся под надгробием сознательного предательства. А потому, что не в силах пошевелиться. Не думал он, что может быть что-то больнее, чем та ночь с Чаном. Метка полыхает, разветвляя, словно метастазами, ядовитое пламя по шее и телу. Хочется завыть. Но даже пошевелиться трудно. Он возвращается в гостевой дом почти на рассвете, не чувствуя ног, не ощущая себя в мире. Одежду бросает прямо на пол, залезая под одеяло. В комнате холодно, но ему всё равно. Утром он не слышит стук мужа, а Чан не может дозваться омегу, потому заходит в комнату и видит то, что ему видеть бы не хотелось. Спящий Хёнджин прекрасен, как луна, но великолепие зрелища нарушает кровоточащая метка... Как это возможно? – Хёнджин!.. Хёнджин! Чан легонько трогает супруга за плечо, чуть поглаживая, и тот просыпается сильно удивлённым от присутствия Чана в комнате, видит его руку на себе, думая, что ...а чего он ждал? Что Чан будет держать слово? Что альфа, взявший его... в мужья (ха), будет отказываться от возможности законного потомства и нормального проведения цикла? Не будет же он каждый гон убегать в лес, как пару месяцев назад? Разве будет альфа не трогать? Кого он обманывает. Его не-истинный чётко обозначил, чего от него хотят все альфы вокруг. И его муж – всего лишь один из альф, вот в чём правда. Омега смотрит тупо на руку Чана и поднимает глаза на мужа. Альфа ужасается абсолютно пустому взгляду Хёнджина, а тот говорит совершенно спокойно: – Хотя бы скажи, что мне нужно делать, пожалуйста. Мне было стыдно спрашивать у Ёсана все подробности. – О боги! Духи! НЕТ! Хёнджин, я не... Метка!.. – Что метка? Ты хочешь поставить ещё одну метку? И почему вам всем так нужно меня взять и пометить... – Хёнджин, о чём ты говоришь? У тебя...– Омега не слушает, смотря на супруга немигающим пустым тёмным взглядом: – Чан, что чувствует альфа, когда ставит знак? Вам хорошо? Вам хотя бы хорошо в этот момент? Хотя бы вам... Альфа ловит себя на горькой мысли, что он не знает, что чувствует альфа, когда кусает. Когда он ставил свой знак, это было больно для мужа и для него. Всё, что он запомнил – смесь неприятных запахов и вкус крови на языке. А он так хотел бы иначе… – Хёнджин! Твоя метка, она кровит, укус открылся!!! Как это может быть? Что случилось? Что с тобой? Тебя кто-то тронул? Что с тобой сделали? Тебя обидели? Укусили? Кто это сделал, кто посмел??? – Какая разница, что со мной случилось... Каждый из вас возьмёт меня и, не подумав, отдаст сотне других... Просто скажи – зачем надо метить?? – Чана откровенно пугает состояние мужа, он боится, что с ним могли что-то сделать, потому что Хёнджин совершенно не в себе... – Почему ты остановился? Хотел взять – так бери. Уж ты-то имеешь на это законное право. Я сделаю, что нужно… Хотел бы Хёнджин знать, что именно нужно, он отупело поднимает руку и пытается дотронуться до альфы ледяными и налившимися, словно свинцом, пальцами. Чан аккуратно возвращает ладонь на место, отвечая мужу: – Я не стану и не хотел тебя брать, и ты знаешь почему. Мы уже выяснили это. Мы не подходим друг другу по запаху. Даже если бы мне нравился твой аромат, я не буду ничего и никогда делать без твоего согласия. – Чан добавляет виноватым шёпотом, – Больше никогда не буду. Я дал тебе слово. Я всего лишь хотел тебя разбудить, потому что увидел рану. Я не хотел что-то делать с тобой, прости, если напугал. Я скажу позвать здешнего знахаря или шамана. Тебе помочь одеться? Тебе очень больно? Омега смотрит на Чана и понимает, что возможно, хотел бы его ненавидеть по-настоящему, но не может – то ли из-за метки, то ли потому, что муж… такой. Ненавидеть альфу в данных обстоятельствах было бы… проще. – Очень. Чан помогает Хёнджину одеться, просит служащих гостевого дома позвать лекаря. Как дрожащую птичку, бережно укутывает одеялом, вытирает кровь с укуса. Запах дубовой коры успокаивает омегу. – Хёнджин... Что произошло? Что бы ни случилось, кто бы это ни сделал – он уже мертвец, я обещаю. – Я... я не хочу говорить об этом... сейчас. Прошу, Чан. Когда-нибудь я расскажу, только не сегодня, можно? Меня не кусали, и не... трогали. Правда. Я не знаю, почему это с меткой… такое. Шаман – седой высокий омега преклонных лет – приходит в скором времени, осматривает Хёнджина и... молчит, глядя на Чана, тот не понимает: – Мастер, скажите, что с ним. – О, вы не здешние. У нас принято лекарю и шаману говорить только с тем, кого он осматривает. С глазу на глаз. Я не наврежу твоему омеге. Но даже при супруге говорить не буду. Чан соглашается без вопросов, выходит за дверь. Хёнджин глядит на знахаря, тот качает головой. – Альфы сейчас такие не сдержанные... У тебя не было течки, но уже повязан, это нехорошо, ты знаешь? Будет трудно рожать. Течка будет болючая, ты ведь поздний, верно? – Да, мне семнадцать. – Жаль, такой красивый... Течку тебе надо с альфой проводить, ну, да тебе искать не надо – муж есть. Он добр к тебе? Не бьёт? Вижу, что не берёт. Почему не даёшь? Обижает? – Нет, он очень добрый! Мы... оба не хотим, запахи совсем не нравятся. Ни мне, ни ему. Мастер, почему укус открылся? Рана ведь зажила. Я никогда о таком не слышал. – Это твой альфа беспокоится. Метки закончили бороться. Для этого должно было что-то произойти – альфы встретились? В большинстве случаев вторую метку ставят после смерти супруга, или когда первый альфа от омеги отказался, если этого не произошло, то альфы, как правило, далеко друг от друга, и омега может спокойно с этим жить, если сделал выбор сердцем. А ты не сделал, и первый альфа не отказался. Потому так болит – метки продолжают бороться, выясняют, чей ты – и ты мечешься. Необычная ситуация. – Они не встретились, нет. Я встретил первого. Он от меня отказался ...вчера. Я думал, это... я думал, он мой истинный, но это не так. Он дал мне зелье-обманку. – Понятно. Вот в чём дело. Нехорошо. Знак мужа поглотил первую метку – ранка заживёт, и ты увидишь, что первый шрам исчез. Но на самом деле – к лучшему, что это не истинный пометил. Такая метка не сотрётся. Этот первый повязал тебя? Не вижу – очень чёрное всё. – Нет, он только целовал несколько раз и укусил – он... он взял с меня слово, что я подарю ему первую течку, но... меня выдали замуж. И он сказал, что течка... я был ему не нужен, он хотел просто взять меня первым с... друзьями... Мастер, скажите, есть ли какое-то средство, чтобы... скрыть запах? – Вот почему всё чёрноё. Ай-ай-ай... Злая порча. От альфы такое... совсем плохо... Жизнь таких не пощадит, Луна и духи всё видят. Средство такое есть, но я тебе не дам. До родов, до течки – нельзя такое омегам. Будешь бесплодный. – На меня все смотрят, хотят взять, сквернословят. Мне плохо от этого. – А муж на что? Пусть защищает. Пусть зализывает твои раны, как следует – знак свой совсем плохо закрыл. Пусть заботится. А ты о нём. После течки с запахом полегче станет. Сможешь управлять. Недолго осталось. Разве такой аромат прячут? Ты пахнешь самой страстью. Да ещё такой красивый, просто жаркая лунная ночь – созданный для любви. – Меня считают... гулящим и грязным из-за... этого. – А ты гулящий? – Вы же шаман, вы скажите. – Ты знаешь правду. Супруг тебе верит. А языки всегда болтают. Ты берёг себя для мужа. Теперь его очередь беречь тебя. Пускай блажит в течку тебя, не отказывай ему в гон, он и тебе хорошо сделает, всё наладится. – Мастер, у него есть истинный, и наши запахи... мы их не переносим. Какая разница – бесплодный или нет… У меня всё равно не будет никогда потомства. – Юный омега, такой печальный и твёрдый для своих лет. Ты много знаешь, но мало видел. Жизнь длинная – всё происходит, меняется. Не торопи, дай произойти тому, что до́лжно. Жизнь короткая – не трать её на печаль, делай задуманное. В тебе много силы, разреши твоему мужу позаботиться о ней. Разреши защищать. Он тебе – нужная пара, сильный альфа и верный, не бойся его, он не хочет тебя огорчать – это видно. Я дам тебе снадобье, чтоб хорошо поспать. Погуляй на воздухе, побегай волком в саду, сходи на наш базар – порадуйся омежьим безделушкам. Хорошо поешь. Я скажу твоему супругу, чтоб зализал рану как следует. Тебе совсем его запах не нравится – все три компонента? – Нет, только тот, что... скрытый, сандал. Основной кедр – просто спокойный, второй – кора дуба. Мне немного нравится второй. – Могучий у тебя муж. Большой на весь мир. Дуб – целительное дерево, заживляющее. Хорошо. Я пойду к нему. Лишнего не скажу, не бойся. Поправляйся. – Спасибо, мастер. Старший омега ставит бутылёк с настойкой и мешочек травы рядом с наставлением заваривать каждый вечер перед сном, а настойку пить два дня, чтоб убрать остатки действия приворотного. Выходя, говорит ждущему Чану, что омеге его прописал в качестве лечения. Альфа заходит неуверенно в комнату: – Хёнджин, к тебе можно? – Когда омега кивает, Чан подходит мягко, Хёнджин слышит запах дубовой коры. – Знахарь сказал зализать твою рану, как положено. Эээ... языком... Разрешишь? Я не сделаю ничего, кроме этого, обещаю, не бойся. – Я... не боюсь... тебя, Чан. Омега подставляет шею, альфа припадает губами и языком. Кровь горчит, а не должна. Чан зализывает укус, стараясь сосредоточиться на запахе корицы, который ему не противен, и выпускать аромат дуба, который нравится Хёнджину. Хочет успокоить омегу, насколько возможно. Шаман сказал не тревожить мужа вопросами, что тот сам всё расскажет в своё время. Успокоил, что "постыдного ничего супруг не совершил, над ним не надругались, просто пришло время познать жизнь и повзрослеть. Боль его велика, но время и муж ему помогут, ты как солнце – горячий, могучий, надо только корни пустить, чтоб на весь мир засиял". В действии Чана нет вожделеющей ласки, только заботливый жест – вроде того, как кошка умывает котёнка, не касается мужа руками, не даёт повода испугаться. Хёнджин видит, что Чан действительно искренне беспокоится, переживает, хочет помочь. По мере того, как ранка заживает, и боль спадает, Хёнджин заметно расслабляется, выдыхает и понимает, что это было... приятно?.. Он не чувствовал прежде касаний такого рода от альф – самого посыла заботы, а не похоти. Это... нравится. Когда Чан смотрит на укус – оказывается, что там остался только его отпечаток, и это удивляет, но, памятуя слова шамана – вопросов не задаёт. Только догадки и крутятся в голове: истинный его мужа умер? отказался? вышел замуж? Отчего так? Пока можно только запастись терпением и жить дальше.

** *** **

В зацветающем восточном весеннем саду, сквозь пробивающиеся лучи солнца Чан впервые видит волка Хёнджина – и это самый необычный оборотень, что он встречал – его окрас совершенно не подходит для какой-либо маскировки. Хёнджин – большой, жилистый, серебристо-платиновый. От правого уха до хвоста две красные полоски. Ярко-очерченные чёрные грустные глаза, и изящные длинные лапы с пробивающимся красным мехом меж подушечек. Сидит ровно и прямо, аккуратно обернув пушистый хвост вокруг передних лап. Восхитительно красивый. Чан перекидывается тоже, чувствуя себя неправильным рядом с этим созданием. Волк Чана гораздо больше и мощнее Хёнджина, огромный. Мощные лапы, мускулистый торс, очень густой тёмно-серый, почти чёрный, чуть вьющийся блестящий мех, те же бархатные карие глаза с выражением заботы – явный диссонанс с угрожающе огромной фигурой. Такой лапой махнёт – полдеревни снести может, только рыкнет – мало не покажется. Хёнджин смотрит на мужа с изучающим внимательным восторгом – он не видел таких огромных альф, красивый... от чего тот переминает лапы: Чану такой взгляд на себя неведом. Альфа делает прыжок, перемахивая через омегу, задевает хвостом – приглашает побегать, уносясь вперёд. К удивлению Чана, муж не отстаёт, бежит на равных, на поворотах сбивая пыль, но победу не отдаёт. Сильный. Тормозят они после двухчасовой гонки, благо, Чан успел быстро освоить местность и повернуть их "марафон" обратно, а то ещё пришлось бы бежать. – Я так давно не бегал... Спасибо за компанию. Ой, а где мы? Надо возвращаться... Прости, я забегался, наверное, теперь это будет долго… – Хёнджин виновато опускает голову, но альфа успокаивает: – Мы недалеко от постоялого двора. С другой стороны посёлка. Я вёл нас полукругом. Чтоб не терять запа́л. Сейчас поедим и ляжем спать. Завтра снова в дорогу. Как ты себя чувствуешь? – Гораздо лучше, спасибо, Чан... За... Заботу и понимание... Местный шаман знает своё дело. Может быть, взять у него рецепты и настои, травы местные какие для мастера Бэкхёна, Ёсани и наших знахарей? Как ты думаешь? Извини, что задержал нас в дороге... – Я думаю, что взять тебя с собой – было очень правильное решение. Задержка всего день-два – нагоним быстро, если что – пробежимся волками вперёд обоза. – Чан, а дома... можно будет бегать? – Дома, в смысле, когда мы прибудем на юг? Ты соскучился, я понимаю. Конечно, погуляй, где любишь. Может, и мне покажешь красивые места? – Дома – на севере. Юг больше мне не дом. И, если честно, я скучаю только по природе, еде и… одежде. Я… да, хорошо, если тебе интересно, конечно, там много красивого. – Мне приятно, что ты стал считать наш клан домом. Я понимаю, там для тебя ещё много чужого и непривычного. Но ты быстро осваиваешься. Конечно, я покажу тебе, где можно будет побегать и поохотиться. – Есть запретные места? – Нет ничего запретного, но есть места, где есть дикие животные, с которыми будет сложно драться просто из-за габаритов и их нрава, с медведем, например. Есть чащи и места в горах, где очень опасно – если не знать местность, можно повредить лапы, распороть брюхо и спалить шерсть. Их не почуять, только знать. Даже местные попадаются. Одного не пущу. Со мной, Минги или Чанбином, может быть, с Хани. – А Ёсан? – Хёнджин спрашивает про поверенного, потому как тот ему ближе всех пока в клане. – Ой, нет. Он вот травки-ягодки свои собирать знает где, а в провожатые его брать можно для того, чтоб вас потом весь клан по частям в лесу искал. Хочешь в прятки поиграть – Феликс в помощь. Он когда родился, я думал – с ума сойду. Меня оставляли с ними сидеть, а он перекидывался щенком, паршивец, и убегал в сараи, представляешь? Я думал – всё, смерть моя пришла, за братом не уследил. А он сидел в кладовке и еловые шишки грыз, дурачина. – Шишки?? – Зубы резались. А Хан вот у белок орехи отбирал. Представляешь, натурально ловил белок, когда они делали заготовку, и отбирал орехи и жёлуди. А у тебя есть братья? Большая семья? – А я всё думал, почему его белкой зовут. – Хёнджин улыбается уголками губ и тут же грустнеет, – у меня есть младший брат Юнхо, он альфа. – Вы дружны? Хочешь повидаться с ним, с родными? – Не очень. Нас воспитывали по-разному. Да и... Чан, никто из них не подаст вида, что знает меня, даже если мы встретим моих родителей. Я в другом клане, опозорил дом, да и, знаешь, у меня ведь, как и у тебя, не самая лучшая репутация дома. Это забавно, но слухи обо мне распускали те, кому я отказывал. Мой второй запах... иланг-иланг. У нас его используют... в публичных домах. – Публичных домах? Это что?       Чан недоумевает, и Хёнджин понимает почему. На севере он такого не видел ни разу. На время цикла одинокий оборотень мог просто договориться с таким же свободным альфой или омегой провести гон или течку без обязательств. Обычно пару для этого искали в другом поселении, а сам цикл проводили в лесу волками. По возвращении такие оборотни, как правило, не виделись, но присылали друг другу какие-то взаимные подарки в благодарность. Это называлось вроде "лесной дар". О том, чтоб кто-то только ради утех искал любовника, да ещё за оплату, Хёнджин не слышал. Но, возможно, он ещё просто плохо знает уклад его нового дома...       – Это... я пока не понял, как это устроено на севере, – омега краснеет, аккуратно подбирая слова от неловкости, – на юге есть такие заведения... Там работают омеги. Им можно заплатить и... ну, делать... что хочется. Изначально, очень-очень давно, у нас такие дома создавались для того, чтобы те, у кого нет пары, могли провести гон или течку и заплатить за это чем-то. Там были, в основном, бедные альфы и омеги, и так у них была возможность себя содержать, это считалось не очень... хорошим занятием, вроде как больше ничего не умеешь. Раньше такие люди скрывали свои лица, чтобы их не узнали. А сейчас... ну, всё по-другому. Сейчас в таких домах работают только омеги, и они единственная каста на юге, кто может позволить себе жить без альфы. Это считается большой привилегией и очень прибыльным делом. Некоторых даже обучают с детства. И многие считают, что, наоборот, приходить в такое заведение – позор, потому что настоящий альфа и так возьмёт... что хочет от кого угодно. Сейчас эти заведения в основном никак не связаны с проведением цикла, поэтому там используют разные... стимулирующие масла и прочее. Альфа просто платит и… делает, что пожелает. Разное. Вот. – Хёнджин от неудобной темы начинает совсем с трудом подбирать слова и заикаться, – так что... если ты... тебе если... надо... Там есть очень красивые омеги, которые вкусно пахнут... тебе... если захочется… понравится кто-то...       – Какая мерзость! Конечно же, мне так не надо!       – Понимаешь теперь? Когда у меня проявился этот аромат, родители радовались, думали, что я буду завлекать альф для выгодных союзов, сделок... – Хёнджин ёжится, кутаясь в накидку, – ну... таким способом, у нас же это норма. Меня и папа ругал, что замуж пойду неопытный, а брат смеялся, кому я такой нужен. Может, и не зря. – Хёнджин поникает головой, теребя полы накидки, Чан смотрит виновато-укоризненно, а омега пожимает плечами: – Я не к тому. Я просто... не оправдал ожиданий. Ничьих. – Мне сложно понять такие нравы. Хёнджин, ты не должен оправдывать ничьих ожиданий, особенно таких! Никто не должен! – Чааан... – Хёнджин усмехается. – Наш брак – доказательство обратного. Мне на севере тоже многое непонятно. Это правда, что я слышал: если альфа порвал кого-то за омегу, то с ним ничего не будет? Его не накажут за убийство? – За своего омегу. Конечно, ничего, он ведь в своём праве! Как вообще может прийти в голову трогать омегу с меткой? – А если омега сам пошёл к другому альфе? – Это плохо. Обоих накажут, будут разбираться. Это если омега с меткой и замужем, а если свободен – что угодно пусть делает. Если омегу не устраивает муж, нужно сказать своему альфе, если муж не слушает – к старейшинам. Если совсем никак вместе – разведут. – А если альфа замужний к другому омеге ходит? Свободному. – Почему ты спрашиваешь? Ты хочешь... Думаешь, я... – Нет! У нас такого нет, я же говорил. Ты... всё увидишь своими глазами, Чан... Мне просто было интересно, как это устроено на севере. – Я буду честен, Хёнджин. Нет, их не накажут, только если муж-омега не пожалуется. Я слышал, что некоторые альфы у нас так делают, видел даже. Только мне не очень понятно, зачем. – Ну, надоел муж-омега... Бывает. Это нормально. – Что значит – надоел муж-омега?! Как это? Как это может быть нормальным? Альфа мужа взял, повязал, метку свою поставил, заявил права, взял обязательство, заявил о своей защите, с омеги взял слово и обязательство, а потом... в кусты? Передумал? Я не понимаю! Омега, что – вещь какая-то, игрушка? Не нравится – скажи, приласкай, договорись! Не получается – иди к старейшинам и проси развод. Мучить зачем? При себе держать. – Чан... Если ты... когда ты захочешь... будет нужно... если тебе понравится кто-то, я не буду жаловаться никому... я не хочу тебя мучить. – Слова у Хёнджина подбираются с трудом, просачиваясь горьким сожалением, что теперь он точно совсем никому в мире не нужен. – Если ты захочешь... если наш... союз перестанет иметь смысл – я тебе мешать не буду. Ты попросил быть честным с тобой, я попрошу тебя о том же. Я... всё понимаю. Чан кивает в знак благодарности, говоря: – Спасибо. Если ты кого-то захочешь по душе и по... запаху... я не стану препятствовать. Только скажи кто, а то убью ненароком, нехорошо выйдет. У Хёнджина появляется еле заметная полуулыбка в уголках губ: – Я не думаю, что... – Хёнджин не хочет говорить, что он вообще не желает к себе никакого внимания альф – уж слишком оно однообразно, вряд ли он вообще кого-то теперь захочет, но боится задеть Чана косвенным обвинением, потому что он единственный с ним добр и честен, и, как ни странно, на мужа он вообще искренне зла не держит, потому говорит простое, – ...спасибо. Остаток делового путешествия проходит относительно спокойно и очень продуктивно. В родном клане Хёнджин, ловя на себе косые взгляды, рассказывает удивленному супругу про обычаи, местную еду и достопримечательности. Единственный раз, когда на базаре возникает острая ситуация, когда кто-то из альф, не обращая внимания на омегу, спрашивает у Чана, не продаст ли он красавчика-мужа на пару ночей и за сколько? Северянин вспыхивает так быстро, что Хёнджин еле-еле успевает его оттащить, хотя вообще-то не прочь поглядеть как супруг разберётся с обидчиками, но драка на рынке, где они собираются договориться о поставках с морскими торговцами – не лучшее решение. – Чан, Чан!.. оно того не стоит, не нужно. – Бросает в сторону вопрошающих, – я – его, не продаётся, – берёт мужа за плечи, – пойдём. Это нормально здесь. – Что значит – нормально??? Я не понимаю, почему ты отказываешься от защиты? Ты, что, хочешь, чтоб они... – Я не хочу!! Прошу, не злись, пожалуйста! Я... не отказываюсь от твоей защиты, мне... мне приятно, правда! спасибо. Я просто хочу сказать, что здесь много тех, с кем можно заключить выгодные сделки, ведь твой отец для этого тебя сюда прислал, да? – "Иначе, за что мы с тобой заплатили этим браком? Давай поможем хотя бы тебе". – Будет нехорошо, если они увидят, как ты дерёшься... за... – Хёнджин хочет сказать "за меня", но деликатно заменяет, – за омегу. Презрительный возглас со стороны выводит альфу из себя и заставляет сжимать кулаки: – Как был молью, так и остался, ещё и меченый... Теперь-то что тебе терять, омежка... – Чан, я очень хочу есть! Там продают кофе и еду, купи мне поесть! – Южный омега от души надеется, что это сработает, и муж поймёт намёк. Глядит круглыми глазами. Чан молча отводит его к лавочке, молча расплачивается за напиток и кусок какой-то сдобы, но напряжение омега чувствует загривком и меткой, муж, в общем-то, и не скрывает недовольства. Когда отходят чуть в сторону от торговца, Чан многозначительно и вопросительно смотрит. – Чан, некоторые... хорошие, полезные для севера торговцы... они не будут работать с тобой, если увидят такое, для них репутация важнее денег или возможного выгодного бартера. Они могут посчитать тебя недостаточно... твёрдым, если ты... горячишься по пустякам. – Это не... – Здесь – да. Послушай, ты – хороший альфа, Чан. Мне нравится, что ты рассказал про север. Мне необычно, что меня кто-то защищает. Я не отвергаю ни твою защиту, ни твою метку. Но тут – защищать омегу не принято. Здесь нас просто берут и отдают как вещи. Драться здесь за омегу – пожадничать вещь, проявить слабость и глупость. Тем более за меченого, я, вроде как, и так твой, а ты поиграться не даёшь. Я говорил, почему тут не ставят метку. Зачем драться и метить то, что можно просто взять. Это не мои слова, это устройство этого места. Мы будем здесь ещё несколько дней, ты часто подобное будешь слышать, особенно из-за... меня. – Ты их знаешь? – Конечно. И они меня. Я же сын старейшины, я здесь знаю почти всех. И меня знают. И мой запах. И репутацию. Чан, ты позвал меня с собой в поездку, и я безумно благодарен тебе за это. Я хочу быть полезным. Ты сказал, я нужен тебе здесь как дипломат. Тогда послушай, пожалуйста, прошу. Не реагируй на такое, как бы противно ни было. Изучи их, узнай всё, уважай обычаи, говори на их языке, их способом, но делай по-своему. Это – дипломатия. – Это лицемерие. Никто из них не здоровается с тобой. Никто… – Да. Я же говорил, что теперь я здесь чужой. Чан, твой отец послал тебя одного, так? – Да. Я не понимаю, почему меня. Хан или Феликс подошли бы лучше. Он знает, что я плохой переговорщик. – Поэтому. Потому что ты – плохой переговорщик. А ещё ты его сын-альфа. Наследник. Тебе по статусу вести такие дела, от которых зависит весь клан, не только семья. Он не будет тебя щадить. Поэтому тебе либо придётся научиться переговорам, либо дать ему очередной повод. Он хочет и не хочет, чтоб у тебя получилось. Половина клана уверена, что ты вернёшься ни с чем. Как ты сказал? Не должен оправдывать ожиданий? Не оправдывай их ожиданий. Не дай им повода. Хочешь свой новый мир? Начни с малого и сейчас. Ты хороший стратег. Договаривайся о том, что поможет тебе его построить. – Откуда… как ты этому научился? – Ты же слышал, как Су Хёк меня назвал? Моль. Пока кто-то проводил юность по борделям в угарном тумане гона и течки – мне было это неизвестно и не очень интересно. Я сидел в прохладе библиотек – читал свитки, таблички, книги, изучал разные вещи.

** *** **

Чан понимает, что Хёнджин – подарок судьбы, в какой бы обёртке она его не преподнесла, потому как возвращаются из путешествия они с поездом товаров, саженцев, снеди и лекарств, с выгодными сделками и договорами на поставку того, чего у них недостаёт, в обмен на оружие, металлы, ценную древесину – то, чего в избытке. Намджун удивляется результатам поездки, но всё же решает проверить на прочность сына: – Зачем привёз сушёные фрукты? Нам нужны свежие, ты же знаешь, они не растут у нас, зачем столько кустов привез, что это? – Здесь не только сушёные фрукты, есть ещё овощи, которые у нас не растут, много вяленой рыбы – они хорошо хранятся впрок, их хватит надолго. Отец, я решил не брать много свежих, дорога долгая, вкус испортится. Я договорился с торговцами на поставки долгоспеющих плодов и овощей, морской рыбы, но решил, что ещё выгоднее посадить некоторые плодовые у нас, чтобы не сильно зависеть от юга, покупать только то, чего не сможем сами вырастить. – На высадку и уход нужно время, у нас плохая земля, Чан. Впрочем, чего я ждал. Хёнджин стоит чуть сзади мужа и легонько трогает его руку. – Я решил это. Мы привезли запас долгоспеющих плодов, а также семена, саженцы и удобрения. Это займёт время, да, но в будущем мы сможем не зависеть от юга, они будут зависеть от рудников больше, чем мы от их торгового пути, это укрепит наш клан. – У нас не приживутся южные растения. – Хёнджин хорошо разбирается в садоводстве, он подсказал сорта, которые можно удобрить и культивировать здесь. Он вырос на юге и видел нашу землю и климат. Он займётся этим, это будет его работа для клана. – Как такой, как ты, может в чём-то разбираться, кроме случки. Ты-то понятно, не головой думал, мужа увёз – одна течка да гон на уме... хоть бы там прок был. Хёнджин пропускает ядовитый укол, чувствуя, как Чан закипает, снова трогает еле заметно рукой. – Лидер Намджун, я получил хорошее образование, много читал и разводил сады у себя на родине. Вы правы, ваш климат более суров и земля сложная, но на юге я пробовал сажать деревья, которые требуют холода и не выносят жары, и у меня получилось. Пожалуйста, дайте мне возможность сделать что-то для клана. Может быть, это будет полезным. Если для этих саженцев вы позволите взять небольшой надел земли и хотя бы одного человека в помощь, я буду благодарен и приложу все усилия, чтобы эти растения прижились. Чан говорил, в вашем клане омега не обязан только следить за домом... Я хотел бы заняться этой работой. Если... это можно… Намджун смотрит подозрительно и холодно, но сдержанно кивает: – Можешь взять пустую землю на западной границе, копайся там, делай, что хочешь. Людей не дам, сейчас конец сезона охоты и скоро посевная. Нам некогда заниматься твоей блажью, надо сохранить, что имеем. Если кто захочет сам тебе помочь, в свободное от своих обязанностей время, препятствовать не стану. – Спасибо, лидер Намджун. Хёнджин благодарно кланяется, а Чан хмурится – на западной границе неблагоприятная каменистая земля, часто забредают дикие животные, там много ядовитых сорняков и летают огневики. Это – то самое место, куда Хёнджину одному ходить не нужно. Это, конечно, не дикий лес, но та часть, где и дозорные редко бывают. Удружил отец, как всегда. – Через полторы недели – собрание, там подробнее обсудим, что привёз мой сын, есть ли среди этого действительно нужные... плоды. Чан пытается втолковать Хёнджину, как подставил его мужа собственный отец. Омега не ропщет, говоря, что ожидал чего-то подобного, спрашивает разрешения посадить что-то на земле их поместья, и может быть, в доме, пока не спадут холода, альфа, конечно же, позволяет. Ёсан, Сону и Джеюн помогают Хёнджину разбираться с растениями – они возятся пару дней с утра до вечера, пока на третий день омега не замечает, что супруга нет дома. Спускаясь утром в большой зал, он чует неперебиваемый ничем, висящий в воздухе запах тошнотного сандала, что шлейфом тянется к двери. У Чана начался гон. И как альфа и обещал – Хёнджин его не видит.

** *** **

Чан убегает далеко в лес, в можжевеловую рощу, которая напоминает ему о желанном истинном. Он тоскует по омеге, который так и не стал его. Как долго он уговаривал свободного, как ветер, прекрасного оборотня-лиса из кочевых пойти за него. Чонин пах дождём, скошенной травой и можжевельником, его улыбка помогала Чану жить. И когда шаманка-предсказательница из очень дальней земли поведала, что в мужья ему достанется истинный, и у него будет много щенков... Чан был на седьмом небе. Соврала она или ошиблась, альфе неизвестно. Они с Чонином хотели и предавались любви – жарко и страстно, будучи уверенные в том, что они друг для друга – единственные на веки вечные. Чан брал омегу в свой гон и его течку, без узла и метки – это было обоюдно решено сделать в первую брачную ночь. Чонин не хотел связывать себя браком, говоря, что истинности достаточно, что их немногочисленный клан всё равно рано или поздно снимется с места, а ему не будет покоя среди северных оборотней-волков. Уговорами, мольбами, ласками, посулами сделать всё, что Чонин пожелает, даже с ним уйти в кочевники, если тому будет угодно, Чан-таки согласия добился. Уговорами, обещаниями, чуть не шантажом, также долго выманивал согласия своего отца и родителей возлюбленного. И когда был назначен день свадьбы, что должна была стать самой счастливой в мире и примером для окружающих кланов – такая редкость в их теперешнем мире – брак между истинными, по любви... прилетел ворон из южного клана. Ответ на вечный запрос северян, что добивались открытия торгового пути к морю и южного омегу для разбавления крови клана – стало рождаться очень много альф и в помёте было не более одного щенка. И юг наконец-то тоже согласился. И этому обрадовались все. Намджун вздохнул с облегчением, что они получат торговый путь и не придётся мешаться с кочевыми, кочевники, что не придётся оставлять своего и мешаться с осёдлыми и не самыми дружелюбными северянами, юг наконец-то получил дорогу к рудникам, которая пролегала через место поселения кочевников, даже... Чонин обрадовался, что судьба всё решила за него, и не надо быть... чьим-то настолько, связанным ничего не стоящими обещаниями. Все согласились с лучшим вариантом. Все, кроме Чана и, как потом оказалось, Хёнджина. Альфа выгрыз у судьбы прощальный вечер с истинным, накануне свадьбы, уже разбитый – после чуть ли не драки с отцом и старейшинами, после горячих часов с уже-никогда-его лисом, говорил, цепляясь за последние крохи надежды: – Чонин, останься. Я не буду с мужем, буду к тебе приходить. Давай сбежим, вместе с тобой пойду! Сделаем свою свадьбу, пойдем к шаману-отшельнику, я на всё готов. Так люблю тебя! Мой лисёнок... Мне никого больше не надо, только тебя хочу. – Чан... Ты… ты не сможешь жить, как я. А я – как ты. Я... не хочу свадьбу. Не хочу метку. Прости. Я люблю тебя, меня к тебе тянет... С тобой хорошо, хочу невозможно. Может, это судьба так распорядилась, и это всё не плохо. Ну, сам подумай, куда мы сбежим? Ты думаешь, мой клан обрадуется, когда за нами прибежит половина ваших – перебьют ведь не глядя. А братья твои, с ними что будет, если так сделаешь? У вас там свои заморочки, в которых я никогда разбираться не буду, а ты ведь сын главного, тебе нужен умный и надёжный омега. Ты хочешь детей, дом, чтоб метка, а мне это... не надо. Я не понимаю, зачем сидеть в одном доме и заставлять сидеть детей, если мир такой большой. Может, твой жених не плохой, откуда ты знаешь. Родит тебе. – Все говорят – гулящий, с меткой уже. Шлюха последняя, как течной по кобелям бегает. Грязный. Зато – юууужный. Ты так говоришь, будто хочешь, чтоб я за него вышел. – Не то, что б хочу, Чан… Я тебя рядом с собой хочу, только не замуж. – Омега пожимает плечами, – Знаешь, люди и лишнего болтать могут, не всякий правду говорит. – Чонин, дыма без огня не бывает! Не просто же так говорят, слухами земля полнится. Не про то речь. Неважно, какой он! Мне же только ты нужен! Рядом с собой хочешь, но замуж не пойдёшь, это как? Я же тебя защищать буду, беречь, ласкать. Ты же самый любимый, истинный мой. Есть ещё фора, я быстро бегаю, в горах не найдут. – Так и будем бегать, а ты меня прятать? Что, в зубах утащишь, даже если со своими пойти хочу? – Неволить не стану, ты же знаешь. – Чан опускает голову, – Только если сам согласен. Ты совсем со мной быть не хочешь? Никак? Правда, с ними пойдешь? – Правда. Прости. Я бы всё равно ушёл. Рано или поздно – за восточным ветром. Не хочу привязываться, Чан. Я бы хотел побыть с тобой подольше, Луна свидетель. Только судьба уже всё сказала сама. Я бы предложил тебе остаться на ночь, но... ты видишь, мы снимаемся с места, а к тебе на рассвете приедет жених. Чан отпускает с болью в сердце, смотря как любимый идёт собирать пожитки, уходит восвояси, не оглядываясь. За грустью приходит гнев альфы на неизвестного будущего супруга, нарушившего весь уклад его жизни, убившего все надежды на счастье, которое он еле-еле поймал за огненно-рыжий хвост. Это была их последняя встреча. На следующий день должна была быть их свадьба с Чонином, их день, которого никогда не случится. Он должен был стать самым счастливым в жизни Чана, а стал самым чёрным – для него и для мужа. И вот он здесь, замужний альфа в гон – спасает от себя супруга или сам спасается от его невыносимого запаха. Промежуток между гоном стал дольше, тело требует близости с омегой, напоминает фантомно о ласках Чонина, а перед глазами... спускающийся по лестнице томный Хёнджин в чёрных шелках, в нос лезет памятный желанный запах Чонина, а перед глазами – платиновый волк с красной полоской меха и грустными очами. Чан, кажется, сходит с ума, это похоже на кошмарный сон. Нет! Ему нельзя, категорически нельзя думать о муже. Это просто недопустимо. Альфа добегает до деревни на самой окраине огромного леса, может быть... найдётся омега, согласный провести с ним гон без обязательств, может, кто-то одинокий с течкой. Но как только Чан находит такого, понимает, что не хочет его, несмотря на вкусный запах и красивое тело. Кого угодно – не желает. С возбуждением надо как-то справляться, и Чан перекидывается волком и... бежит. Он бегает по лесу до изнеможения несколько дней с промежутками на сон и небольшую охоту для пропитания, которая даёт хоть какой-то выход агрессии. А перед глазами мелькают словно реальные – серебристые изящные лапы с красным подшёрстком меж острых когтей и аккуратно уложенный пушистый хвост. Измотанный, альфа возвращается домой, где ждёт его грустный омега.

** *** **

Дни перед собранием проходят быстро, но утомительно для Хёнджина – у него сильно болит голова от странного запаха можжевельника в смеси с сандалом, он быстро устаёт и сильно раздражается, старается не подавать вида, постоянно хочет спать и выть на луну, метка горячая. В день собрания он совсем бледный, снадобья Ёсана не помогают, он ненавидит само существование сандала и можжевельника в мире. В зеркале он видит просто затравленную копию себя, а ведь сегодня лидер Намджун будет спрашивать с Чана и с него отчёт о поездке, нужно быть уверенным, нужно не подвести мужа, которому сам же предложил быть союзником. Чану не очень понравится, но он объяснит, что с макияжем он чувствует себя увереннее, нужно быть красивым, никто не должен понять его слабость. Пусть все видят, что у его сильного альфы – достойный его омега, здесь это ценят. Чан ждёт внизу, когда Хёнджин спускается вниз. Он оделся под стать мужу – в чёрном кожаном костюме, волосы завязаны в хвостик ленточкой, а впереди на манер ободка пёрышки и амулеты вплетены зигзагом, только сейчас Чан замечает среди выпущенных сзади платиновых волос несколько красных прядок справа – под стать полоскам на мехе волка. На лице явно утомлённого (наверное, путешествием?) и сильно погрустневшего (скорее всего, из-за ответа Намджуна?) за последние дни омеги – ни намёка на усталость, ни тени печали. Изящные сильные руки подчёркнуты перевязью и шнуровкой рукавов. Несмотря на то, что холодно, шея открыта так, чтоб метка бросалась в глаза. – Нас ждут, верно? Пойдём? – Ты... очень хорошо выглядишь. Хёнджин... как ты себя чувствуешь? – Неважно. – Это важно! – Я имею в виду, чувствую себя не очень. И, кстати, да – это сейчас неважно. – Ты использовал эти свои странные средства для маскировки? – Да. Но… я же… не вру тебе о своём состоянии. Я... просто… я чувствую себя увереннее, если выгляжу хорошо. Чан вздыхает, времени уже нет, омега его действительно честен, и раз ему так лучше, то пусть будет так. В совет они являются как положено – парой. Хёнджин отвечает на вопросы старейшин о привезённых растениях, Чан про договоренности, поставки и всё прочее. Омега радуется, что сегодня всё относительно спокойно – вопросы все дельные, сомнения обоснованы, но ответы молодых супругов принимаются без издёвок. В зале много столов, главы семей – альфы и омеги – сидят, обсуждают разные вопросы уже касательно постоянного уклада жизни, переходят друг к другу. Когда главная часть собрания завершена, но присутствие Чана и Хёнджина ещё обязательно, омега стоит рядом со столом и понимает, что с ним происходит странное – тело трясёт крупной дрожью, тошнит, бросает в дикий жар, запахи… луна, это невозможно выдерживать – слишком много, его ведёт от диких ощущений и он чувствует, как между ног что-то… стекает. Только не это, только не сейчас. Это ужасно стыдно. Хёнджин дрожит и озирается, Чан говорит со старейшинами, его не позовёшь, верного Ёсана тут нет – он дома, здесь так много людей, но не к кому обратиться. Он не может уйти без разрешения старейшин – это сочтут неуважением к ним и к мужу. Боги, почему он всегда оказывается в безвыходном положении? Совершенно неожиданно к нему подлетают Феликс и Хан. Феликс бережно спрашивает: – Хёнджин, что с тобой? Ох… да у тебя… Пойдём скорее! – Нельзя же… Хёнджин говорит правду – ему такое с рук не сойдёт, но Феликс знает, что им с братом с рук сойдёт и не такое. Хан ориентируется быстро, кричит лидеру: – Отец, мы с Феликсом пойдём посмотрим на растения южного омеги! С этими словами, не дожидаясь ответа, они с братом уводят дезориентированного Хёнджина, не замечая, как плотоядно смотрит Сехун на мужа Чана. Как только оказываются на улице, Феликс, придерживая Хёнджина, спрашивает с улыбкой: – Ты беременный, да? – Пожалуйста, помогите мне… дойти… – омега не выдерживает головную боль и контраст от перемены обстановки – морозный воздух после душного помещения полного разных ароматов – и его выворачивает наизнанку, – это… ужасно, простите… – В твоём положении это нормально. Феликс ласково помогает собраться, Хан гладит Хёнджина по голове, накидывает свою шкуру, а у южанина нет никаких сил говорить. Благо, от собрания до поместья Чана – всего ничего. Хан с братом доводят Хёнджина до дома, а Феликс светится солнцем, когда открывает дверь: – Где ваша комната? Давай отведём тебя туда или в комнату Чана, его запах поможет! – Не нужно, нет! В мою… Ёсани… я дальше сам! – Хёнджин пытается звать верного распорядителя, но выходит только слабое бормотание. – Ты, что, спятил? Куда сам? Ты на ногах не стоишь… – Хан берёт под локоть, качая головой. Феликс держит за спину. У Хёнджина нет сил перечить, он тащится наверх с поддержкой братьев мужа, а Феликс не перестаёт ворковать: – Беременным нужен покой, такое бывает! Ой, вот комната Чана, запах мужа помогает, пойдём, уложим тебя туда! – НЕТ! ТОЛЬКО НЕ ТУДА!!! – его почти выворачивает даже от еле заметного шлейфа сандала, он бредёт к своей двери. – Хорошо-хорошо, давай! Он не будет ругаться! Но как хочешь! Слово беременного омеги – закон, куда? Хёнджин тычет пальцем, указывая направление и скрючиваясь пополам – внизу живота всё печёт и болит. Когда молчаливый Хан и тараторящий Феликс усаживают его на постель, младший омега снова радуется: – У вашего ребёнка такоооой вкусный аромат! Он пахнет имбирём, который ты привёз. Ты давно знаешь? Почему Чан не сказал такую радостную новость на собрании?? Это такое потрясающее событие для вас и для всех!! – Хёнджин понимает, что нужно объяснить во избежание лишних домыслов, выдыхает еле-еле, через боль, сквозь слёзы: – Потому что я… не беременный, Феликс. Это не ребёнок пахнет, наверное, а… я. У меня течка… началась. Феликс хлопает глазами, а Хан спрашивает: – Зачем же ты пошёл на собрание в течку? Думаешь, отругали бы? Ты что?? – Брат мужа недоумевает, а Хёнджину хочется провалиться сквозь землю – так больно и стыдно: – Я не знал, что она начнётся… – Как ты мог этого не знать, глупенький, как будто первый раз… – Феликс усаживается рядом, гладит по голове нового родственника. – Первый… Феликс замирает, переглядывается с братом. Разочарованно протягивает: – Как так? Может, всё-таки… ты ребёнка ждешь? – Ликс, ты совсем дурак? Как можно перепутать это? Молчи. Хёнджин, как это – первый раз? Ты имеешь в виду – в этом году? Первый раз после свадьбы? – Вообще… первый. Младший омега вылетает за дверь, и через пару минут возвращается со свитером Чана. – Держи, он скоро придёт, в течку надо быть с мужем, а то очень тяжело… запах поможет дождаться своего альфу. – Убери, только не это… ааауч, почему так больно… – Хёнджин в сердцах отбрасывает вещь мужа, – не переношу мерзкий сандал! Меня тошнит от него! – Но… – Ду́хи… хоть бы Чан не пришёл, он же… ему будет ужасно, он же терпеть не может мой запах…– Хёнджин бормочет, словно в бреду, укладываясь на постель комочком, тело бьёт озноб, он весь в испарине. – Что? Но… как?.. – Феликс смотрит в удивлении, а Хан одёргивает младшего: – Заткнись, Ликс. – Хан вспоминает еле заметный можжевеловый шлейф после гона Чана, вспоминает, как пах истинный его брата-альфы, и как видел Чана мельком в лесу в его прошлый гон… Вспоминает, какой печальный и гневный он был до свадьбы и на ней, какой потерянный был Хёнджин на свадьбе и грустный после неё… – Позови Ёсана, скажи что случилось. Я помогу Хёнджину переодеться. Когда младший выходит, Хан, осторожно трогает омегу: – Хёнджин… Скажи правду, Чан тебя… повязал? Прости за вопрос… Я никому не скажу, слово даю, даже Ликсу. – Да. Это его метка, мастер Бэкхён подтвердил. – Он… он тебя… с-силой…? У Хёнджина округляются глаза от страха: нет-нет-нет, нельзя, чтоб кто-то узнал, особенно из семьи лидера. Хан понимает по реакции, что попал в точку, прикрывая рот рукой, а Хёнджин выпаливает сквозь накатывающие волны озноба: – НЕТ! – Он тебя каждый раз… так?.. Он… жесток, груб с тобой? – Хан аккуратно помогает Хёнджину переодеться, попутно спрашивая: он не может понять, потому что что-то маячит в голове и никак не собирается в картинку. – НЕТ! Хан, ты не так понял!! Чан – хороший альфа, хороший муж. – Скажи правду, я обещаю, ничего не будет, слово даю, никому не скажу. Никому. Я помогу тебе. Луной клянусь. – Это правда. – Но… если вы не переносите запахи… как же вы… Хёнджин молчит. Хан понимает, что очевидно, между супругами что-то произошло… нехорошее, а ещё, несмотря на это, они решили остаться вместе, вероятно договорились?… Хан понимает, что со стороны Чана, добивавшегося брака с Чонином всеми правдами и неправдами, потерявшего истинного, и до замужества внешне не особо заинтересованного в делах клана, так вот Чану – плевать на торговые пути с югом. Значит, отец пригрозил ему чем-то более весомым, если тот на свадьбу с Хёнджином не согласится и не выполнит свои «брачные обязательства». В тот день, когда Чан ругался с отцом, они с Ликсом почему-то были тоже дома у отца, после того как Чан ушёл «думать до утра», к ним пришел на совместный ужин мастер Сехун. Вот оно. Ну, конечно. Как ещё можно удержать позиции семьи, если старший сын откажется от свадьбы с южанином, которого заберёт вторая по значимости семья клана. Выдать детей замуж за эту же семью. Его с Ликсом. Это был не ужин. Это были смотрины. Хан знал слухи вокруг Кимов, а ещё он видел своими глазами, что слухи сильно преуменьшены, и Ёсана Чан выпрашивал себе в услужение не просто так. Теперешний распорядитель попал к нему в дом, когда на пацанёнке живого места не было. Хан глядит на Хёнджина: что бы ни было, омега защищает его брата и сохраняет брак. Хан считает, что не вправе выпытывать, чтоб не подставлять ни брата-альфу, ни его напуганного супруга, свернувшегося в испарине на постели, но говорит тихо и искренне: – Спасибо, братишка... Мы будем тебя беречь, обещаю. Хан подходит к двери, открывая ее рывком, кричит: – ЛИКС! ЁСАН!!! Где вас демоны носят? В этом доме есть вообще кто-то? Желательно не глухой!! – Перед Ханом возникают сразу оба, как по волшебству. – Ёсан, тебе Ликс рассказал? Вас только за огневиками посылать. – Да! Здравствуйте, господин Хан! Разрешите… Господин Хёнджин!.. Ёсан принимается помогать несчастному омеге, братья уходят. Хан говорит младшему: – Ликс, иди к себе домой, мне надо дождаться Чана. – Но я тоже хочу с ним поболтать! О чём ты секретничать будешь?? Нечестно! – Завтра поговорите. Я сказал, иди к себе. Феликс глядит недовольно, дёргая плечами, но делать нечего – старший брат сказал, значит, надо слушаться и уходить восвояси. Чан приходит поздно, и, заходя в дом… пропадает от запаха, разливающегося по всему дому плотным шлейфом. К приторному иланг-илангу и пряной корице добавился чуть терпкий имбирь, и это… самое вкусное и соблазнительное, что он когда-либо чуял. Он хочет закутаться в этот запах навечно. Необыкновенное сочетание дурманит до головокружения так, что сбивает с ног, он думает, что сейчас его накроет внеплановый гон. Неосознанно выпуская сандаловый шлейф, бредёт к лестнице, как в дурмане. Его омега течёт, зовёт ароматом альфу… инстинкт требует взять пару, доставить удовольствие, повязать… – Пойдём-ка поговорим, братец. Очень нужна твоя помощь. – Хан возникает перед братом-альфой, двигая того обратно к выходу. – Хан? Ты что тут делаешь, домой иди, поздно. – Чан недоволен, почти рычит, младший омега ему сейчас мешает, особенно своим запахом бергамота и костра. – Ну, раз поздно, давай, проводи меня. Ага? Мне страшно одному идти. Это явный намёк. Хан – не тот, кто боится в обличье человека даже охотиться ночью, а его волк по размерам чуть меньше чанова, к нему вообще некоторые альфы опасаются подходить, только если в течку сам кого-то зовёт. А ещё Хан – сын-омега лидера клана, и тронуть его – без преувеличения навлечь мгновенную смерть, скорее всего от рук самого Хана, который отличный стрелок и прекрасно владеет кинжалом и рукопашной. Ну, самый главный момент – его дом рядом с поместьем Чана. Альфа смотрит замутнённо, но идёт провожать брата. Когда они приходят, омега заталкивает его в дом, взглядом приказывая возникшему слуге удалиться. – У меня к тебе вопросы, старший брат. Я не стану спрашивать, что у тебя с мужем происходит, это не моё дело. Меня другое волнует, Чан. Почему ты согласился на этот брак. Только не надо заводить шарманку о влиянии семьи и торговом пути, я в эту чушь ни за что не поверю. Ты свадьбы с Чонином добивался полтора года. Что тебе такого сказал отец, что ты от истинного отказался? Чем он тебя купил? – Это тебя не касается, Хан. – Неужели? Может, расскажешь, за какими демонами отец на ужин с Сехуном меня и Ликса позвал? Или мы тогда там случайно оказались? – Обычный семейный гостевой ужин. – Чан прячет глаза. – Да ты что? Чё ж тебя на нём не было, а? Если он семейный, – Хан припирает брата к стене, – не смей мне лгать, Чан! Я не наивный Ликс! Ты пахнешь долбаным можжевельником, и в прошлый гон ходил в лес – даже не думай отпираться, я тебя видел, твоего мужа воротит при одном упоминании твоего запаха! Я видел вас на свадьбе и после неё! – Не лезь в мой брак!!! Ты мой брат, но это не даёт тебе права... – Ты берёшь мужа силой, грязная скотина!!! Как ты можешь???? – Я его вообще не беру, потому что не могу!!!! Он меня не хочет! А я не хочу его!! Мы не переносим запахи друг друга!!! – Я заметил сейчас, КАК ты его не хочешь и КАК ты не переносишь его запах! – Я не знал, что у него течка началась. Он... у него ещё не было. Ни разу... Никогда. Он вообще девственник... был. – Ты... мерзкая похотливая кобелина! Ты ж его повязал И МЕТКУ ПОСТАВИЛ, ТЫ...ТЫ... ВОЛК ИЛИ ШАКАЛ? Я думал, мой брат – лучший альфа из всех, что я знаю! Я верил, что ты тоскуешь по истинному, что любишь по-настоящему, а ты... Теперь я понимаю, почему он неделю после свадьбы из дома не выходил!!! Как ты мог взять омегу силой, тварь, да ещё повязать его при этом???? – Хан бьёт наотмашь кулаками в челюсть – ещё и ещё, снова и снова, а Чан даже не сопротивляется. – А ты хочешь, чтоб СЕХУН ПОВЯЗАЛ ТЕБЯ И ЛИКСА??? ЧТОБ ОН ВАМ ОБОИМ МЕТКИ ПОСТАВИЛ? И Хёнджину до кучи, а потом в обличье на двор диким псам его отдал, как обычно это делает? Чан, сплёвывая кровь, кричит в сердцах страшное условие отца и старейшины – то, что хотел сохранить в секрете, тут же жалея. Он хватает брата за грудки и отпихивает, сползая по стене, закрывая лицо руками, трясясь от слёз. Хан ошарашенно отходит в ужасе на два шага назад. – Н-н-нет... Ты же... ты это придумал... отец не мог... ТАКОЕ... не может быть... я... я думал... думал, нас просто выдадут за кого-то из его семьи... Но чтоб вдвоём – Сехуну... У него же есть муж... – А когда для Кимов это было проблемой? Ты что, не знаешь, что он творит? Ты что, не знаешь, как у нас брак закрепляют, особенно с чужим? Не знаешь, что это проверяют? Не знаешь, что потом делают, если не... – Они... они даже к тебе приходили??? И отец позволил? Хан прикрывает рот ладонью абсолютно потерянно. Он по счастливой судьбе – сын-омега лидера, к нему никогда так не придут, и он наивно полагал, что это распространяется на всех членов семьи, и уж брату-альфе такое унижение от похабного обычая испытать точно не придётся, но всё оказывается хуже: – Отец с ними пришёл, Хани. Благо, хоть не полным составом явились. – Омега усаживается рядом с братом, а Чан продолжает тихо, – Я правда не хотел Хёнджина силком... я и сам-то вообще не хотел... ещё и так... Хан, я только на утро после свадьбы понял... пошёл каяться за грубость – я думал, что был просто слишком груб, а он... там... трясётся весь... я ж думал, он хоть что-то знает, я ведь невменяемый был... а он... не сопротивлялся даже... не хочу вспоминать... – Чан говорит, а непрошеные слёзы текут. – Погоди… – до Хана запоздало доходят слова брата, – Что значит, девственник?! Но... как же... метка, и про него же говорили... всякое. – Да в том и дело, что говорили всякое. Метку по глупости разрешил. А его из-за метки и шепотков этих перед свадьбой не осмотрели даже. Как там Бэкхён сказал – "пустая формальность"? Я сначала тоже думал – как же так, как такое возможно. Но когда мы на юге были... ты бы знал, что там происходит вообще... Он правду сказал. Хан, я больше ничего говорить не могу, это его история, пожелает – поделится. В общем, у нас только тогда на свадьбе и... и было. Я сам ему сказал, если хочет развода – сам перед старейшинами вину признаю. Мне у него прощения за ту ночь не выпросить. Знаешь, я... его иногда даже... ненавижу за то, что он оказался таким. А не тем гулящим… а потом себя ненавижу за всё. Я дал слово, что не трону больше, спасибо тебе, что остановил. Я, правда, не знал, что у него... началось. – Чан. – Альфа поворачивает голову, – Ты его хочешь. – Чан пытается возразить, но омега не даёт, – Даже не спорь со мной, я вижу. Но хрен ты отсюда уйдёшь, пока у него течка не кончится. На куски порву, понял? – Я как раз искал, где перекантоваться несколько дней, бельчонок. Могу я приходить к тебе, когда у Хёнджина течка? – Хан кивает. – Помоги ему, пожалуйста... Ему очень одиноко, и, скорее всего, неуютно и страшно здесь. Он хороший омега, умный и мудрый, сильный. Хани... и ты об этом... – Брат-омега вскидывается. – За кого ты меня принимаешь? Будь спокоен. Никому ничего. Мы с Ликси позаботимся о... нашем новом брате. В кустиках его я не разбираюсь, конечно, это Ликс у нас по цветочкам, но людей в помощь, что нужно будет – это без проблем подтяну. Пусть хоть одна шавка тявкнет. И пока Чан проводит время в муках совести в доме брата-омеги, Хёнджин проводит время в муках и ужасе от собственного тела, которое одновременно горит, болит и жаждет чего-то непонятного. Он пытается удовлетворять сам себя, но это кажется ему таким стыдным, неловким и одновременно организм требует разрядки и альфу – от природы не убежать, не скрыться от инстинкта. В самые пиковые моменты Хёнджин теряется в слезах, думая, что его тело его предаёт: он помнит свой единственный интимный опыт и не понимает, как организм может хотеть альфу, зачем это всё? Он ведь даже прикосновений к себе не любит, даже омег-друзей обнимает с трудом. Неужели потомство не может появиться от чего-то более приятного? Что такого «сладкого» в этой липкой грязи и боли, почему природа так зло пошутила над ним? Накрывает так, что он готов просить об удовлетворении Ёсана, деликатно помогающего принимать ванну и менять бельё в промежутках между накатывающими волнами болезненного, дикого, словно дурманного, возбуждения. Ему невероятно стыдно перед Ёсаном в краткие периоды осознания, он как будто сходит с ума. Ещё более совестно, когда он "трезвеет" и понимает, что мужа всё это время не было дома. Это нехорошо, так быть не должно. Всё что происходит – отвратительно и неправильно. Так быть не должно.

** *** **

      В следующий гон, который наступает через неимоверно долгие полгода, Чан просыпается с осознанием невосполнимой потери, горчащим запахом можжевельника, повисшего почти взвесью в комнате и... ещё чем-то. Нутром альфа чует, что с его истинным приключилось что-то, что оборвало их связь действительно навсегда. То ли метка, то ли замуж пошёл, то ли... о самом печальном варианте Чану не хочется думать. Он зовёт Ёсана, пока ещё соображает. Омега заходит удивлённый. Господин его после свадьбы ни одного дня течки своего мужа и гона дома не проводил. Убегал загодя. Но больше поверенного удивляет другое. – Господин Чан... Вы что-то приняли? Какое-то средство? – Нет... Ничего не принимал... Ёсани, что за запах, не понимаю... – Похоже на амбру, господин Хёнджин её... Ёсан не успевает договорить, как альфа оборачивается волком и пулей вылетает из дома. Амбра – аромат с юга. Наверное, теперь он будет напоминать Хёнджину о ненавистной родине. Превосходно, нечего сказать, а у него только затеплилась надежда, что, возможно, он мужу не так уж и противен. Чану нравится Хёнджин, и от этого осознания альфа чувствует себя и вправду грязным животным. Но как только он чует аромат имбиря, который, слава Луне, Хёнджин научился скрывать, как и иланг-иланг, он пропадает от зудящего желания, ничего не может поделать с телом, а Хёнджин пропадает из дома на время течек. Чан теряется от собственных чувств: он же верный оборотень, верный альфа, у него есть истинный. Но истинный не просил его о верности, истинный оставил его сам, видимо, уже навсегда. Ему всё реже хочется вдыхать можжевельник, все чаще хочется смотреть на улыбку Хёнджина. Он увидел это совсем недавно, когда показывал ему очередную тропу для бега в лесу, а потом собрал голубику с ежевикой и угощал мужа. Когда омега попробовал ягоды, он смотрел на Чана так счастливо: – Это очень вкусно! Спасибо! Чан тогда поймал себя на мысли, что Хёнджин так забавно ест, щурясь от удовольствия. А второй мыслью было, что, пожалуй, это впервые, когда альфа видит настоящую, искреннюю улыбку своего омеги. От этого было тепло и... грустно. Потому что мужу и так никогда не нравился его запах, а теперь он изменился – у Чана нет сомнений, почему. Потому что и он, и Чонин – сделали выбор, он надеется, что это выбор Чонина оборвал связь, а не что-то... непоправимое. Но как бы то ни было – истинный его оказался дальновиднее – ведь выбор Чана был сделан его носом в день первой течки его мужа. Глупо уходить от очевидного, он просто сопротивлялся дольше верным словам Хана: он Хёнджина желает. У Луны, думает он, извращённое чувство юмора – столь настырно подарить ему самого прекрасного омегу в мире в мужья, чтобы не иметь возможности коснуться его и быть желанным альфой для супруга. Хёнджин просыпается от горчащего почти на языке непонятного, рассыпающегося запаха чего-то хвойного и... амбры. Он забивается в нос, лёгкие, кажется, в каждую клеточку тела и заставляет... плыть и растекаться. Во всех смыслах. Для течки рано, но омега чувствует почти такое же возбуждение, влагу на простынях от обилия смазки и впервые... начинает удовлетворять себя не от стыдной нужды, а из томного жаркого удовольствия. Приятно. Невыносимо приятно, закрывая глаза видеть... тёмного огромного волка, а ещё мускулистое поджарое тело, тренируемое без устали охотой и упражнениями с оружием. Руки венозные, напряжённо держащие катану, пальцы узловатые... В голову лезет мысль о немногих, но ласковых, осторожных, бережных касаниях этих пальцев, которые Хёнджину почему-то хочется ощутить на своём твердом, истекающем органе. Интересно, как бы целовал омегу его альфа своими пухлыми губами, как это – трогать и целовать своего мужа... по-всякому... Хёнджин достигает пика, думая про язык Чана на метке, ласкающий, а не зализывающий рану. Когда горячая волна спадает, омега немного пугается странного порыва и исчезнувшего запаха – не приснилось ли ему это всё вообще? Он наспех приводит себя в порядок, одевается и мельком видит в окне силуэт удаляющегося волка. Стоит и провожает грустным взглядом, когда слышит: – Доброе утро, господин Хёнджин... – Ёсан добавляет тише, – у него гон. Хёнджин трогает метку: – Он тоскует... По... нему. Ёсан, а что... А, неважно... – Хёнджин хочет спросить, что за диковинный запах, но это будет некрасиво. На него и так смотрят косо: вроде как он мужа к себе не подпускает, гон и течку проводят врозь, а если он спросит про явно альфий запах, который, поди, просто во сне ему примерещился, будет совсем уж неуважительно. Один только Ёсан в доме и знает про реальность произошедшего. – Я даже в гон ему не могу помочь. Даже в этом я бесполезный... Не то, что бы Хёнджину очень хотелось самому, но он чувствует себя абсолютно ненужным в этом месте. Омеге жаль, что Чану никогда не понравится его запах... Жаль, потому что... Хочется, чтоб понравился. Он научился управлять своими ароматами и теперь пахнет только корицей, которая Чану, если не нравится, то хотя бы не противна. В течку он убегает волком в лес – ранним утром или ночью, чтобы никто из клана не видел, но слухами земля полнится. Он ищет дубовую рощу и кедры и трётся о них меткой, шкурой, бегает – пока не упадёт. В чанов гон, как сейчас, он уходит в оранжерею, которую помогли соорудить люди из клана. В сумерках перекидывается и лежит среди своих растений, грызя дубовую или кедровую ветку – чует, как сейчас горюет супруг по чему-то непоправимому... наверное, из-за него, Хёнджина. Он только было начал надеяться, что, возможно, Чан не будет испытывать к нему вины, жалости и терпеть вынужденное замужество. Они вроде как нашли общий язык, стали больше разговаривать. Теперь, думает омега, он будет вечным напоминанием о несбывшемся и уже навсегда утраченном, и Чан уже никогда не посмотрит на него, как на возможного настоящего мужа. Он ведь никому не хотел причинять зла.