Arrow given by the Moon

      Так проходит еще почти два года.       Вокруг Хёнджина все расцветает и благоухает, а Хёнджин — чахнет. Он совсем перестаёт улыбаться. Он сближается с Ханом и Феликсом, они ему помогают и оберегают, приводят людей на помощь — чтобы сажать деревья, ухаживать за растениями и строить теплицы. Намджун, как и обещал — наблюдает молча, активно не участвует, но препятствий не чинит. Лидер разрешает даже помогать ребятишкам в школе — дети бегают в оранжереи, а Хёнджин учит их уходу и особенностям разных растениий и… рисованию. Оказалось, что юный омега много рисует, и на его собственное удивление, Намджун сказал, что умение это полезное, и сам направил Хёнджина в школу. Дети любят своего молодого учителя и тот отвечает им полной взаимностью: лёгкий в общении и мудрый в обучении, увлечённый своими занятиями, он находит в них свою отдушину от мрачных мыслей и сердечных переживаний. Сады разрастаются, Хёнджин помогает с растениями и землёй многим семьям, что-то, как в любом деле, не получается, что-то даёт первые плоды. И главный альфа Намджун видит, что затея Чана и его юного супруга не так уж плоха и приносит реальную, ощутимую пользу общине. Хёнджин общается с кланом, сближаясь с разными альфами и омегами, а его альфа всё дальше и дальше. Хотя, несмотря на интимную дистанцию, омега Чану становится настоящим соратником и другом, хорошим советником, и во многом сам учится у мужа — охоте, боевым навыкам, ориентиру на местности. Но Чан держит «расстояние» чётко. Хёнджин думает не мучить себя и посмотреть в сторону кого-то ещё, даже безуспешно пытается вычислить того, кто пах амброй, иногда ощущая этот аромат. Чан ведь сказал, что не будет возражать, если супругу кто-то понравится, вероятно, и у самого альфы кто-то уже есть? — просто брак разрывать невыгодно. На Хёнджина многие смотрят, многие желают, он это чувствует — но кто же посмеет тронуть омегу с меткой сына лидера. Да и он таким поведением бросит тень на мужа, который бережёт супруга согласно данному слову и заботится о нём. Но правда даже не в совести Хёнджина. В желании. Внутри себя он понимает и давно знает, что хочет своего альфу, Чана. На других смотреть совсем неинтересно, ведь к мужу омега по-настоящему прикипел душой. Хёнджин даже замечает чуть повышенное внимание Чанбина — друга своего альфы, но быстро понимает, что тот просто хочет быть ближе к Феликсу, чтоб удачнее клинья подбить. Хитрый. Омега всё печальнее день от дня, и в один из многих таких дней в школе, кто-то из ребятни спрашивает то, от чего Хёнджин теряется: — Дядя учитель Хёнджин, а все красивые омеги не пахнут? Чтобы их не опыляли, как пчёлки цветы, да? — Эээ… я не слышал о таком, Субин. У всех есть свой уникальный аромат, которым мы привлекаем альф или омег, определяем самую правильную для себя… пчёлку. У каждого есть три аромата: основной, по которому нас узнают все, исцеляющий, которым мы можем успокоить, если рядом плохо кому-то, помочь, и скрытый — он самый сокровенный, только для своей пчёлки. — Но ты не пахнешь, мастер! Совсем! Наверное, это потому, что ты самый красивый. — Субин убегает, а у Хёнджина внутри всё обрывается. У него исчез запах. Вечером того же дня он долго смотрит в окно, отпивая горячее ежевичное вино со специями, греется у камина, заворачиваясь в плед — тот самый, которым укутывал его дрожащие плечи три года назад супруг, пытаясь хоть как-то укрыть от пережитого кошмара. Хёнджину по-прежнему одиноко, несмотря на дружбу с братьями мужа и другими членами клана, работу, которая ему нравится. Он чувствует тоску, вину и пустоту. Ему не суждено узнать ни любви, ни отцовства, ни даже мифического удовольствия от соития с альфой. Луна преподнесла ему единственную брачную ночь, в которой не было ничего, кроме ужаса. Да и та оказалась не особо результативной, потому как щенков не получилось. Адски болезненные течки, которые становились реже, а теперь и вовсе исчезли, видимо, с запахом. Он, из страха быть отданным на растерзание другому альфе, предпочёл безопасность и комфорт рядом с Чаном, но кто знает, возможно, его муж нашёл бы своё счастье, нашёл бы способ быть с истинным, если бы не наличие Хёнджина на этой земле. Его же «истинный» оказался просто подлым предателем. Всю жизнь он ловит на себе косые взгляды, всю жизнь стоит ровно, смотрит в глаза и не позволяет себе плакать, пытаясь хоть чем-то залатать ноющее сердце. Его запах притягивает всех, кроме того, кого он хочет сам — не по аромату. Душой. А сам он уже и не помнит, как пахнет муж, потому что давно не чуял его скрытый аромат… может быть… он бы приспособился, привык, нашёл бы снадобье, если бы альфа его пожелал. Сам он страшится подходить к супругу с признанием и вообще с этой темой — это, пожалуй, будет слишком навязчиво. Чан же общается с ним не более как с другом, твёрдо держа данное обещание, и Хёнджин искренне благодарен, что альфа его пока не прогоняет, что муж не злится и не раздражается, как в первое время. А тот волшебный запах амбры?.. Чей он? Наверное, он ему просто почудился в мокром полусне. Омега уверен: он приносит одни неудачи и неудобства. — Господин Хёнджин, вам что-то принести? — мягкий голос управляющего вырывает молодого господина из печальных размышлений, но не может сосредоточиться ни на чём, кроме… — Ёсани, как давно у меня пропал аромат? — Ох… я думал, вы знаете, господин. Чуть больше, чем полгода назад. — Так вот почему на меня так все зыркают… Понятно. Скажи, есть какое-то средство, чтоб хотя бы видимость создать? Про Чана болтать начнут. Нехорошо. — Это потому что… — Я знаю, почему это, Ёсани. Потому что у меня нет истинного, а альфа, который меня пометил — не берёт. Потому что запах не выносит. Знаешь, я думаю, это так забавно… Луна в прямом смысле поневоле подарила мне самого замечательного мужа, лучшего альфу на свете, но он единственный в мире, кто меня никогда не захочет. Я… даже для этого не пригодился… Зачем всё так?. — Господин Хёнджин… может быть… простите, что говорю такое, но может быть, вам следует… поговорить об этом с господином Чаном? — распорядитель думает, что ему не по рангу и вообще некрасиво лезть в эти дела, но… Сил уже никаких нет смотреть как замужние! друг за другом! взрослые альфа и омега не видят очевидных взаимных взглядов и не в состоянии поговорить про запахи, от которых — не то, что они сами каждый гон и течку с ума сходят, а весь дом на стенку лезет. — Простите моё наблюдение, но… кажется, вы напрасно мучаетесь друг из-за друга… Простите… — Ты прав, Ёсани… Я поговорю с мужем. Напрасно… это всё. Я ещё посижу, прогуляюсь в оранжереи и вернусь. Попроси Чана меня дождаться, пожалуйста. И покорми Кками и Бэрри, если не сложно. Они куда-то убежали, не могу найти по дому и двору. — Хорошо. Бэрри и Кками — два милых существа, маленькие собачки неизвестных здесь пород, которых меньше двух лет назад Хёнджин нашёл во дворе их поместья — вообще непонятно, как они тут выжили, и каким ветром их сюда прибило. Такие были в западном клане, и то, ближе к южной границе — это очень далеко отсюда, а тут для таких малышей холодно. Омега прибежал к Чану с мольбой оставить щенков и позволить жить в доме, ведь на улице зимой они замёрзнут. Хёнджин и правда боялся, что альфа не разрешит — он ведь и так превратил дом и поместье в оранжерею и переставил всё по своему вкусу. (Но муж, вроде бы даже был… доволен такими переменами). На удивление Хёнджина, Чан согласился с огромной радостью, сияя глазами — он вообще не видел его таким счастливым — улыбался до своих самых красивых ямочек, и омега ловил себя на мысли, что даже человеком Чан похож на своего могучего, но доброго волка… самый красивый, такой очаровательный. Пока он перекидывается волком и бредёт в оранжереи на дальней границе, думает, что с Чаном надо поговорить. Не держать такого хорошего альфу в тисках зависимого брака. Чан за последние три года снискал большое уважение соклановцев и вообще стал активно участвовать в жизни общины, Хёнджин тоже доказал северянам, что не пустышка. Даже неуклюжесть, которая почти всеми поначалу воспринималась как безрукость и неумение обращаться с элементарными бытовыми делами, теперь кажется многим в клане просто забавной особенностью мужа Чана. Может быть, лидер Намджун разрешит ему жить свободным омегой, а нет — он хотя бы родит от кого-то. Хёнджин тут же отсекает мысли про потомство… кому он родит? как? он даже не заметил, что у него пропал запах с течкой. Хёнджин ложится по обыкновению в своё укромное место, он не замечает, что в огромной теплице ещё кто-то есть, не чует опасности, потому как полностью сосредоточен на своих мыслях. Только когда к волку подходят четверо с открытыми кинжалами, он поднимает глаза, не понимая происходящего. Он даже не может понять, кто это такие — запахи теряются среди множества растений. Кому он снова чем-то не угодил? Перекидываться человеком при вооружённом нападении — большая глупость. Он оскаливается и рычит, пытаясь прогнать нарушителей спокойствия, но те только раззадориваются, один царапает ножом светло-пепельную шерсть, Хёнджин отбивает лапой, но понимает, что эффект минимальный — они тут все оборотни. Он пытается уйти, переходя на бег, но незнакомцы оборачиваются волками и начинают его гнать по оранжерее, пытаясь зажать в угол. Выхода из теплицы омега достигает первым — благо, сам строил, ориентируется здесь лучше других. Лает, воет, но — бесполезно, он сам прекрасно знает, как и его преследователи, что это самое глухое место в клане, он пытается бежать в сторону жилых комплексов, но четверо альф — вроде бы альф — гонят его в лес. Это та самая окраина, куда Чан его ещё из опасных мест не водил, Хёнджин ориентируется там очень плохо. Только чутьё и поможет. Когда он достигает хоть какого-то отрыва и думает, что наконец-то сможет оценить обстановку и спрятаться хотя бы на время, впереди возникают ещё трое — два волка и человек, и вот это уже реально страшно. Потому что перед ним — Сехун. — Красавчик. Только посмотри на себя. Ты создан для сильного, настоящего альфы, а не для твоей тряпки-мужа, который даже не берёт тебя. Не думай, что этого никто не знает, от меня точно не укрыться, я такое за версту чую. Я покажу тебе место омеги и покажу, что значит быть под альфой…Такого как ты… надолго хватит. Где ж твоя свита? Твой псина-муж тебя не охраняет? Я бы охранял — тебя бы на цепь… чтоб… поделиться тем, что останется… после меня. В глазах главы Кимов — тот самый блеск, то самое наслаждение от страха, боли и унижения другого существа. Хёнджин понимает: этот альфа не возьмёт его сейчас и не убьёт его сразу. Сехун будет наслаждаться каждой секундой его поражения, он хочет, чтоб Хёнджин сопротивлялся, бился, боялся и звал на помощь. Он хочет увидеть, как он сдаётся медленно, как измотанно гаснет в нём надежда, уступая грубой силе, превосходящей его по мощи и численности. И самый простой вариант — не дать ему этого наслаждения, покорившись сразу. Но беда в том, что Хёнджин не может покориться Киму вообще. Ему — никак. Он выбирает глупый и страшный вариант — стоять до конца. Лучше заставить себя убить, чем достаться Сехуну. Тот видит непоколебимость и боевую угрожающе-оборонительную стойку прекрасного белого волка. Усмехается. Хёнджин знает, что — увы — действует точно так, как хочет противник. Сехун перекидывается волком, а омега внутри содрогается: огромный, больше чанова, с буро-серой шерстью и совершенно невменяемыми яростными алыми глазами. Хёнджин озирается — ему, при всех навыках и приёмах, которым обучили его Чан, Минги и Чанбин — не уйти от семерых живым. Не от этих точно. Он хочет завыть, позвать на помощь, но удар лапой по морде не даёт этого сделать. Он отвечает. Понимает, что силы не то, что неравны, омега и с одним из них с трудом справится, а с главарём в диком довольном оскале тем более. Но сдаваться он не собирается. «Чан… пожалуйста. Я не справлюсь один» Хёнджин сквозь уже дикую драку, весь в крови, отбиваясь, как может и не может, чувствуя царапины, раны, удары, думает, бросает краткий взор на луну: «Серьёзно? Ты даже смерть мне не дашь быструю, почему именно от них? Я не хочу! Не хочу умирать так!!!». Но — дерётся. Он будет держаться, сколько выдержит. Чан бы не сдался. Сил отбиваться всё меньше — ведь альфы изматывают его, но серьёзно не ранят, он нужен им живым и в сознании. Потому что это — не покушение на убийство. Это — дикая охота на омегу. Они загоняют его, чтобы обессилить, чтобы он не сопротивлялся, когда они будут его брать. Хёнджин, потеряв бдительность, припадает тяжело дыша к земле, когда над ним, лежащим, нависает чудовище с алыми глазами. Сехун пытается уловить во взгляде своей жертвы поражение и страх, но получает удар острыми когтями через всю морду. Хёнджин ему даваться не намерен. Только не ему. Он помнит тот вечер, когда приходили старейшины, когда они договорились с Чаном. Он не даст повод Сехуну. Он чувствует укус куда-то в бок — рычит, дичает от боли всё больше, Сехун звереет ещё пуще, даёт знак альфам. Те подходят к злобно смотрящему, изворачивающемуся, визжащему и скулящему белому волку-омеге, держат и переворачивают так, чтоб Сехун мог взять. «Чан, пожалуйста, ты так мне нужен. Только не они. Ты говорил, что хочешь защитить… что порвёшь любого… защити». Хёнджин рычит, вырывается, что есть мочи, извивается, царапается, кусается. Чувствует, что, словно мяч, катается от одного альфы к другому. Силы его давно покинули: его гнали по неизвестной опасной местности опытные охотники, он дерётся — пытается драться — с теми, кто в разы сильнее, его поражение — вопрос недолгого времени. Лучше пусть убьют, надо заставить убить, дозлить их… «Чан, помоги. Ты мой альфа, я не хочу, не дамся никому другому, я же выбрал тебя в самый первый день…» «Чан…». Хёнджин почти теряет сознание от навалившейся тяжести и темноты, от чего-то, буквально оглушившего его, красной пеленой застив глаза.

** *** **

      Чан, поздно возвращаясь в дом после долгого дня тренировок, обсуждений с отцом о новых поставках и обхода клана, застаёт задумчивого Ёсана, ждущего его с ужином и щенков, лающих наперебой и крутящихся у ног. Поверенный передаёт ему послание мужа, добавляя, что Хёнджин был печальнее обычного, на что Чан хмурится. Не нравится ему это. На сердце неспокойно, тревожно. Он слышит… вой? Спрашивает омегу: — Ёсан, ты слышал? Это что? Воет кто-то. — Нет, господин Чан, всё тихо. Через некоторое время вой повторяется. Чан беспокоится: Хёнджин давно должен был вернуться. — Куда ушёл Хёнджин? Как давно? — В оранжереи. Где-то с пару часов назад. Господин Чан, всё хорошо, вы же знаете — он часто туда ходит, и даже ночью. — Не хорошо. Ничего не хорошо, Ёсан. Чан оборачивается, слыша в голове назойливый скулёж, словно зов, будто слышит своё имя в мольбе «Чан, пожалуйста». Он зовёт Минги, перекидывается и бежит дорогой через поместье Чанбина, не заходя, призывая воем его и Сана — кузена Со. Благо, те понимают с полуслова, присоединяются быстро. Чан бежит в оранжереи, Ёсан сказал, он ушел уже волком, значит — минут двадцать спокойным шагом, значит — бегом быстрее. Чан сотоварищи до оранжереи долетает, обнаруживая помятые растения, выломанную дверь, где-то разбитые стёкла. Всё осложняется тем, что он совершенно не чует запаха Хёнджина. Он бежит по запаху вроде бы четверых (?) альф, и, переглядываясь с друзьями, понимает, что это альфы из дома Сехуна. Совсем плохо. Но самого Сехуна среди них нет. И его это осознание не успокаивает, а пугает. Значит, Ким решил устроить дикую охоту. Охоту — на его мужа! Он, что, бессмертным себя считает? Чан впадает в ярость, когда понимает, куда погнали его омегу эти бешеные твари. По дороге Чан чует запах Сехуна — как и ожидалось. Ненасытная кровожадная псина. Когда Чан и остальные прибегают к месту — кто-то из шавок Кима отпихивает его мужа к Сехуну, который нависает в жадном оскале над вырывающимся, рычащим и царапающим обидчика Хёнджином, прижимает омегу к земле мощными лапами. Чан успевает краем глаза заметить: несмотря на то, что омега — один против семерых альф — тем когтями и зубами от его мужа прилично досталось. Невероятный… Пока Чанбин, Минги и Сан кидаются врассыпную к «шестёркам», Чан за секунду, в два прыжка настигает Сехуна. Тот успевает лишь посмотреть на неожиданно напавшего, как Чан вгрызается старейшине в горло мёртвой хваткой, потроша, рыча и разрывая в клочья шею мерзкой дряни; не замечает, что кровь из горла Сехуна хлещет прямо на полубессознательного Хёнджина, а тот в адреналиновом порыве переворачивается и полосует задними лапами по брюху Кима, впиваясь когтями по самое основание. Когда Чан отшвыривает истерзанное тело обидчика, трогает лапой мужа, принюхивается — жив ли? Омега же не понимает, что больше его никто не держит — не видит, кто над ним. Невесть откуда взявшейся силой несколько раз наотмашь бьёт мужа в живот задними лапами, одна соскальзывает на переднюю лапу альфы, но другой омега, изворачиваясь, впивается когтями на всю длину в грудь, пытается выдрать плоть, передними же пытается разодрать спину, стараясь вцепиться зубами в шею, царапается, скулит, на вой сил не осталось. Чан, морщась от боли, просто уворачивается головой от возможного разрыва артерии, в остальном не сопротивляясь действиям супруга, а Хёнджин отпихивает своего альфу, выползая из-под оградившего его своим телом Чана, не соображая, открывает глаза, слипшиеся от наплывшей крови. На осознание омеге в аффекте после неистовой погони, изматывающей драки и безумной паники требуется несколько долгих секунд, чтоб сообразить, что огромный тёмный волк с карим свирепым взглядом перед ним — его альфа, его муж, которого он мысленно звал. И Чан услышал. Пришёл. Успел. Хёнджин смотрит затравленно на Чана, на разорванное тело Сехуна и от наплыва эмоций и перенапряжения неравной схватки, из которой он не чаял уйти живым — рычит яростно и отчаянно на альфу: «Мне больно!!! Мне больно и очень страшно!!! Я думал — умру! Я был совсем один!!! Но… я не сдался, Чан». Еле держась на израненных лапах в подпалинах и дрожа, омега обессилено падает. Ублюдки погнали его рядом с ущельем огневиков, где почти всё — острые камни, в которых прячутся большие горящие мотыльки, реагирующие на малейшее движение. Если не знать тропы — не пройти, а Чан не показывал это место мужу, просто говорил, что туда нельзя. Впредь будет наука. Альфа озирается: Минги сразу погнал одного особо ретивого в лес, от него не уйдёт; судя по запаху — один сбежал, Чанбин и Сан дерутся с четырьмя. Чан становится так, чтобы закрыть собой омегу, и дико рычит, посылает вой, обращая на себя внимание. Это знак — всем. Альфа кивает на тело бывшего уже старейшины. Чанбин, прижимая одну из шавок Сехуна к земле, кивает в ответ. Он понял — он и Сан сделают всё необходимое, а Чану сейчас важнее позаботиться о своём раненом омеге. В этот момент возвращается Минги с полуживым приспешником Кима и швыряет его к мёртвому хозяину, тут же уносясь ловить второго беглеца. Альфа подходит к мужу, осторожно трогает носом, обводит вопросительно всех глазами и возвращается тревожным взглядом, указывая на самого Хёнджина. Тот мотает головой. Не успели. Чан осторожно подбирает к себе на спину омегу, подставляет холку, чтоб тот ухватился зубами. Альфа несёт мужа не домой — слишком далеко, а раны над о обработать, не медлить, и лучше в обличье волка — так регенерация быстрее. Чан знает неподалёку безопасное место у излучины реки. То, что нужно, чтоб смыть кровь и грязь. Ночь тёплая, ещё лето, поэтому не страшно. Когда достигает нужного места, чувствует, что Хёнджин вроде бы немного отдышался. Чан осторожно заходит с ним в прохладную воду — морщится от ран, ведь сам исполосован мужем не на шутку. Альфу настигает странная мысль: наконец-то омега как до́лжно ответил ему за жестокость их первой ночи. Чан помогает Хёнджину искупаться, выбраться на берег. Когда они отряхиваются, альфа глядит на мужа: в свете луны видно, что волшебная платиновая шелковистая шерсть его омеги — почти сплошь розовая, красную полоску едва заметно, потому что почти всё тело испещрено кровавыми пятнами и подпалинами тут и там. Изящные лапы припухли, и на них не видно прекрасной алой шёрстки меж когтей: они красные все. Чан в ярости начинает рыть землю когтями и рычать, от чего омега, дрожа, прижимает уши в страхе. Альфа спохватывается — чувствительный Хёнджин всегда боится, когда супруг сердит, а сегодня ему и так досталось, потому мотает головой, указывая назад: «Я зол на них, не на тебя, не бойся». Чан, переминаясь лапами, показывает на самого Хёнджина. «Можно?» Омега кивает. Альфа подходит осторожно, осматривает мужа — не посмел ли кто пометить, и, найдя свой знак, аккуратно прихватывает его зубами. Он не знает — зачем, действует исключительно на инстинкте, но у Хёнджина немного — но заметно — спадает напряжение. Альфа принимается зализывать его раны, начиная с самых больших и кровоточащих. Омега не сопротивляется, не боится, наоборот — принимает заботу мужа, доверчиво подставляя те участки, которые тот хочет помочь исцелить. Когда с самым опасным покончено, Чан отходит, а Хёнджин замечает на теле альфы следы своих же когтей — он думал, что это был Сехун — и виновато показывает на рваные раны: «Прости…» Альфа отрицательно мотает головой — омеге ли просить прощения. Чан смотрит ласково — он рад и горд, что его муж так смело дрался. Хёнджин же тоже хочет позаботиться о своем спасителе: «Дай, я тоже помогу». Чан отступает, кивая на мужа. «Посмотри на себя, тебе нужно подумать о себе». Омега расстраивается, поникая головой: почему альфа не хочет его помощи? Почему от этого грустно? Но подходит ближе, вплотную, начиная лечить Чана своим языком. Упрямый. И альфа вдруг кладёт голову на спину Хёнджина, словно обнимая. Неожиданный жест, в котором столько всего: благодарность, усталость? — не физическая, что-то глубже, что-то печальное, нежность, поддержка… Чан так прежде не делал. Они так и стоят у реки, зализывая раны друг друга. Когда с лечебными процедурами покончено, альфа подхватывает Хёнджина снова и несёт в небольшое укрытие у реки — маленький скальный выступ. Кладёт мужа на мшистую мягкую поверхность, зализывает раны на лапах, от чего Хёнджин щурится и морщится: это одновременно немного больно и щекотно. Странная смесь ощущений. Сам же Чан ложится так, чтоб омегу вообще не было видно. Альфа трогает лапой: «Поспи, отдохни, я буду рядом, никто не тронет». Хочет убрать, но Хёнджин сам протискивается под лапу мужа, вопросительно и робко смотря: он ведь… не пахнет сейчас, Чану не будет противно? Он чувствует себя так… лучше и безопасней. Такой доверительный жест. Альфа прикрывает глаза: он рад этому доверию. Хёнджин проваливается в дрёму, а Чан смотрит на не затянувшиеся ещё раны и думает: «Как же отчаянно ты с ними бился… Бедный мой омега. Такой храбрый, такой сильный… Мой невероятный». Альфа думает и тут же осекает свою мысль. Не его. Его муж, его метка, его омега. Но Хёнджин — не его. Может быть, стоит отпустить прекрасного южанина, не привязывать к себе дольше. Он заслуживает настоящей любви и семьи. Быть может, он будет меньше грустить, если будет хотя бы свободен, а не жить с тем, чей запах ему невыносим. Чан и дальше будет его защищать, если омега позволит, или же Хёнджин найдёт себе хорошего альфу, кто не даст в обиду и подарит ласку и детей. Чан погрешит против истины, если скажет, что не хотел бы щенков от этого прекрасного омеги, но раз у них всё так не складывается… Быть может, отец-лидер не будет против такого расклада, разрешит? Сехуна теперь нет, значит, политический брак внутри общины не имеет больше значения. Хёнджин нашёл свое место в клане и дело по душе, да и уйти никуда не стремится — наоборот, радуется каждой возможности внести свою лепту и быть полезным. Чан не спит всю ночь, охраняя покой мужа. На рассвете прибегает Сан и лаем будит Хёнджина, а Чана вырывает из топкого болота тревожных размышлений. Намджун зовёт. Значит, Чанбин сделал всё правильно, и лидеру всё известно. Альфы смотрят вопросительно на Хёнджина, тот кивает: нормально. Большинство мелких ран затянулось, и лапы муж хорошо залечил — передвигаться, хоть и не без боли, но омега может сам. До границы с поселением они бегут волками — так значительно быстрее, перекидываются уже в пределах жилых комплексов. И хоть волк Хёнджина изрядно потрёпан, в человеческом облике ран и ссадин почти нет — только усталость и слабость, а у Чана напротив — все отпечатки когтей мужа отражаются и на человеческом теле, хотя регенерируют быстро, но шрамы точно останутся. Хорошо, что омега не видит под одеждой — будет беспокоиться, Чан знает. Когда приходят в здание совета — там почти половина поселения. Ну, ещё бы на суд не посмотреть. Чан не просто альфа, он ведь сын лидера — убил старейшину, главу влиятельной семьи. Уже всё известно. Такое с рук не сойдет. Хёнджин видит количество собравшихся, слышит шёпот, идя через толпу, и тихо говорит в плечо мужа: — Чан… — альфа поворачивает еле заметно голову, показывая, что слушает, — мы всё ещё союзники… муж. Альфа в знак то ли благодарности, то ли поддержки — берёт Хёнджина за руку. Омеге нравится ощущать это сильное касание, так он чувствует себя увереннее. Они подходят к длинному столу — там сидят члены совета, место Чана пусто. Справа от стола — большая клетка, где заключены шестеро альф. Теперь он видит, что это люди из дома Сехуна. Омега смотрит на Намджуна в центре — по лицу лидера ничего не понять. Хёнджин не понимает, что сейчас будет, не знает, что грозит его мужу, может только предполагать и строить догадки. Поверит ли ему лидер… — Бан Чан, ты обвиняешься в убийстве старейшины и главы дома Кимов — мастера Сехуна. Ты признаёшь, что убил? — Да, о… — Чан видит еле заметное движение головы своего омеги, вспоминает его «уроки дипломатии», словно слышит в голове воркующий, но твёрдый голос юного супруга «не дай им повод, говори их языком, не говори на собрании как сын, говори как член совета по праву», — да, лидер, признаю. — У тебя была причина для этого? — Да. Се… — «говори с уважением, что бы ни было, покажи, что признаёшь их силу», — Мастер Сехун и шестеро, возможно, альф из его дома напали на моего мужа ночью, загнали через ущелье огневиков в чащу шиповника и хотели взять его силой. — Омега, это так? Расскажи, как было. — Да, лидер Намджун. Я был в оранжерее, в обличье волка, когда ко мне пришли четверо альф, они были с оружием, я хотел уйти, но они перекинулись и погнались за мной. Я пытался убежать домой, но альфы загнали меня в ущелье, я плохо знаю это место. Я пробовал звать на помощь, но в погоне это физически невозможно, как вы знаете. В чаще ждал мастер Сехун и ещё двое альф. Он ясно дал понять о своих намерениях. Я был не согласен, но мастера Сехуна это не остановило. Я снова пробовал позвать подмогу, когда мастер ударил меня. Мы стали драться. — Ты с мастером? — Да, лидер, и с остальными тоже. Я омега, и мне трудно выдержать одновременную атаку семерых альф. Когда прибежал мой муж и его друзья, я был уже сильно ранен и почти без сил. Мастер Сехун уже обездвижил меня с намерением взять или убить — мой волк гораздо меньше его, у меня не было шансов… пережить… любые действия мастера Сехуна. — У тебя были ссоры с мастером Сехуном? Была у него причина злиться на тебя? — Мы не были в хороших отношениях, лидер. У нас был один конфликт, которому здесь есть свидетели. Это было три года назад. Возможно, я ненамеренно спровоцировал чем-то мастера Сехуна, но мне об этом неизвестно. Об этом лучше спросить тех, кто за мной гнался. Вероятно, у них была причина, возможно, я по неосторожности обидел кого-то из них или мастера Сехуна. Никто из них не говорил мне об этом. Если бы мне сказали, в чём я виноват перед этими альфами, я бы признал ошибку, извинился и понёс наказание, если таковое предполагается. Намджун поворачивается к клетке заключённых: — Этот омега нанёс какую-то обиду, урон вам и вашему господину? Если вам есть что сказать, сначала назовите себя. Один из альф скалится: — Моё имя Дживон. Этот омега постоянно изводил господина Сехуна. — Чем же? — это спрашивает один из членов совета клана. — Запахом. — На этот ответ Бэкхён с остальными удивлённо поднимает брови. Хёнджин после течки научился хорошо контролировать запахи и даже основной аромат старался сдерживать, потому что очень стеснялся пристальных взглядов и излишнего внимания из-за непривычного для севера запаха. А в последние полгода он не пах вообще, о чём болтали в клане. — Аромат омеги не есть причина для нападения. Ты сказал, он изводил твоего господина. Почему же ты и твои товарищи напали на него? Омега изводил отсутствием запаха и вас? Он причинил вам зло? — Он причинил зло нашему господину. Господин приказал привести этого омегу к нему. Мы выполняли приказ. — Значит, ты, Дживон, признаёшь, что ты, пятеро твоих товарищей и мастер Сехун напали на этого омегу? — Да, он заслужил это. — Не вам решать кто и чего заслуживает. Бан Хёнджин, этот альфа сказал тебе, что мастер Сехун хочет поговорить с тобой, что тебя ожидает старейшина для возможного разговора, обвинения или наказания? — это спрашивает тот, что сидит возле пустующего места Чана. — Нет, мастер. Никто из пришедших альф не говорил со мной и не передавал мне никаких просьб мастера Сехуна. Меня удивило, что они стали сразу угрожать оружием, ведь я просто отдыхал среди растений волком. — Ты говоришь, что был один в оранжерее, как же твой муж нашел тебя? — Намджун смотрит словно сквозь сына и сквозь омегу. — Вам лучше спросить об этом его самого, лидер. Я не знаю… — Как ты узнал, где твой муж, Чан? По запаху? — это спрашивает Бэкхён. — Мне сказал наш распорядитель Ёсан, что Хёнджин в оранжереях, он часто туда ходит, поэтому это сначала не вызвало беспокойства. Ёсан также просил передать, чтоб я дождался своего омегу, что он скоро будет. Я долго ждал и тревожился. Решил проверить сам… Вы можете спросить об этом Ёсана и других служащих — муж и я всегда кого-то предупреждаем, если уходим. — Зачем ты позвал Чанбина, Сана и Минги? — Я беспокоился за мужа, а так же… мне показалось, я слышал вой. Я подумал, что кто-то в опасности. Моя обязанность — защищать клан. Дальше мы шли по запахам погони и следам. Было четыре явных запаха, но следы были от пяти волков. Потом к следам присоединились ещё трое. Когда мы пришли, мастер Сехун и другие альфы играли с моим мужем в дикую охоту. Насколько я помню, как член совета, она запрещена в нашем клане. — Этому есть свидетели? Намджун с Бэкхёном и другими старейшинами смотрят на Чана и Хёнджина. Зовут Сана, Чанбина и Минги — их слова соответствуют всему сказанному супругами. — Как бы то ни было, Чан убил старейшину. Это требует наказания. — Намджун холоден и неприступен, в зале переглядываются, а Чан начинает горячиться и повышать голос, но Хёнджин вопреки обыкновению его не останавливает. — На моего мужа напали семь взрослых тренированных альф! Старейшина загнал помеченного мной омегу в дикую охоту! Это не требует наказания?! — Это не доказано. Сехун и пойманные вами альфы — представители одной из достойнейших семей. Омега, тебе есть, что сказать по этому вопросу? Чан бушует, наблюдая за холодностью отца: он, что позволит безнаказанно уйти напавшим на его семью? Но омега понимает, почему главный альфа таков — между Кимами и Банами давняя конкуренция за лидерство, и Намджун — тоже сейчас под ударом. Хёнджин смотрит на лидера, омеге страшно, но он говорит: — Лидер Намджун, Вы правы, я не могу бездоказательно обвинять альф из достойной семьи. — Омега поворачивает голову к старейшине рядом, — Мастер Бэкхён, вы самый опытный знахарь, хорошо знающий своё дело. Я точно знаю по личному опыту, что вы можете определить, кем была нанесена та или иная рана, так как имеете шаманское зрение и нюх. Это верно? — старейшина кивает, — Мой волк сильно пострадал, и, несмотря на то, что мой супруг помог мне, ран достаточно много. С разрешения мужа я могу перекинуться волком прямо здесь. Могу я попросить вашего знахарского беспристрастного осмотра и огласки его результатов? Это возможно? Бэкхён кивает. Хёнджин знает: во все времена, во всех кланах, на любой земле — знахарь и шаман не могут отказать никому нуждающемуся, кто просит обучения, осмотра или лечения. Бэкхён, несмотря на пренебрежение первых дней пребывания южного омеги в клане, потом относился к нему нейтрально: открытой поддержки не оказывал, но против не шёл, в отличие от того же Сехуна. А когда Хёнджин с Чаном привезли лекарства и травы для его целительского подвала, то даже изредка сам приходил в оранжереи омеги, интересуясь свойствами некоторых растений и беря что-то для снадобий. Хёнджин высадил даже отдельную теплицу для знахарей и шаманов к их огромной радости — за некоторыми травами приходилось подниматься высоко в горы или уходить далеко в лес, что было порой опасно, долго, а запасы быстро кончались. Потому сейчас омега надеется, что главный знахарь клана помнит, что Хёнджин не делал ему дурного. Он смотрит на супруга — тот кивает, разрешает обернуться. Возможно, никому другому он бы не дал согласия на столь интимную процедуру — разрешения обнародовать при такой толпе результат осмотра. Но за эти три года Чан понял: Хёнджин в подобных вопросах как рыба в воде. Точно знает, что делает. Бэкхён подходит к израненному омеге и внимательно того осматривает, неодобрительно качая головой, когда по его просьбе Хёнджин протягивает лапу. На его волке буквально живого места почти нет. Одного вида Хёнджина достаточно, чтоб стоящие в зале свидетели начали гневно перешёптываться — как можно было посметь напасть на омегу из семьи лидера, на Хёнджина, которого если и не любили, то за помощь многим и его вклад в жизнь клана и отзывчивость — очень уважали. Как и Чана, который, помимо своих обязанностей по торговому пути в совете, также во многом помогал мужу, участвовал в дозорах, следил за безопасностью и никогда не отказывал в помощи, если кто-то просил, даже если это не касалось его прямых обязанностей. В интригах семья и люди из дома Чана не участвовали никогда. Они даже разрешали Ёсану вести знахарскую практику, что в других больших и влиятельных семьях клана никогда не приветствовалось, дабы хранить лекарские секреты. Когда знахарь заканчивает осмотр, Хёнджин готов даже к тому, что, возможно, его браку придёт конец прямо здесь и сейчас — он ведь не пахнет, а значит… значит — бесплоден. Значит, его могут прямо сейчас развести с мужем и вообще выставить к демонам из клана, для этого есть основания — для опытного знахаря и шамана вроде Бэкхёна не составит труда понять, что… супружеские обязанности молодой четой не выполняются, цикл даже вместе не проводят. Значит… Щенков от него не дождаться. А он сам попросил заявить о результатах осмотра. Но сейчас его больше волнует Чан. Пока ещё он муж, он должен сделать всё для того, кто спас его жизнь, для того… кого он любит. Неожиданно знахарь, делая вид, что осматривает ухо, говорит очень тихо — так, чтоб слышал только омега: — Пей настойку из имбиря, зверобоя и мёда. Для… восстановления. Я пришлю Ёсану пропорции и рецепт, он приготовит правильно. А раны Чан хорошо зализал. Через день-два всё пройдет. Хёнджин смотрит удивлённо, перекидываясь снова человеком, а Бэкхён тем временем поднимается обратно на помост, садясь обратно за стол старейшин. Хёнджин благодарно искренне кланяется знахарю. — Они говорят правду. Омегу Чана загнали и травили. Это недопустимо. Я могу назвать имена тех, кто оставил на нем раны, я знаю эти запахи. Увы, это действительно был Сехун и его альфы, это так: Мунбин, Минхёк, Кей, Дживон, Гванук, Мансам. Это те, кто ожидает участи в этой клети. Сехун действительно напал и ранил. Но Сехун был старейшиной. Потому вопрос о наказании Чана остаётся. Намджун кивает. — Хорошо. Хёнджин, какой казни ты потребуешь для напавших на тебя альф? — это впервые за три года, когда отец Чана, назвал омегу сына по имени. — Лидер Намджун, я не имею права решать чью-то жизнь и требовать казни. Для этого есть совет клана и старейшины. Я неопытен и не понимаю некоторых вещей. Могу я задать вам и совету несколько коротких вопросов? — кивок, — Я приехал на север издалека, и, к сожалению, ещё не успел досконально изучить все законы и обычаи этого края. Вы — лидер и старейшины, а значит, никто лучше вас не разбирается в этом. Я знаю, что в северном клане недопустимо касаться замужнего омеги с меткой, я слышал, что за это муж-альфа имеет право порвать нападавшего и это будет законной защитой своего мужа. Пожалуйста, скажите, это — правда? — Это так. — Такое право есть у каждого альфы клана? Или есть кто-то, кому нельзя поступать подобным образом? — У каждого. — Каждый ли омега имеет право на такую защиту? Или чужеземцы — нет? — Каждый, если он помечен этим альфой и замужем за ним — такой омега часть нашего клана. — Мой муж сказал, что дикая охота запрещена здешним законом. Это правда? — Да. — Этот запрет распространяется на всех? — Да. — Спасибо, это всё что я хотел узнать. — Хёнджин кланяется, — Лидер Намджун, я — омега, который замужем за альфой вашего клана, у меня есть его метка, и, согласно закону, — Хёнджин говорит так намеренно. Это не закон, а традиция, но ему надо показать, что он всецело признаёт правила этого места и уважает тех, кто во главе, — это было доказано мастером Бэкхёном в вашем присутствии после свадьбы. — Хёнджин точно знает — они все помнят тот вечер, и двое старейшин здесь — могут подтвердить не только метку. И лидер, и знахарь — свидетели прямой угрозы Сехуна и предупреждения Чана, — Семеро альф прошлой ночью напали на меня, и знахарь здесь и сейчас в присутствии свидетелей подтвердил правдивость моих и мужа слов, назвав их имена. Мой муж, согласно своему праву, защитил меня от альфы, который нарушил несколько законов, будучи старейшиной. Разве старейшина не должен показывать пример соблюдения законов клана, как это делают находящиеся здесь члены совета? Лидер Намджун, уважаемый совет, я лишь прошу — рассудите справедливо. Хёнджин кланяется. Старейшины переглядываются, совет перешёптывается — по ощущениям Чана и его мужа — бесконечно долго, на деле же решение принимается быстро. Один из членов подходит к лидеру, шепчет что-то, тот кивает. — Совет принял решение и признал, что Чан был в своём праве. Поскольку омега отказался от требования казни нападавших, совет принял решение их клеймить, и выслать из клана через скалы огневиков. Если хоть один из них появится в пределах территории клана, Чан и его омега будут иметь право порвать его без предупреждения и последствий. Вы можете идти… Люди начинают расходиться, супруги благодарно кланяются совету, а Намджун произносит: — Почему вы ещё здесь? Я полагал, моему сыну нужно позаботиться о своём муже после произошедшего, а не терять время понапрасну. Я начинаю думать, что у этого омеги есть основания для жалоб на тебя. Плохо бережёшь. — Нет-нет, господин Намджун! Чан… Ваш сыш… Он… Я не имею ни одной жалобы. Он очень заботится обо мне! — Спасибо, отец… Чан кланяется, неожиданно хватает Хёнджина на руки и уносит. Омега удивлённо глядит, понимая, что это, наверное, игра, часть их представления. Чан вроде как подтверждает: — Ты очень устал. Не хочу, чтоб мой омега хлопнулся в обморок при совете. В руках мужа… хорошо. Тепло, безопасно и… Что-то ещё. Почему-то не хочется сопротивляться, но всё же говорит: — Чан, я могу идти сам, всё… нормально. — Я так не думаю. Отец прав, плохо берегу. Чан так и идёт в поместье с омегой на руках. Тот больше слова против не говорит. А Чан, вспоминая, как Хёнджин оставил его лапу на себе, как позволил зализать раны, как помог ему… думает, может быть, у него есть хоть призрачный шанс завоевать сердце южанина? Может быть, есть снадобье от запаха у Ёсана, или… Да он даже к Бэкхёну пойдёт, к кому угодно, лишь бы помогло, лишь бы… Хёнджин думает, что хорошо, что у него сейчас нет запаха. Может, так он сможет быть… ближе к Чану? Он не отнимал лапу вчера, он нашёл и спас его, охранял всю ночь, залечил раны и разрешил зализать свои… Обнимал даже? Может быть лекарство Бэкхёна поможет, и у него — ну, вдруг Луна и духи услышат его — проявится другой запах, который будет нравиться Чану… Альфа тем временем заходит в дом, молча несёт Хёнджина в его комнату, где уже ждёт Ёсан с едой и лекарствами: очевидно Минги прибежал вперёд и всё рассказал. — Господин Чан, господин Хёнджин! Мы так беспокоились! — Спасибо, Ёсани, не переживай, уже всё хорошо. Я… пойду. — Чан не хочет уходить, оставлять мужа, но понимает, что тот устал, а Хёнджин ищет предлог, чтоб продлить время с его альфой: — Чан, погоди… Поешь хотя бы. Ты же голодный. Тут еды на целую стаю, я столько не съем, мне нужна помощь. Ёсан молча испаряется с лукавой улыбкой. В точку попал — Хёнджин вообще один есть не любит, всегда чем-то делится и зовёт кого-то разделить трапезу. Альфа ест молча, но к облегчению омеги, не торопится. — Чан… спасибо. Я думал… не уйду оттуда. — Ты снова поразил меня, так дрался… Я боялся… не успеть. — Я думал… думал, что мой муж бы не сдался. — Хёнджин еле заметно краснеет, опуская голову, — я не хотел даваться им… живым. Спасибо, что успел. И что с лечением помог. Прости, что я тебя так поранил, я думал, это Сехун. — Тебе не за что извиняться. Я не сразу сообразил, что ты в беде, и чуть не опоздал. Я вполне заслужил это и даже больше. Ты должен был сделать это в нашу первую брачную ночь. — Чан… — Спасибо, что полечил. И за… Суд. Если бы не твой талант переговорщика… Возможно, я отправился бы с этими шавками. — Не думай о них, мы устали, давай просто отдохнём. Альфа воспринимает это как знак удалиться, и хочет уходить, как Хёнджин неожиданно просит: — Чан, ты… Ты мог бы остаться?.. ненадолго… Твой запах, — омега краснеет, — который дуб, он… помогает, успокаивает… — ему так ужасно говорить это, ведь он просто может взять припрятанный мешочек дубовой коры или, на худой конец, попросить у Ёсана настойку. Глупость какая. — Извини, я… Прости, я выпью лекарство Ёсани и… Наверное, я просто переволновался и несу чушь. — Хёнджину совсем неловко признать, что ему всё ещё страшно, и только благодаря присутствию мужа сейчас он чувствует себя в безопасности. – Это не чушь, мне приятно, что мой запах тебе помогает. Я рад этому. Чан улыбается, направляется к креслу, но Хёнджин двигается на половину кровати, оставляя свободное место: — Нет, зачем сидеть, ты же не спал всю ночь, ложись! Тебе нужно хорошо отдохнуть. Я… я… не пахну, и тебе не будет… плохо. Хёнджин уходит в ванную переодеться, чтобы не смущаться — он всегда мёрзнет, и потому спит в пижаме, а Чан в это время забирается под одеяло, чтоб не смущаться самому, потому как раздевается до белья — во-первых, ему всегда очень жарко, а во-вторых, на нём грязная одежда. Он тоже думает, что, возможно, это не плохо, что Хёнджин сейчас не пахнет. Нет опасности, что альфе будет слишком хорошо. Чан же разглядывает комнату мужа — он сюда после их первой недели брака не заходил из-за запаха, Хёнджин же сделал перестановку по своему вкусу (Чан помнит, как омега робко спрашивал его в первое время, можно ли ему что-то изменить). Интерьер для альфы необычный, он видел что-то похожее на востоке и на юге — светлые стены, тёмное дерево мебели с изысканной, но не вычурной резьбой. Из-за разных акцентов пространство хочется рассматривать: резная ширма и изголовье кровати, стеллаж со свитками, яркие подушки — в основном, красные и бордовые — в цвет покрывала и кресла. На письменном столе и стеллаже рядом — аккуратно лежат рисунки, бумага, краски, кисточки, свитки. К сундуку для вещей Хёнджин добавил вешалку, которая как раз стоит за ширмой (на севере таким не пользовались, но из поездки они привезли удобную и привычную для омеги вещь). Столик с резным подстольем у кресла рядом с камином и мягкий бордовый ковёр добавляют уюта. На окне и по комнате тут и там очень много цветущих растений в кадках и горшках, распространяющих приятный лёгкий аромат: бордовые розы, белые орхидеи, гортензии, белые и красные азалии, какой-то странный цветок с красными листьями и зелёной каймой и похожий поменьше — на окне. Большинство из этого Чану неизвестно, он лишь подмечает, что всё подобрано в соответствии с обстановкой, и потому не выглядит неуместно, наоборот, добавляет свежести и спокойствия, а множество светильников создают ощущение уюта из-за игры теней от резных элементов. Если честно, Чану совсем не хочется уходить отсюда, он раздевается и осторожно ложится на кровать супруга, стараясь не занимать много места, и сам не замечает, как быстро засыпает. Заходя в комнату, Хёнджин застаёт уже спящего от усталости мужа, и думает, что этот альфа очень-очень красив. Он вдыхает разливающийся по комнате запах дуба, перебивающий даже лёгкие ароматы цветов, и ему хорошо, спокойно. Он борется с желанием обнять Чана и погладить по голове, прикоснуться к губам. Так делать, наверное, нехорошо. Поэтому, он просто осторожно ложится на краешек кровати, смотря на альфу, и засыпает, глубоко дыша древесным ароматом мужа.