Arrow given by the Moon

      Просыпаются они почти одновременно глубокой ночью. Чан — от повисшего в комнате плотного запаха имбиря с нотками корицы и иланг-иланга и от того, что негаданно обнимающий его муж во сне трётся носом о чанову ключицу, вдыхая запах, словно кот — валерьянку. Чан дуреет и не помнит, как дышать. Надо уйти, он ведь давал слово. Но он даже пошевелиться не может. Можно он просто растворится в аромате его омеги? Хёнджин просыпается от уносящего на луну запаха амбры, от того, что он… течёт и лежит на уже абсолютно мокрой под ним простыне и пьяно трётся носом о грудь альфы, вцепившись в того руками. Только не это. Омега подрывается, отшатываясь в страхе от Чана и не до конца осознавая, что произошло. Он укрывается одеялом по глаза, поджимает ноги, будто это может помочь, смотрит испуганным зверем. — Я… я не знаю, почему это, я… думал… Это не специально, Чан… Прости… Наверное, потому что так вкусно пахнешь… Этот запах… Это ты… Я не знал, я думал, мне приснилось тогда… — Ещё только начало течки, а он уже не соображает, что несёт, луна, помоги. — Прости, я сейчас уйду, я знаю, тебе не нравится, я… — А если… очень нравится? Чан говорит не своим голосом, сидя к мужу спиной и одеваясь: он не в своей комнате и уйти надо ему, учитывая что именно происходит с омегой. Хёнджин видит следы своих когтей, ужасается, но альфа прерывает его мысль, поворачивая вопросительно голову, и омега спрашивает удивлённо: — Н-н-нравится? — Очень. Ты нравишься, весь. Не только запах. — Чан поворачивается лицом, встаёт. Ему не передать как страшно — страшнее, чем когда он увидел израненного мужа в окружении скалящихся психов. — Но… Я думал… — Я тоже. — Луна, сколько всего Чан передумал за эти три года, он цепляется за кусочек надежды, за шанс, мелькнувший в словах его великолепного и сейчас такого растерянного супруга. — Ты сказал… Вкусно пахнет. Что вкусно пахнет? Дуб? — Н-нет. То есть, дуб — вкусно, но сейчас ты пахнешь не дубом. Это амбра, я её обожаю. — Омега втягивает запах носом, и думает, что он, наверное, сейчас похож на опиумного наркомана, — это… другое, это… не успокаивает. Я не понимаю. А… Ты… Ты же пах сандалом. А как же… у тебя ведь истинный. — У меня изменился запах в гон после твоей первой течки. Мой истинный, он… никогда не хотел остаться со мной. Он сделал выбор уйти по своему внутреннему зову. Думаю, в тот гон я сделал свой выбор. — Но тебе же никогда не нравился мой запах… — Это… не так. Всё изменилось, когда я учуял его полностью. — Но… Это было… когда это было, Чан? — В первую течку. Происходит то, чего Чан совсем не ожидал. Хёнджин смотрит с такой болью в глазах и начинает… плакать. Чан совершенно не знает, что делать, потому что… Во-первых, у его омеги течка, инстинкт альфы и взбесившиеся от долгого воздержания гормоны требуют взять его омегу, и с этим ничего не поделать — тело не обмануть; во-вторых, инстинкт же и обыкновенное сопереживание требуют успокоить пару; а в-третьих, Чан ни разу за три года совместной жизни не видел ни одной слезинки у мужа. Вообще. Никогда. Он максимально растерян. И как быть? Альфа решает осторожно подойти, луна, не дай ему касаться омеги, он просто не сможет сдержаться, он вообще еле соображает… — Хёнджин, как тебе помочь? Мне уйти? Я не хотел тебя обидеть… — он думает, что поторопился с признанием, он ведь слово дал не трогать, а сам говорит, что хотел омегу всё это время. Обманул, выходит. Хёнджин начинает лупить мужа по плечам и груди — видать, мало досталось. Чан — держит. — Глупый, глупый альфа!!! Куда уйти… Я думал, что никогда… Я… я хотел уйти, развестись, чтоб тебя не мучить, я… думал, никогда не смогу тебе понравиться… Я думал, что никогда… Ты ведь такой прекрасный и замечательный, самый лучший, а я просто странный чужак… У Чана округляются глаза, пока до него доходит, что говорит омега. Он обнимает мужа, прижимая к себе, вдыхая невероятный аромат. А омега пропадает от запаха амбры, от смеси с кедром и дубом, от ощущений того, что он течёт и хочет мужа, от эмоций накативших, от слёз, что наконец-то нашли выход за много лет утрат, ожидания и почти угасших надежд. Чан обнимает, старается (ду́хи, луна, пожалуйста, кто угодно, помогите) выпустить именно дубовый запах, но любимый иноземец рядом сводит эти попытки к нулю. — Ты не странный чужак, ты удивительный подарок Луны. Самый прекрасный. Хёнджин понемногу успокаивается в руках мужа, альфа же решает держаться, сколько может: последнее дело — пользоваться инстинктом течного омеги: — Хёнджин, я тебе слово дал… — Не нужны мне твои слова, мне ты нужен. Глупый, ты глупый альфа! — опять шлёпает по спине, но уже слабо, под ответное эхо шёпота Чана, вдыхающего, кажется, всего Хёнджина: — Очень глупый… — его ведёт невозможно, непонятно, на чём он держится, — тебе достался ужасный альфа. — Самый лучший… Не уходи… Хотя бы… один раз… — Омега шепчет, умоляюще прижимаясь мокрыми щеками куда-то в основание шеи крепко его обнимающего супруга, — если тебе правда нравится запах… пожалуйста… Хёнджин не знает, как сказать, что он хочет попробовать провести течку с любимым и желанным альфой. Хотя бы узнать — как это, потому что метка пульсирует, а внизу живота всё горит и скручивает от начинающейся боли и возбуждения, к этому времени он обычно уже бегал в лесу, но сейчас он не рискнёт. Чан не в силах противостоять ни запаху, ни словам, ни тем более обнимающим рукам мужа. Он сдаётся — своему жаждущему телу, сдаётся тому, кого сама Луна ли, судьба ли, подарили ему так бескомпромиссно — умоляющему о ласке своему самому желанному в мире омеге. Он берёт лицо мужа в свои ладони, от чего тот млеет, словно кот на солнце. Такой отзывчивый… Чан целует, а Хёнджин отвечает: сначала неуверенно, затем с напором. Понравилось. Альфа целует так, чтоб муж повторил, чтоб омеге было самому приятней. Гладит желанное горячее тело сквозь ткань пижамы. Боится нарушить доверие, быть слишком грубым и напористым, хотя ощущения по интенсивности почти сравнимы с гоном, потому спрашивает, берясь дрожащей рукой за пуговицу: — Можно? Хёнджин дышит часто, сердце заходится от предвкушения, он только и может, что кивнуть. Чан расстёгивает, снимает плавно, гладя по рукам, целуя, омега же рассыпается от такой простой абсолютно ласки — истосковался, бедный, как же он всё это время… если такой чувствительный… — Такой прекрасный… Молодой альфа с ума сходит от мужа, укладывает того на спину, тянется губами к метке, а Хёнджин напрягается, поджимает пальцы на ногах, держит своего альфу за плечи, подставляя шею, жмурится. Чан замечает: — Неприятно, страшно? Что? — Чан… Будет… очень больно? — Хёнджин памятует укусы, последствия от них, рефлекторно защищается от предстоящей боли. Но если так нужно, то ради Чана он потерпит. Хочет только быть готов: — Метку надо ставить каждый раз? — Чан замечает тень страха в глазах любимого — можно снова пропитаться горьким чувством вины, но лучше он покажет мужу, что бывает по-другому. — Чшш… Не бойся, я не буду кусать, это только один раз делают. Не будет больно. Я постараюсь… хочу сделать тебе хорошо. Альфа целует метку — нежно, лаская языком, а Хёнджин растекается от этого — невыразимо приятно, мычит, сам тянется за поцелуем, обнимает, шепчет мужу застенчиво: — Чан, я не знаю, что делать… ты… подскажешь, что нужно? — Тебе нужно получать удовольствие… Говори мне, что нравится или не нравится, хорошо? Всё говори, что чувствуешь. Если будет неприятно, я прекращу. Хорошо? — Хорошо. А ты? Я хочу, чтоб тебе было тоже приятно. Ты… правда, хочешь? — Очень хочу. Тебя всего хочу… Мне уже очень-очень приятно. Если тебе самому что-то захочется — делай, всё можно. — Целоваться понравилось. Вкусно. Чан улыбается и целует. Зацеловывает весь торс мужа, уделяет особое внимание соскам, от чего омега выгибается от удовольствия, гладит альфу по плечам и рукам, просит невнятно: — Дай, хочу снять, — тянется к свитеру мужа, и альфа как в полусне наблюдает, как омега освобождает его от одежды, как смотрит на тело альфы заворожённо, как изучает-ласкает изящными пальцами, шепча, — такой красивый… Такой сильный… Чан целует и целует, спускается губами к пупку, чувствует сквозь пижамные штаны твёрдый сочащийся орган омеги, смотрит снизу вверх, хочет спросить, но Хёнджин, краснея, сам поднимает бёдра, чтоб удобнее было снять лишнее. Он смущён тем, что альфа впервые видит его таким уязвимым и нуждающимся — он течёт из-за него везде. А Чан занеживает, ласкает ноги, руки, всё тело, приникает губами к истекающей красной головке, затем проводит языком по фаллосу мужа, и захватывает губами. Хёнджин прикрывает рот рукой, округляя глаза, стон рвётся наружу, но это же… Странно… Чан отрывается от своего занятия, отнимая руку мужа от губ: — Нравится? Хёнджин кивает. — Не сдерживайся. — Это же… Услышат ведь… — Это наш дом, никто не услышит, а если и да, то мы не делаем ничего плохого. Мы мужья вообще-то. Чан повторяет свои действия, снова и снова, беря уже на всю длину, а Хёнджин… улетает — он не думал, что такое наслаждение возможно — мычит, стонет, дрожит, изгибается и… с криком изливается прямо в рот альфы. Спохватывается, краснеет, закрывает лицо руками: — Ой… Чан… прости… я… Было так… Очень-очень хорошо, я не понял как это… Надо было сказать… я не понял… это же… невкусно… — пока ещё он стесняется, а Чан любуется на очаровательного омегу, улыбается, аккуратно направляет: — Мне вкусно. Не за что извиняться, мне нравится. Если почувствуешь, что… близко, скажи, я сделаю так, что будет хорошо дольше… Хёнджин тает от нежности, притягивает мужа, целует в благодарность от переполняемых чувств, вкус специфичный, но не противно. Нужда в альфе не проходит, только усиливается. Если первую половину суток течки он ещё может быть относительно в сознании, то следующие несколько дней — сплошной дурман вожделения, он ещё не перешёл этот рубеж, но вполне близок к потере контроля — Чан сводит с ума. Он беспорядочно гладит мужа по торсу, целует, тянется непослушными руками к брюкам, альфа помогает ему себя раздеть окончательно. Когда Хёнджин видит Чана полностью обнажённым, он теряется. Изучает тело мускулистое мужа, трогает истекающий каменный член альфы, заливается краской, улыбаясь, удивляясь и немного стесняясь: — Такой большой… — Омега вспоминает, как помогал себе руками иногда в течку, когда было невмоготу, и думает, что вот это в него просто не влезет, он невольно вспоминает их первую ночь, немного ёжится. Чан — понимает, нависая над мужем, ласково и страстно целует, вызывая новую волну аромата имбиря и порцию смазки, что стекает по бедру Хёнджина. — Всё будет по-другому. Иди сюда, не бойся. Чан очень волнуется, хочет доказать мужу, что будет хорошо, он не причинит зла и боли. Спускается поцелуями к паху омеги, закидывает ноги себе на спину и Хёнджин вздрагивает, потому что альфа начинает целовать там, хочет отстраниться, но Чан удерживает сильными руками, омега закусывает губы, весь зажимается: — Чан… это же… это стыдно… грязно же… — Чшш… в тебе нет ничего грязного и стыдного, ты такой вкусный… невероятный… Самый прекрасный, самый любимый… Альфа не врёт. Он дуреет от запаха смазки, он хочет омегу своего до капельки выпить… Чан ласкает языком и губами истекающий сфинктер, а рукой — возбуждённый уже член омеги. Хёнджин расслабляется, не в силах противиться неожиданной и интимной ласке, для него всё ново, и так… приятно. Он не знает слов, чтобы описать: это ооочень хорошо, он расплывается от ощущений, всё тело плавит, ему хочется даже непонятно чего, омега просто зарывается мужу в макушку руками, стонет и инстинктивно подаётся чанову языку навстречу. Альфа, улыбаясь, замечает движение и заменяет язык двумя пальцами, проникая в горячее нутро медленно на всю длину, берет в рот яички, играя языком и посасывая. Хёнджин сначала сжимается, а Чан поднимает голову: — Больно? — Н-нет… неожиданно. Чан целует в живот, чуть двигая пальцами податливые стенки — он делает это из-за своего размера и больше, чтоб расслабить мужа — из-за течки всё гораздо проще, тело омеги само просит альфу, само раскрывается навстречу, потому в долгой подготовке нет нужды. — Нравится? — Очень. Чан хитро останавливается, наблюдая за реакцией — Хёнджин начинает ёрзать, альфа проводит языком по члену омеги и просит, легонько кусая за бок: — Скажи. — Я… хочу ещё… это всё? — Хёнджин растерян от остановки действий Чана, когда тот прекращает ласку, всё ведь должно быть по-другому, верно?.. Ему стыдно от того, что он не знает, как всё это должно происходить по-настоящему, но Чан так внимателен. — Неееет, любимый муж… Мы даже не начали, милый… Мой омега… Хёнджин реагирует неожиданно, прижимая ногами к себе сильнее. — Нравится. Чан думает, что Хёнджину по вкусу действие — и начинает трахать того пальцами и легко кусать, Хёнджин, извивается, стонет, альфа добавляет третий палец и, не останавливаясь, спрашивает: — Это нравится? — Нет, даааааа, как ты — ааахх…… называешь нравится… И это… всё… Чан задевает простату и добавляет четвёртый палец, не прекращая движения, снова берёт в рот головку, от чего омегу аж подбрасывает — Хёнджин уже не замечает, что стонет в голос, просит ещё, подаётся навстречу, всполошённо дышит и еле выговаривает, памятуя слова своего альфы, послушно предупреждает: — Я… кажется… не выдержу… больше… Чан зажимает член омеги у основания, замедляет темп, вытаскивает пальцы под недовольный скулёж, распределяя смазку по своему фаллосу, приставляет головку своего уже болезненно ноющего органа к сфинктеру, наклоняется к метке, целует, чуть прихватывая зубами — совсем легко. Он хочет предупредить, тревожится, думает, что это заставит Хёнджина беспокоиться, но всё же говорит: — Милый… Хёнджини… Ты готов? Веришь мне? — нежно смотрит, целует, омега же отвечает, тяжело дыша: — Верю. — Не бойся. — Чааан, я… не боюсь, я хочу. Кто такой Чан, чтоб не исполнить это желание?.. Он входит медленно, но всё-таки на всю длину. У мужа округляются глаза, он даже напрягается, чуть морщась от небольшой боли, но альфа шепчет в ухо: — Мой любимый, мой омега… — ждёт, пока привыкнет, просит, — Хёнджини, не молчи, милый… что чувствуешь? Больно? — он так боится причинить вред, так хочет стереть ту ночь всей лаской, на которую способен, затопить нежностью. Омега же отвечает честно: — Не больно, но… не очень приятно… не ясно… — смотрит чуть испуганно от собственной откровенности, но Чан же сказал правду говорить, значит… не обидится? Альфа чувствует: — Это ненадолго, милый, ты сам поймёшь, сейчас будет лучше… — Целует в губы, и одной рукой ласкает орган омеги, отвлекает, не двигается, хотя сам уже готов с катушек слететь. — Какой красивый, такой жаркий и нежный, мой любимый южный муж… — Омега в ответ обнимает, целует, пытаясь понять ощущения — Чан большой, он чувствует его каждой клеточкой, его запах, поцелуи, руки… вот значит, как это… — Чан… это так… глубоко… Хёнджин плывёт и понимает, что нет уже напряжения, напротив, хочется больше. Он пробует сам двигаться, стесняясь сказать. Чан выходит полностью и входит снова, не скрывая собственного нетерпения, вызывая несдержанный стон омеги, просящего ещё. И уже не останавливается — больше нет сил держаться, никак. Он и сам не понимает, что с ним такое, но Хёнджину вместе со своей любовью хочется преподнести весь мир на блюде, окружить самым прекрасным. Он и не знал, что хотел его настолько — Чан аж рычит, дичает, но старается контролировать ситуацию, чтоб не навредить, не испугать нежного омегу. Хёнджин бьётся мотыльком, выстанывает имя мужа, сам не знает, что хочет, но просит быстрее, тянется к своему пенису в погоне за разрядкой. Чан убирает его руку — хочет сам заласкать, довести до пика, почему-то ему дико важно, чтобы именно сейчас его омега получил всё наслаждение только от его рук, от его тела. Чтоб он знал, что его альфа может и хочет его любить. Он хотел бы показать, дать почувствовать ещё больше, дольше, но пусть первый — этот первый — раз остаётся предисловием. У них впереди — как минимум несколько жарких суток, как максимум — жизнь, он покажет, что может быть ещё лучше. Первый день обычно «в сознании», дальше омега вряд ли будет способен разговаривать, с улыбкой думает Чан. Хёнджин, достигая оргазма, теряется в эйфории, царапает спину своего альфы, сжимается вокруг органа мужа, от чего тот изливается глубоко внутрь своего омеги с рыком в метку. Хёнджин в загнанном восторге шепчет, кусая плечо Чана: — Мой…только мой альфа… мой муж… Ещё хочу… Чан плывёт от счастья, хочет выйти, пока не распустился узел, но омега прижимает ногами, не пускает. Нравится, хочет чувствовать ещё и ещё. Альфа в оргазменном мареве, переполненный ощущением сбывшегося обладания, всё же пытается предупредить: — Хёнджин, узел… милый, это может быть… — Чан не успевает, потому что чувствует, что происходит с телом и видит изумлённую реакцию омеги, принимается целовать метку, лицо, жадно целует губы, ласкает тело, чтоб отвлечь, — …очень больно? — Не больно, аааауф… так мнооого, — следующая реакция для альфы неожиданная, но почему-то так приятно это слышать, — это всё мне… — узел давит на простату, стимулируя пульсацией, от чего не успевшее пройти возбуждение нарастает снова и через несколько минут Хёнджин с удивлением кончает ещё раз между разгорячёнными телами в испарине. — Тебе, всё тебе. Луна, как же я хотел тебя… ещё больше хочу… думал — никогда… Мой… мой… мой… никому не отдам. Что хочешь сделаю, только будь рядом… Хёнджину приятно ощущать на себе тяжесть альфы, приятно слушать комплименты, всё, что говорит Чан бархатным своим голосом, приятно чувствовать в себе его — так глубоко и так много, и хочется ещё. Когда узел спадает, и Чан аккуратно выходит, омега в прострации. — Хёнджин, милый, ты как? Нигде не болит? — Нет… Мне… это так хорошо. Было так приятно… И то, что ты делал там… Языком и губами… Я не думал, что это… Так потрясающе… Спасибо. — Я рад, что тебе понравилось. Я хотел сделать тебе хорошо. — А тебе было хорошо? — Очень. — Чан, а ты… ты сейчас уйдёшь, да? — Ты хочешь, чтоб я ушёл? — Нет! Я… вообще не хочу тебя отпускать… Ты так пахнешь… Просто… я попросил один раз, и вдруг… Ты… ну… Вдруг тебе больше не хочется… — Глупый омега… Даже если прогонять будешь, не смогу уйти. — Это из-за запаха, потому что течка… — Это потому что ты… — Чан гладит по волосам, целует опухшие губы мужа, отрывается от объятий, а Хёнджин жмурится и краснеет: — Оно такое липкое… я всё испачкал… и тебя… — Я наберу ванну. Надеюсь, ты много раз будешь пачкать что-то так. Хёнджин бесконечно смущается и краснеет — ему неловко от того, что происходит, что он причина всего этого беспорядка, но из-за ласк и комплиментов мужа это не чувствуется таким ужасным и грязным, как ему казалось. Первая волна жажды немного спала, но на него накатывают волны эмоций из-за Чана. Он не ожидал, что такое возможно. Муж не даёт ему и шагу ступить — несёт в ванну, меняет простыни, сам моется вместе с омегой, не переставая ласкать руками и голосом. И ароматом — особенно ароматом… Хёнджин растворяется в амбре, не может оторваться от альфы. А Чан заботится, укладывает на обновлённую постель, хочет позвать Ёсана, чтоб тот принёс воды, лёгких закусок и побольше чистых простыней и полотенец. В ближайшее время это будет очень актуально. Открывая дверь, альфа хохочет — всё требуемое уже стоит у двери: маленький столик на колёсиках, внизу стопка полотенец, наверху два графина воды, корзина со снедью типа пирожков, вяленого мяса, рыбы и подобного, рядом большой мешок с чистым бельём — даже пару одеял и подушки положил, чертёнок. Чан никогда не проводил дома именно течку с омегой, только гон был, а с мужем за три года ни разу не проводил ни то, ни другое, он забыл, как быстро и сильно расползается запах… Наверное, все служащие просто ретировались от греха подальше в свои домики, потому что дышать кому-то другому, кроме супругов, здесь точно невозможно. А это только половина первой ночи прошла. Чан забирает всё подготовленное предусмотрительным распорядителем. — Что это? Почему ты смеёшься? Ой… Ёсан всё понял… Ой… — прячет пунцовое лицо в ладони, сидя на кровати, натягивает одеяло. Стыдно как… — Ты чего? Конечно, он всё понял. — Это… всё… неловко… Он, наверное, остальным сказал, и они ушли… — Чан заливается очередной порцией смеха. — Что??? — Хёнджин, им не нужно было ничего говорить: запах… — Ну, я же не могу пахнуть на весь дом! Я вообще только тебя чую… Чааан, почему ты ушёл? Альфа подходит ближе, берёт за руки. Хёнджин вдыхает аромат. Вкусно. — Можешь… — Втягивает носом макушку, целует, закусывает губы, глядя хмельным взглядом, — ты можешь пахнуть на весь лес, и это так… Вообще-то, когда Хани меня выгонял в твою первую течку, он мог сильно пострадать. Я чуть с ума не сошёл. Ты просто не представляешь, как ты пахнешь… — Альфа протягивает пирожок, — перекуси. — Я не хочу сейчас про Хани.Не хочу есть. Хочу обниматься. Тянет руки. Капризничает. Устал — так много всего. Чан укладывает, обнимает, гладит по голове, и муж впадает в лёгкую дрёму, прижимаясь всем телом к мускулистому альфе, утыкается носом в грудь. Краткий сон заканчивается с новой волной возбуждения Хёнджина. Он, сидящий на Чане сверху, выдёргивает супруга из полусна жадными поцелуями, разбрасывая их по всему торсу. Альфа от этой картины и ощущений выпадает из реальности. Сейчас омега, движимый жаркой волной инстинкта, не похож на того нежного и застенчивого Хёнджина, что робко отвечал даже на объятия. Сейчас он — воплощённый грех: в глазах с поволокой огонь, на щеках румянец, губы кусает в нетерпении, волосы растрёпаны, касания требовательные, сидит верхом так, будто сам мужа сейчас возьмёт, а у альфы эрекция от одного этого вида и горячего ощущения стекающей влаги на свой пах… Луна… Аромат лучше не вдыхать, иначе он прям вот так позорно быстро и кончит, будто у него первый гон. Неопытность омеги выдаёт только неловкая просьба, резко контрастирующая со всем его видом: — Чан… прости… я так хочу… не могу, — льнёт к телу, целует в губы, слова путаются, — помоги… пожалуйста… ещё… — Мой невозможный… Прекрасный, как Луна… Чан одним махом переворачивает мужа на спину, занеживает, тот отвечает горячими нетерпеливыми касаниями, гладит торс и спину альфы, чуть неуверенно, но всё же решительно тянет одну руку к паху Чана, а второй прижимает ближе за ягодицу. Чан смотрит заинтересованной улыбкой, поощряет довольным мычанием, когда их органы соприкасаются, а Хёнджин, глядя вниз, краснея и отводя глаза, сначала легко трогает, а затем начинает стимулировать рукой фаллос мужа. Ему вроде как ещё немного стыдно, но собственное возбуждение так велико, что стирает неловкость. Смазки выделяется всё больше, запах друг друга дурманит обоих, Чан смотрит, как в тумане, в глаза мужа, берёт того за подбородок, целует и, раздвигая ноги любимого чуть шире, входит плавно. Хёнджин с ума сходит, кажется, запрокидывает голову в стоне: — Чааан. — Какой горячий… Такой мокрый… — Чан проходится пальцами по чувствительному сфинктеру и внутренней стороне бедра, по возбуждённому органу мужа, омега краснеет, подаваясь навстречу в нетерпении. А альфа намерен показать уже в полную силу, как долго может длиться удовольствие и каким разным оно бывает: остаток ночи он берёт Хёнджина по-всякому, меняя позы и угол проникновения, то заставляя омегу кончить быстрее, то отодвигая оргазм и доводя супруга чуть ли не до мольбы о разрядке. Плавит лаской, осыпает поцелуями, затапливает комплиментами. Следит, чтоб не было больно, спрашивает, осторожничает, хотя сам соскучился по подобной близости, и хочется порой сорваться на что-то совершенно необузданное, но помнит, что для партнёра всё внове — не хочет напугать и навредить. Хёнджин в каждом стоне, каждом движении, в каждом взгляде и касании даёт понять, что чувствует только наслаждение и восторг, просит мужа не сдерживаться, не скупится на ответные ласки — даже в диком порыве природного инстинкта беспокоится, чтоб и партнёру было хорошо. И оба — совершенно не верят в происходящее. Под утро, уставшие и разгорячённые, снова испачканные на мокрой постели, они лежат в обнимку: Чан гладит по голове своё сокровище, фантомно чувствуя его касания, засосы и ногти, царапающие спину, когда он выгибался дикой кошкой с криком удовольствия, его горячее влажное нутро, так идеально принимающее своего альфу. Хёнджин трогает пальцы мужа, чувствуя до сих пор, как набухал чанов узел внутри него, чувствует влагу простыней и вытекающую из него сперму, всё до сих пор пульсирует — кажется, весь мир мерцает в такт движениям альфы. Он чувствует себя таким наполненным и желанным во всех смыслах, и это заставляет таять. Это, оказывается, не грязно и не стыдно. Чан пытается позвать в ванну, помыться, но омега совершенно не здесь — тянет обратно, хочет лежать в обнимку. Хёнджин почти засыпает, когда альфа повторяет все манипуляции с ванной и заменой постельного. Омега мужу не мешает, единственное, из-за чего капризничает — когда нужно отпускать руку или какую-то другую часть тела альфы. Ещё пара дней проходит в таком же примерно режиме, только Хёнджин всё смелее и любопытнее в постели, а Чан менее сдержан: взял с мужа слово, что тот не будет терпеть боль и скажет, если что-то не понравится. Хёнджину всё нравится, кроме утра (скорее полудня) четвёртого дня, когда он просыпается и не обнаруживает рядом альфу. Он, совершенно не соображая, укутывается в одеяло, идёт по шлейфу запаха мужа и обнаруживает того на кухне, разговаривающим о чём-то с Ёсаном. Хёнджин чуть рыкает на другого омегу, совсем по-животному, хватает мужа за руку и уводит его обратно в пещеру комнату. Инстинкт и уже распаляющееся желание дня-апогея требуют своего альфу, волк не желает делиться ни с кем обретённой парой. Чан же улыбается: он не видел настолько требовательного омегу во время течки, но ему нравится чувствовать себя таким желанным. Альфа хочет покормить мужа, тот же только пристаёт с поцелуями и нежностями. Чан усаживает Хёнджина себе на колени, потому как без тактильного контакта тот вообще отказывается взаимодействовать, пытается уговорить омегу поесть, но Хёнджин, как маленький ребёнок: — Ничего не хочу, только тебя хочу, — тянет носом по шее мужа, обнимает, целует, лезет руками под одежду. — Ты устал, нужно поесть, милый. Смотри, это вкусно, давай. — Я не устал! Ты вкусный! — Чан даже не знает, что делать, Хёнджин неугомонный. Одна часть альфы беспокоится, что пара не накормлена, а другая, ликуя, просто взрывается от восторга — значит, понравилось, омега принял его, хочет. — Если не съешь это, то я не… — Чан понимает, что простыми уговорами не пройти, и кое-что нежно шепчет на ухо мужу, и — о, чудо — тот просто выхватывает еду из руки и съедает со скоростью света. — А если съешь два таких, я сделаю… — снова шёпот в другое ухо, и снова добивается скоростного уничтожения еды, — такой голодный… так хочется повторить? Понравилось? Омега дожёвывает, закусывает губы, глядя исподлобья на мужа, чуть смущаясь, отвечает: — Очень…Чан, а ты поможешь… научишь? Я тоже хочу с тобой… тебе такое сделать… — Подскажу. — Чан говорит, а сам, кажется, уплывает от ощущения окутывающей и пронизывающей нежности. Он не понимает, в чём дело. Он не чувствовал такого ни с кем, даже с Чонином, а ведь тот был истинным. С Хёнджином все иначе. Почему так? Хёнджин ведь ничего у него не просил глобально, ничего не требовал и не ждал. Ни разу. Единственная их обоюдная договорённость — быть союзниками и говорить правду. — Чонин… С ним же… Почему я чувствую всё это невыразимое, готовый преподнести ему весь мир. — Какая разница почему, Чан? Если любишь, разве для этого может быть причина? — Хёнджин смотрит ему в глаза. Чан говорил вслух, и не заметил? В глазах мужа больше нет огня вожделения, вернулась прежняя печаль и принятие. Даже аромат слабее — кажется, Хёнджин даже пытается его скрыть. — Просто люби его. Я… пойду… — Милый… я не… — Договорить Чан не успевает, потому как муж перекидывается волком и вылетает из комнаты белым вихрем. Хёнджин видит замершего в мыслях супруга, слышит, как альфа говорит об истинном, и понимает, что ненадолго хватило счастья у его судьбы — всего на три дня. Зато теперь он знает, как хорошо может быть с желанным альфой. Может быть, лучше бы не знал?.. Это не он нравится, просто запах течного омеги привлёк альфу, вот и всё. Он теперь просто не противен мужу. Как можно было так глупо поверить, он же знает, как на него реагируют, лучше бы и дальше не было запаха — подумаешь, шепчутся, хотя бы каждый третий взять не желает. Он хочет спрятаться, убежать. С Чаном слишком хорошо, слишком хочется им дышать, чтоб сохранять рассудок на бушующих ещё инстинктах и обострённых эмоциях. Омега кутается в халат, словно желает стать невидимкой, слезает с колен, доедает кусок чего-то вяленого. После бурных нескольких суток ему полегче совладать с наплывающим жаром течки, хотя запах Чана лезет в нос и распаляет. Потому Хёнджин быстро оборачивается волком и выбегает из комнаты. Лучше всего — в лес. Альфа настигает его в мгновение ока, преграждает коридор, смотрит в глаза. Не рычит. Несколько раз лает. «Куда уходишь? Почему? Не отпущу!» Голосу и силе альфы, особенно своего, противостоять сложно, Хёнджин замирает — не от страха, от неожиданности, что его останавливают. Он не чувствует угрозы — муж не сердится, чего-то не понимает. Всё же очевидно. Чан хочет показать, что не ругаться желает, перекидывается обратно, выпускает дубовый аромат и говорит, глядя на своего омегу: — Ты за то, чтобы слушать все стороны до конца. ТЫ научил меня этому. Тогда дай мне объяснить, не убегай, пожалуйста. Хёнджин сидит волком, отводя голову в сторону вниз. Обиделся. Не перекидывается. — Я думал, что просто размышляю, я не знал, что говорил вслух. Но я имел в виду тебя, Хёнджин! Я ни к кому не чувствовал ничего подобного, даже с истинным. Вот что я думал. Для меня это такое большое и слишком новое чувство, что я… растерян от своих эмоций, желаний и ощущений. Мне хочется с тобой так много… Омега смотрит на мужа недоверчиво, вопросительно поскуливает. «Правда?» Чан подходит к Хёнджину — человеком — обнимает, гладит по голове, чешет за ухом, трогает метку среди шелковистой шерсти, омега еле сдерживается, чтоб не заурчать — приятно. А Чан шепчет в мохнатое ухо своего чувствительного и ранимого мужа, попутно осматривая раны на теле — всё зажило, даже лапы: — Правда. Такой прекрасный, самый нежный, я люблю тебя, мой омега. Не хочу больше никого, только тебя. Хочу быть тебе настоящим мужем. Ты забрал моё сердце и отнёс на луну. Не возвращай. Хёнджин недавно узнал, что на севере есть такое выражение. Оно означает «я люблю тебя очень сильно, ты — подарок Луны и самое большое счастье, я хочу быть твоим навсегда». Омега обнимает головой в ответ, кладёт лапу на спину мужа. Легонько и осторожно зажимает плечо альфы зубами, а затем проводит шершавым языком по шее Чана. Ревнует. Перекидывается, оказываясь снова в руках альфы — сидят вдвоём на полу, Хёнджин берёт мужа за руку, желает ответить по-южному: — Я не смогу вернуть, потому что ты ветром отнес моё сердце на солнце, и, к счастью, оно сгорело. Укройся в тени. «Я готов следовать за тобой, потому что ты моя стихия, моя любовь и страсть так сильна, что я горю, надеясь согреть тебя хоть немного, ты делаешь меня самым счастливым». Чан не знает, как принято на юге, потому говорит первое пришедшее в голову: — Мне жарко даже в тени. Омега улыбается. Почти угадал. Южане отвечают: «мне будет жарко и светло даже ночью» — не хочу оставлять тебя ни на минуту. На юге ночи очень тёмные и порой холодные, а вот на севере хоть темнеет рано в любое время суток, но бывает период светлых ночей с цветным красивым сиянием, здесь природа довольно унылая большую часть времени, поэтому ответ северян означает, что рядом с любимым они подобны этому чуду: — Моё сердце сияет рядом с твоим, Чан. Альфа подхватывает мужа на руки, целуя нежно, бережно несёт обратно в спальню: — Не прячь свой аромат, прошу, тебе же неприятно это сейчас делать. Милый… Если скажешь уйти, я не потревожу, если тебе так будет лучше. — Не будет. Только ты тоже не скрывай запах. Хотя меня сейчас, кажется, даже от дуба уносит, хи-хи. — Мне так нравится твоя улыбка, Хёнджин. Ты так редко улыбаешься, милый… Я постараюсь радовать тебя больше. Тебе правда нравится мой запах? — Оочень. Весь нравишься. — Омега тянется объятиями и поцелуями, пока муж усаживается на край кровати с ценным грузом. Хёнджин спрашивает, утыкаясь в шею, — Правда нравлюсь тебе? — Нет. Не нравишься. Люблю. Правда. — Альфа обнимает крепче, более страстно, запускает руку в пепельные волосы мужа, перебирает красные прядки — любуется, — Мой невозможный… Хёнджин перебирается так, чтоб сидеть лицом к мужу на нём же, и трогает мускулистую грудь, бицепсы, вдыхает аромат, чувствует прикосновения горячих рук — наслаждается и млеет, сам не замечает, как начинает снова течь. — Мой альфа. Хочу… — Бери. Делай, что пожелаешь. Чан запускает руки под халат мужа, с ума сходит от бархатистой кожи омеги, а Хёнджин снимает с альфы домашнюю рубашку. В движениях омеги всё ещё есть место неловкости и смущению, но из-за того, что супруг даёт ему полную свободу действий и реагирует на всё с искренним удовольствием, Хёнджину гораздо легче в своём «исследовании». Он ёрзает на бёдрах мужа, бормочет на ухо с придыханием: — Я хочу прямо так… Сидя… Это… получится? Чан подмигивает: — Попробуй. — Сам? — Хёнджин глядит любопытно-удивлённо, трогает указательным пальцами ямочки на щеках альфы, от чего Чан ещё больше улыбается — приятно. — Угуууу… Не бойся, — альфа, кажется, уплывает от блаженства, глядя на распаляющегося мужа. — Я не боюсь, мне… неловко, — Хёнджин немного розовеет щеками, но не останавливается — хочет быстрее всё узнать, попробовать… так понравилось… так интересно. — Я помогу. — Чан шепчет, взирая поплывшим бархатным взглядом, вдыхая разрастающийся имбирный аромат, — не торопись, делай, как чувствуешь… такой вкусный… Хёнджин ласкает и целует, аж сердце заходится, нетерпеливо пытается двигаться, спрашивает немного робко, но игриво: — Чан, а ты можешь руки мне на… бёдра так положить… как вчера? — Чан может. Подбирается широкими ладонями под ягодицы омеги и чуть раздвигает их, приподнимая, а Хёнджин тем временем развязывает и стягивает домашние штаны со своего альфы, улыбается, сбрасывая халат на пол. — Ты такой красивый, Чан… и такой горячий… Усаживаясь обратно, Хёнджин проводит пальцами по члену мужа, обхватывает почти уверенным движением, распределяя предэякулят, приподнимается на коленях, пытаясь направить в себя, но из такого положения это неудобно. Чан, как и обещал — помогает, отводит руку омеги назад. Хёнджин снова тушуется (но для альфы это выглядит ещё более жарко), бормочет сквозь пелену накатившего возбуждения: — Неправильно?.. Чан страстно целует, кусает за мочку, ласково поощряя: — Просто так тебе будет удобнее взять, что хочешь. У омеги от этих слов только прибавляется смазки. Он при помощи мужа насаживается на его фаллос со стоном, альфа рычит от ощущений, а Хёнджин смущается: — Чан… Ты так ещё больше… Альфа беспокоится: — Больно? — Хорошо. Очень-очень хорошо… Хёнджин чуть елозит, устраивается удобнее и пробует двигаться. Задаёт темп, альфа не мешает — наслаждается, наблюдает, как с каждым действием омега увереннее, как он отдаётся своему желанию, как ему неподдельно нравится. В какой-то момент омега так расходится, что начинает прямо-таки «объезжать» Чана, уже опрокинутого на кровать стараниями жаркого мужа. Альфа позволяет делать с собой всё, что только заблагорассудится — ведь сам получает от этого неимоверное удовольствие. Хёнджин упирается руками в грудь супруга, дышит загнанно, гонится за желанной разрядкой, Чан одной рукой гладит, куда дотягивается, а другой помогает пенису омеги, умело оттягивая оргазм. Хёнджин смотрит на него с нового ракурса и чувствует необъяснимую власть, дикое тёмное желание обладания, потому целует жадно, глубоко, он почти на грани: — Мой… мой… никому не дам! Мой муж… мой альфа! Хочу, чтоб только со мной… так. — Я тоже. Я только твой, любимый. — Чан…ааауф… я… почти уже… узел хочу! Альфа хватает за бока, фиксируя бёдра своего жаркого омеги, и начинает вколачиваться в истекающее нутро нещадно, вызывая непрерывные стоны и… видит, как Хёнджин, закрывая глаза, выгибается, кричит и цепляется за руки мужа, сжимается весь внутри, снаружи орошая торс Чана белёсыми потёками. А Чан выпускает узел, наполняя омегу собственным пульсирующим оргазмом, притягивает к себе, прижимает крепко-крепко. Пока обнимает — рычит, вдыхая аромат, а у самого аж зубы чешутся, когда метку целует: — Мой Хёнджини. Не отпущу. Остаток дня, почти до ночи Чан ублажает неутомимого мужа, ухаживает, когда тот совсем пропадает в дурмане инстинкта. Утро Хёнджин встречает «трезвым» и… один. Идёт в ванную, зеркало отражает сытый взгляд и небольшие тёмные круги под глазами (которые именно в этом контексте совершенно не хочется маскировать), румянец на щеках и совершенно бесстыжую довольную улыбку, засосы по всему телу, всё тело ноет с непривычки… И он всё ещё чувствует мужа каждой клеточкой, видит отпечатки пальцев на бёдрах — о нет, Чан не был груб — напротив, очень внимателен и осторожен, омега сам просил не сдерживаться, и это было… так здорово. Альфа так заботился о нём всё время течки. Хёнджин принимает ванну, надевает любимое красное кимоно — из-за климата севера и постоянных работ в оранжерее, он может носить подобное только дома и иногда в школу в особо жаркие дни — но среди остальных он слишком выделяется, потому делает это крайне редко — не любит притягивать лишние взгляды. Он, спускаясь вниз на завтрак, думает, что у Чана, наверное, дела в совете или на территории клана — они ведь без предупреждения пропали почти на неделю. К удивлению омеги, Чан сидит внизу за столом… один, стол накрыт, кажется, только для него. Второго стула даже нет. Наверное, он думал, что течка не закончилась, или что омега встанет очень поздно, но это странно. Альфа зависает, видя спускающегося мужа — Хёнджин невероятно красив. Проведённая вместе течка и вырвавшиеся на свободу взаимные признания будят щемящую нежность к мужу, альфа чувствует себя не волком, а птицей, парящей высоко в небе. Он так погружается в это ощущение, что не замечает, что Хёнджин подошёл совсем близко, произнося смущённое: — Доброе утро… — Доброе. — Чан улыбается, сияет от радости. Омега озирается в поисках колокольчика, чтобы позвать кого-то принести завтрак. О, он рядом с Чаном, тянется рукой, но альфа первым хватает предмет, зажимая язычок, чтоб тот не издавал звуков. Хёнджин ищет стул и, когда берёт у стены искомое, ставит к столу, хочет сесть, как там оказывается Чан. Омега растерян. Вроде бы по ощущениям, Чан рад его видеть, но не понимает: — Чан… Ты сердишься? Я что-то не так сделал? Ты не хочешь со мной есть? — Очень хочу. Садись. Хёнджин направляется ко второму стулу, но альфа снова перемещается туда. — Но ты не даёшь! Мне некуда… — А я? — Чан хватает омегу за талию и усаживает к себе на колени. Хёнджин улыбается, краснеет, отводя глаза: — У меня же… уже кончилось… спасибо… Я могу сам. — Я знаю, — альфа целует в плечо, — ты ещё более красивый в этой одежде, это так великолепно выглядит. Как ты себя чувствуешь? — Спасибо. — Хёнджин обнимает мужа за шею, заливается краской. — Ну, у меня немного всё болит, но это не плохое ощущение… я как будто до сих пор всё чувствую, что мы делали… Чан… было… так хорошо. — Мне тоже. Хёнджин замечает пару своих засосов, прикрывает рот рукой: — Ой… Чан, это видно, извини, я не сдержался… Надо будет прикрыть… — Зачем? Мне всё нравится. Не хочу ничего прятать. — Альфа целует. — Пусть все видят, что я твой. — Чан, я хочу поесть… Пусти, — Омега улыбается, а Чан только крепче держит. — Ешь. — Тебе же будет неудобно, и… вдруг кто-то зайдёт… Неловко. — Мне очень удобно, я уже привык есть с тобой на коленках, у меня так аппетит лучше, я даже покормить тебя могу. Что неловкого? Мы замужняя пара у себя дома. Что хотим, то и делаем. Тебе неудобно сидеть? — Чан наслаждается очевидным удовольствием супруга — тому очень удобно, шепчет игриво на ухо двусмысленное, — Я могу поменять позу. Хёнджин, застенчиво улыбаясь, утыкается лбом в основание шеи своего альфы: — Муж… Настоящий… — прикрывает ладонями лицо, — мы кажется, всё, что можно, перепробовали… — Мы только начали. Я покажу тебе больше… — Чан шепчет, вдыхая аромат, ведёт носом по шее любимого, обещает, — будет ещё лучше. У тебя живот урчит. Ешь скорее. Усаживает омегу лицом к столу. Хёнджин ест, улыбаясь. Пьёт кофе — и его накрывает ещё большей нежностью, хотя кажется, больше невозможно. Кофе — напиток с его родины, который они привезли из той поездки на пробу, но никому не понравилось. Чан заказывал у южных торговцев по большому мешку на целый год специально для мужа, который этот странный напиток очень любил. Когда заканчивают завтрак, собираются по делам клана: Чану нужно осмотреть территорию, узнать настроения, не вознамерился ли кто-то из семьи Кимов мстить, а Хёнджину необходимо в оранжереи. Альфа уходит первым, и омега, переодевшись, встречает Сону и Ёсана, убирающих со стола. Здоровается, сияя как солнце, немного смущается. — Доброе утро! Ёсани… Можно тебя? — Господин Хёнджин? Как вы себя чувствуете? Всё хорошо? — Управляющий подходит, тепло улыбаясь. — Сону, можешь идти, я сам закончу. — Сону, спасибо! Когда младший уходит, Хёнджин обнимает распорядителя: — Ёсани, спасибо за заботу, и извини, что нарычал, я… сам не знаю почему… Не хотел тебя обидеть… Я ничего не разбил тогда на кухне? — Всё хорошо, господин. Я не обиделся, как я могу, это ведь нормально в такой период. Нет, вы ничего не разбили. Как вы себя чувствуете? Так много… событий. Минги рассказал, что увидел. Мне жаль. — Они очень вовремя успели. Раны уже зажили, мне Чан помог и твои чудесные лекарства. И с… другим тоже. Я… Мне так хорошо, Ёсани… Оказывается, у него изменился запах, оказывается, ему нравится мой. — Молодой господин воркует, беря за руки верного распорядителя. — Это… так прекрасно! Я как будто на Луне! Только… я так и не понял, почему у меня течка началась и запах появился снова… — Возможно, у вас с господином Чаном был какой-то близкий контакт? Я имею в виду… более близкий, чем… раньше? Вероятно, вы почуяли весь аромат своего альфы. — Ну, когда он меня от… них унёс, мы друг другу раны зализывали, я его поранил тоже. И отдыхали вместе. Но тогда я не чуял запахов, да и вряд ли он пах всеми компонентами. А когда вернулись… Ну, я попросил остаться и выпустить дуб, но… Ой… А во сне же запах не контролируется, да? — Нет. — Понятно. — Хёнджин заливается краской, вот оно что… он доверился мужу, прильнул к нему во сне, а тот неконтролируемо выпустил весь аромат от близости помеченного им омеги — как ни крути, даже в отсутствие запаха связь, видимо, сохранялась из-за метки. Он больше ничего не говорит, но Ёсан и так догадывается. — Вам нужна какая-то помощь, господин? Ничего… не болит? — Ёсан видит, что настроение у господина хорошее, но пямятуя давний опыт, всё равно беспокоится — очень уж привязался к чужеземному омеге. — Называй меня просто по имени, Ёсани, я ведь просил. Нет, мне… очень хорошо. Я пойду в оранжерею, посмотрю, что там.

***

Всё бы хорошо, да только ближе к вечеру к Чану, который обсуждает с кузнецами и ремесленниками возможности поставок новых изделий за море, прибегает детвора из школы. Они стоят испуганно в сторонке, боясь нарушить взрослый разговор, но не уходят. Бан обращает на них внимание и подходит сам, обеспокоенно спрашивая: — Здесь кто-то из ваших старших, что-то случилось? — в ответ дети мнутся, слово берёт самый младший, но смелый Субин: — Дядя Чан!.. там… — друзья толкают его локтями, шипя наперебой: — Говори почтительно, дурак! Нужно обращаться «господин» или «мастер»!!! Это же сын лидера и муж нашего учителя!!! Тебя накажут за неуважение!!! Альфа пресекает их: — Успокойтесь, никто вас не накажет. Не нужно обзывать его и ругать. Я разрешаю обращаться к себе просто «дядя». Субин, что случилось, чем вы так напуганы? — М-мастер дядя Чан, там… ваш муж… дядя учитель Хёнджин… он очень плачет над кустиками, потому что им больно. Он давно там сидит и совсем не успокаивается, мы пришли спросить, чем сегодня помочь с кустиками и цветами, но дядя мастер Хёнджин только плачет. Мы хотели позвать ваших братьев, но нам сказали, что они ушли — дядя господин Феликс ушёл искать пчёлку, потому что вкусно пахнет, а дядя мастер Хан убежал на охоту. Мы н-не знали, кто ещё может помочь нашему учителю, поэтому пришли к вам. — Вы всё правильно сделали. В какой теплице дядя Хёнджин? — Мы вас отведём! Мы очень беспокоимся! Дядя учитель Хёнджин говорит, что… что вы его бросите, а лидер Намджун его убьёт. Не бросайте его, дядя господин Чан! Скажите отцу, что наш учитель хороший! Он ведь не умрёт? Он так плачет… Дети приводят Бана в оранжерею, где среди длинных рядов растений сидит его муж действительно рыдающий навзрыд. Альфа отправляет ребятишек восвояси, подходит к своему омеге, спрашивая: — Милый, что произошло? — Чан садится рядом с омегой, ему неспокойно. Хёнджин захлебывается слезами, альфа старается выпустить аромат дубовой коры, гладит мужа по голове, по спине, даже не представляет, что может быть причиной такой реакции, пока не видит в руках омеги сломанное деревце со следами зубов — его грызли.Присутствие альфы немного успокаивает Хёнджина, и тот всхлипывает сквозь непрекращающиеся слёзы: — Чан… они всё погубили… что скажет твой отец… Всё пропало! Я… тааак… хотел… Так старался… — Хёнджини, чшшш, милый. Ты… ты расстроился из-за одного дерева? Оно очень ценное? Альфа по-настоящему растерян. Он не видел Хёнджина таким. В течку омега плакал впервые на его глазах, но быстро успокоился. Он не плакал на свадьбе, не плакал после первой брачной ночи, не плакал, когда к нему пришли старейшины, не плакал, когда в путешествии кровила метка, не плакал даже, когда на него напали, не плакал на суде. Омега не проронил ни одной слезинки из-за того, от чего Чан сам готов выть на Луну, а сейчас он натурально бьётся в истерике из-за… одного растения? — Ты не понима…ааее…еешь!!! Там… почти всё… Они… их иииих ввы…ыыыгна…аалии… ии… когда… и…. всёоооо… Чану ясно одно — пока его муж в таком состоянии, внятных ответов не добиться. Он может лишь предполагать, что это как-то связано с наказанными обидчиками. Надо было всё-таки воспользоваться своим правом и повыдирать им глотки… Судя по реакции омеги — в его «цветочно-растительной епархии» произошла настоящая катастрофа. Он прижимает Хёнджина к груди, выпуская аромат дуба и кедра фоном, нежно целует метку, поглаживает и шепчет ласковые слова. Ждёт и даёт выплеснуться всему — по опыту с младшими братьями знает — в такую бурю успокаивать мудрыми речами бесполезно, просто быть рядом и всё. Наконец, потоп из слёз прекращается, Хёнджин просто шмыгает носом. Бан даёт омеге флягу с водой, которую всегда с собой носит. Омега пьет жадно, затем трёт глаза и щёки, размазывая следы влаги. Чан аккуратно спрашивает, поднимая супруга на ноги: — Покажешь, что случилось? Что это за дерево? — Хурма. Я посадил… хурму и мандарины. Они должны были дать плоды в этом году, начали цвести… Я хотел подарить тебе хурму, на юге это дерево любви, а мандарин — символ счастья и радости. Я хотел, чтоб ты нашёл свою любовь и счастье. — Но я нашёл, милый, это — ты. Твоё пожелание сбылось. Ты… ты расстроился из-за… этого? — Чан обнимает, недоумевая. — Не только. Пойдём. Хёнджин ведёт его по теплице — тут и там вырванные или поломанные растения, в остальных оранжереях так же. Хотя вопреки словам омеги — погублено далеко не всё, большая часть спокойно себе растёт дальше. — Чан, они… когда их выгнали два дня назад, они перекинулись и сделали крюк сюда. Так во всех теплицах, ужаснее всего в знахарской… Мы… мы так долго собирали её, что я скажу твоему отцу, мне так стыдно… Вы в меня так верили, а я не смог даже уберечь то, что пообещал… Они всё распотрошили… Вы доверили мне такое ответственное дело, а я… Тут столько всего, Чан… — Хёнджин полностью разбит случившимся, но альфа понимает, что на эмоциях его муж… несколько (довольно сильно) преувеличивает масштаб, безусловно, плохой ситуации. Удивительный всё-таки ему достался южанин. — Так. Понятно. Во-первых, ты не виноват, а я не подумал, чтобы дать охранных псов в оранжереи. Во-вторых, обещал не ты один, а мы вместе это затеяли, я не уделил должного внимания. Ну, вот будем исправлять. Скажи, что мы можем сделать прямо сейчас? — Сейчас? — Да, прямо сейчас. Ну, есть какие-то растения из пострадавших, которые можно спасти, или перенести к нам в поместье. Что погибло, что можно вылечить, что заменить другим. Есть что-то особенно ценное? Пострадала ли конструкция теплиц? Надо понимать, что восполнимо, а что нет. Кто может помочь с этим? Что мы можем взять прямо сейчас, что можно доверить тем, кто здесь помогает, что может потерпеть до утра? — Ой… Чан… Так много вопросов… Прости, я такой глупый, не подумал… — Чшшш, ты не глупый, ты расстроился, потому что вложил в это много сил и… ты ещё немного во влиянии цикла. Нужно успокоиться, взять самое важное и пойти домой. Утром вернёмся. Уже темнеет. Ты ел? Хёнджин прячет красные глаза, глядит вниз. — Ясно. Пошли домой. — Нет!!! Надо взять самые ценные! Ты сам сказал! Я никуда не пойду без них. — Хёнджин, ни одно растение для меня не важнее твоего состояния! — Чан, но мыльнянка и огненный лист погибнут! Их сезон закончен, они растут высоко в горах, они нужны знахарям… И южные кустарники… — Вот об этом я и говорю. Хёнджин, я понимаю, что всё это… Больно и обидно, но… Милый, мне жаль, но что-то мы не вернём, по крайней мере, в этом году. Я знаю, что всё, что растёт на заготовки — уже прижилось в полях и поместьях, а все плодовые и ягодные не по одному кусту. Значит, на запасы существенно не повлияет. Самое важное — знахарские оранжереи с травами. Идём туда, покажи мне то, что труднее всего собрать в нашей местности, и самое редкое из того, что сильно пострадало. Я помогу забрать, пока совсем не стемнело. Вернёмся рано утром со свежим взглядом и решим, как быть дальше. — Что скажет лидер… Он же узнает, как я могу пойти домой. Как же я скажу это… И я боюсь… Вдруг, он будет ругать тебя… За всю эту затею… Я не хочу, чтоб он злился на тебя, Чан! Я так подвёл тебя… всех… Ничего не получилось… — Отец уже давно всё знает, я уверен. Меня он будет ругать в любом случае и не в первый раз, невелика новость, и здесь не то чтобы он был не прав. Ты учил меня дипломатии. Ну, так вот. К нашему лидеру надо идти не с жалобой и не с фактом, и даже не просто с планом. Скорее всего, он сам придёт спрашивать, что мы со всем этим уже делаем. А делать мы сможем не раньше утра, сейчас это просто не имеет смысла. И будем готовы ответить, что повлияет на запасы для клана, а я пойму, что заказывать с юга и востока в следующие поставки. Сразу ему и сообщим. Отец не терпит нерешённых вопросов и непродуманных решений. Значит, будем говорить на его языке. Я хороший ученик? Омега смотрит в полутьме на мужа. Как он быстро оценил ситуацию, как успокоил, как принял здравое решение, как разделил ответственность… — Ты лучший лидер и лучший альфа. — Я не лидер. И далеко не лучший альфа. — Мне виднее. Ты мой муж. Ты поможешь собрать растения? — Конечно. Хёнджин ведёт в большую знахарскую оранжерею, Чан понимает причину глубокого расстройства омеги: тут истоптано и изломано очень много. Нужно торопиться. У этого нужны стебли, от другого корень, что-то может остаться в земле, да, это забирать, нет, это не нужно, отломи ветку, попробуем посадить семена с ягодок. Альфа осознает масштаб проделанной Хёнджином работы и сколько знаний таит его юный супруг. Чан смотрит, как Хёнджин бережно собирает в холщовый мешочек (обязательно смочи водой, а то всё завянет!) повреждённые стебельки, попутно вытирая рукавами глаза, пытаясь делать это незаметно для альфы. Когда уже темнеет, омега не успокаивается, хочет продолжить, а Чан зовёт мужа домой, готовый включить альфа-голос, но тот бежит к очередной грядке: — Нет, огнецвет! И медовик! Альфа, так и быть, ждёт, но когда видит, что Хёнджин положил это в сумку, берёт за руку: — Пошли. Всё. — Чан, но… — Всё. — Альфа видит, как муж озирается, и понимает, что выход у него один — рычать на расстроенного омегу он не хочет, но дальнейшее пребывание в теплице просто не имеет смысла. — Понятно. Чан подхватывает главного местного ботаника под бёдра, закидывает на плечо и просто уносит. Хёнджин совершенно не ожидавший такого поворота, протестует: — Чан! Ты что? Отпусти! Что подумают… — То есть мнение зевак тебе важно, а просьба мужа нет? — Я не… Я же для тебя стараюсь! И для клана! — Чан знает. — Болтать же будут!!! — Что будут болтать? — Чан игриво кусает омегу за бедро, того на плече к улыбке альфы аж подбрасывает. — Ты же… на руках носишь и… как будто… — Что как будто? Как будто я люблю своего непослушного мужа и пытаюсь хоть как-то его беречь? Ну, значит, правду будут болтать. В кои-то веки. — Я не… я — послушный!!! Я тоже тебя… пытаюсь беречь! — Хёнджин теряется, шлёпает легко по ягодице к удивлению супруга, — пустии! — Нет, ты же сам идти не хочешь, ещё и бьёшь меня — вот она, твоя забота, да? Такое послушание? Что зеваки подумают, а? — Альфа только делает вид, что сердится, но в его голосе слышна улыбка, он ласково поглаживает стеснительного мужа по бедру. — Чааан! Я пойду сам… Честно. Альфа аккуратно ставит Хёнджина на землю, хватает за руку, объясняя: — Не отпущу. Ты слишком быстро бегаешь. — Обнимает, прижимая к себе, кладёт руку на растрепавшиеся волосы омеги, вытирает остатки слёз большим пальцем, шепчет в ухо, — Всё наладим, обещаю, я помогу. Хёнджин жмётся к своему альфе, греется в сильных объятиях, произносит тихо куда-то в чанову ключицу: — Я тебя тоже… люблю. Чан приводит домой, настаивает на ужине, хотя его омега всячески пытается заняться растениями. Ёсан уверяет, что знает, как сохранить их, по крайней мере, до утра. Хёнджину неожиданно резко становится стыдно перед своим альфой: всё, что муж делает последнюю неделю — спасает омегу: то от нападения, то от течки, теперь вот это… Он не должен быть таким слабым, и ещё, наверное, он сейчас ужасно выглядит — он ведь долго плакал и ещё вытирал лицо рукавами, не умылся, очевидно, он грязный и опухший… Ужасно. Хёнджин решает не тревожить мужа: — Чан… Я… пойду спать. Спасибо вам… Чан переживает, желает приласкать, успокоить, но раз Хёнджин решил уединиться, мешать не станет. Омега, глядя в зеркало во время подготовки ко сну, ужасается — он и вправду выглядит кошмарно: опухший, заплаканный, глаза красные, волосы растрёпаны. И вот такому омеге Чан в любви признавался. Жутко. Как такое любить-то можно, он на ночного демона похож. Он ложится спать в тревоге и просыпается ни свет ни заря.