Arrow given by the Moon

      Пара дней проходят в пересадке растений, Хёнджин фанатично следит за каждым росточком и веточкой, приходя домой спать на несколько часов — непременно в своей комнате, чтоб не надоедать, как он думает, альфе. Чан бдит за состоянием мужа — ходит с ним в оранжереи, о чём-то договаривается с «волонтёрами» омеги, пока тот копается с растениями. Оттаскивает своего неутомимого ботаника от кустов, заставляя его есть и пить, несмотря на протесты Хёнджина. Омега смущается внимания Чана и его хоть и ненавязчивой, но заметной ласки при всех, но принимает с благодарностью и улыбкой. Приятно. На третий или четвёртый день, когда основной фронт работ уже сделан, Чан предлагает, уводя Хёнджина из теплиц: — Пойдём. Побегаем. Дальше тут справятся твои помощники. Хёнджину непривычно, что у него появились официальные помощники, которым он полноправно может что-то поручать. Все, кто помогал до этого — делали работу на добровольных началах. Чан же настоял на садовниках и охране для оранжереи, на удивление омеги, лидер не возразил, напротив, спросил, почему так мало людей Чан назначил, и сказал принудительно добавить ещё двоих — впрочем, оказалось, круг желающих надо даже ограничивать. Они оборачиваются волками на опушке леса, и Хёнджин бежит за своим альфой, то и дело его обгоняя: омега по-настоящему веселится — прячется, играет, смеётся (смех в виде лая звучит забавно, но эмоции не перепутать). Чан удивляется: он видел мужа застенчивым, грустным, улыбчивым, даже немного радостным, но действительно весёлым — никогда. Даже на общих праздниках клана он предпочитал или уходить чуть раньше, или проводить время в небольшой компании. Хёнджин не грустил внешне, но глаза выдавали. На праздниках они появлялись вместе, хотя Чан всегда предлагал остаться дома обоим или мужу, если тот хочет побыть один. Хёнджин говорил, что это будет с их стороны «политически неверно». А сейчас омега дразнит и резвится, вовлекая Чана в прятки-догонялки. Альфа совсем не против. Хёнджин наблюдает за мужем — альфа его никогда не включался в какое-то веселье: они ходили вместе на праздники, где омега в основном беседовал с кем-то, а Чан хоть и участвовал в каких-то шуточных состязаниях и прочем, но… Не то что бы его альфа был совсем грустным, но в нём всегда чувствовалась какая-то внутренняя тяжесть: словно невидимая чёрная туча живёт в сердце его супруга, отражаясь во взгляде. После совместно проведённой течки в глазах Чана стало больше радости, но нет лёгкости. Он и сам, если быть честным, не чувствовал себя таким счастливым… наверное, никогда? А сейчас муж резвится вместе с ним, но всё равно ведёт какой-то ему известной дорогой. Они прибегают в место, которое кажется Хёнджину сказочным: горы и водопады, много источников, пещеры, небольшое озеро в окружении ещё летнего леса с ароматами трав, цветов и хвои. Белый волк замирает на берегу озера, оглядываясь вокруг, восхищённо глядя на спутника. Подвывает от восторга, радостно лает, виляет хвостом, кладёт голову на шею своего огромного серого альфы, трётся благодарно, чуть покусывает нежно, зализывает. Во взгляде Хёнджина — сияют звёзды. Чан радуется — понравилось, угодил. Ему самому это место очень полюбилось однажды, и он иногда приходил сюда любоваться. Источники довольно далеко ото всех поселений клана, тропа малозаметная и полезных растений в этой части нет, потому здесь мало и редко кто бывает. Чан зовёт омегу за собой и ведёт их в одну из пещер. Внутри Хёнджин снова замирает от картины: сталактиты и сталагмиты, небольшие полоски света сквозь щели сбоку и… серебристый пар над водной гладью — непередаваемо прекрасно. Омега оборачивается человеком, Чан хочет тоже, но Хёнджин его останавливает: — Погоди, я… никогда… можно? — тянет руку, чтобы погладить альфу. Шерсть внешне кажется жёсткой, но на самом деле мягкая, приятная на ощупь, еле заметно вьётся, как и волосы у Чана-человека. Омега смотрит в добрые бархатные карие глаза огромного волка. Тот немного смущается и фыркает — не привык к подобным жестам, ему немного… щекотно, но приятно от ласки Хёнджина-человека: омега гладит по шерсти, чешет за ухом, трогает лапы, почёсывает шею так, что Чан заваливается ему на колени и начинает утробно урчать от удовольствия. — Ты такой красивый и сильный… такой большой… Чан отрицательно мотает головой, утыкаясь влажным носом в грудь Хёнджина: «Ты красивый». — Шершавый язык альфы ласково проходится по метке. — «Очень нравишься». — Омега щурится — физически ощущение странное, но в самом жесте столько нежности… Чан оборачивается, обнимает мужа, а Хёнджин спрашивает: — Что это за место? Здесь так волшебно!.. — Тут горячие источники в пещерах. Зимой здесь ещё более прекрасно. Озеро круглый год тёплое, несмотря на водопад. Я сюда иногда прибегаю полюбоваться. Рад, что тебе нравится. Ты ценишь красоту, я решил показать тебе. Омега принимается изучать окрестности, задыхаясь от восторга и не отпуская руку альфы. Здесь, наедине, Хёнджин не стесняется целовать и обнимать мужа — сам проявляет нежность, льнёт к сильному плечу, сидя у дерева, шепчет слова любви и благодарности, от чего Чан неожиданно меняется в настроении. Хёнджин трогает шрамы, оставленные собственными когтями: — Чан, у Ёсана и мастера Бэкхёна есть хорошие снадобья и мази, давай я сделаю компрессы, быстро пройдёт. — Альфа мотает головой. — Почему? — Хочу помнить цену своей безответственности. — Чан… Это не так. — Это — так. Нельзя быть слабым при своём омеге, нельзя… но чувство вины не отпускает, как ни прячься, ужас их первой ночи и первого утра — всегда перед глазами. Чан напряжён, пытается сдерживать рвущиеся наружу слёзы, он понятия не имеет, как держался Хёнджин. Омега чувствует изменившееся настроение мужа, аккуратно трогает его рукой: — Муж… Мастер Бан, я всё ещё твой друг, и всегда им буду. Я не хотел бы терять эту сторону наших отношений. Тебя… беспокоит что-то? Ты можешь просто мне рассказать. Я не буду осуждать тебя… И альфу прорывает. Он утыкается в живот Хёнджина и захлёбывается рыданиями: — Но ты должен! Ты должен меня осуждать! Ты должен меня ненавидеть! Я так виноват… так виноват перед тобой… Прости, пожалуйста, прости меня! Я был так жесток с тобой на свадьбе. Я был так холоден с тобой первые дни. И та ночь… Мне так стыдно… И я чувствую себя мерзко от того, что нарушил слово. Я обещал не трогать и влюбился, не смог устоять. Хан прав, я просто грязная кобелина. Прости, пожалуйста, та ночь… Я НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ… всё должно было быть по-другому! Ты же рассказал всё, я мог, я должен был помочь тебе сбежать… ты бы был с истинным… хотя бы кто-то из нас… я так виноват… просто трус. Я ненавижу себя за это. Омега гладит мужа по голове. Тот собирается и успокаивается. — Чан… Та ночь… Она была плохая и страшная. Для меня и для тебя. Но я рад, что Луна подарила мне такого мужа, пусть даже таким странным способом. Может быть, иначе мы бы никогда не встретились. — Ты должен меня ненавидеть… Как ты можешь быть рад… Да зачем тебе вообще было встречать меня?! Я же… сделал с тобой такое… — У меня никогда не было чувства ненависти к тебе. Мне было больно, обидно, я тосковал, я чувствовал много разного и не чувствовал порой вовсе ничего, было всякое, но… Ты меня не обманывал, ты рассказал обо всём в первый день, ты попросил прощения, был готов ответить по вашему закону и ничего не скрывал, ты дал мне выбор. Я узнал, что такие альфы, как ты — бывают. В конце концов… как бы жутко это ни было, но, возможно, та ночь спасла несколько жизней. — Твой истинный… — У меня нет истинного, Чан. Я… не только про него. — Но ты говорил… Как же? — А… я не обманывал тебя, нет. Я правда так думал… — И Хёнджин рассказывает, что приключилось во время их путешествия на юг, почему кровила метка и что задумал псевдо-истинный омеги. — …Так что — вот. Такая ирония… я думал, что спасал его, а на деле наша свадьба спасла меня. Я не знаю, что было бы если… Наверное, об этом вообще не надо думать. В итоге Сехун оказался честнее того, кого я… он хотя бы никогда не скрывал ни своего отношения, ни намерений. — Скажи его имя! Как его зовут? — Нет. Это неважно, муж. — Почему?! — Я посчитал это платой за встречу с тобой. — Ты простил его? Почему ничего не сказал мне тогда? Я бы защитил! — Нет. Я отпустил его с условием, что мы больше никогда не встретимся. Я не скажу его имя. Не ищи его. Не гневи нашу судьбу местью. Но… если ты где-то когда-то почуешь его запах… Не щади, Чан. Чан смотрит дико, ошарашено. Мерзкая шавка был всего в шаге от него той весной. Перекидывается снова волком, начинает метаться от гнева меж деревьев, роет землю когтями, скалится, рычит, воет, на загривке шерсть дыбом. В глазах — ярость, вина и боль. Хёнджин трогает метку — неприятно, когда муж злится, близость в течку обострила восприятие, и теперь ощущения от эмоций и состояний супруга ещё ярче. Омега тянет руку, но волк Чана силён и огромен, потому Хёнджин сам оборачивается тоже, тычась мордой под шею мужа. Кладёт голову ему на шею обнимающим жестом. «Сейчас ведь всё хорошо, ты защитил меня». — Нежно умывая, проводит языком от глаза до уха. Оборачивается, поглаживая альфу, чтоб тот вернулся в человеческий облик. Чан делает, тут же произнося с раскаянием в голосе: — Я ведь…. — Нет, альфа, — омега понимает, что муж хочет сказать, — ты сделал не то же самое. Твоя ненависть к себе напрасна. Когда ты приходил ко мне после… свадьбы, ты искренне сожалел, Чан. Ты сорвался гневом на несбывшиеся надежды. А я тебя не остановил, даже не попытался. Это всё было неправильно, ты прав. Но ты никогда не желал причинить вред намеренно, не наслаждался болью и унижением другого существа, и… не давал это делать другим. Я это наблюдал лично в клане, и ты доказывал мне это не раз своей защитой. Я знаю, что ты сделал для своих братьев. Мне Ликс рассказал, как ты был расстроен всем случившимся. — Ликс рассказал?! Вот ведь белка-трепло… — Не ругай Хани. Он не говорил ничего младшему. Феликс подслушал ваш разговор, спрятался под лестницей у Хана. Расстроился, что наш бельчонок не позвал его поболтать с тобой. Он думал, вы устроите братские посиделки без него. Не ругай их. Они очень благодарны тебе и очень обо мне заботятся… Это была правда. После первой течки Хёнджина, братья-омеги Чана потеплели в своём отношении: проводили с ним больше времени. Ликс часто «бездельничал поблизости от теплиц» и помогал вроде как «от скуки», приводя с собой детишек или просто «неподалёку» живущих (хорошо, если на другом конце поселения, а не в соседнем посёлке клана) друзей. Хан то и дело «мимо пробегал» с охоты (тропа которой пролегала у восточной границы клана, и пробежать «мимо» противоположной западной, где были оранжереи, опытному вожаку охотников было весьма проблематично). Он отвлекал Хёнджина от копания в земле и приносил перекусить «случайно» найденные лесные ягоды, «лишнюю» копчёную (безумно вкусную) зайчатину и «совершенно бесполезные» орехи (которые Хан сам любит до дрожи). Они часто болтали — иногда собираясь втроём у кого-то дома, иногда во время таких вот «набегов». Дружба стала искренней, а не вынужденно родственной. Хёнджин несколько раз напросился на охоту с Ханом — было интересно, и хотелось быть полезным своему деверю. Хан не смог противостоять и Феликсу, который пообещал во всём слушаться старших охотников и не лезть на рожон. Для Феликса охота оказалась неинтересной, зато он научил Хёнджина вкусно и жарить разную добычу и быстро коптить и вялить. Пока Хан уводил остальных охотников в лес, грозя двум соперничающим за него альфам, что скорее сам их покусает (но не в том смысле, которого они хотели бы), чем подпустит в свою течку, Ликс тихо и грустно пробасил, что, дескать, их Чан всегда хотел, чтоб его омега сам пожелал и попросил метку и учил этому младших братьев, а получилось совсем иначе. Слово за слово, и Феликс рассказал, как стал свидетелем совершенно не весёлого разговора братьев и носителем горькой информации, которую абсолютно не желал узнать. — Я не знаю, как загладить свою вину, Хёнджин… Что мне сделать, чтобы ты простил меня? Хёнджин искренне не держит зла на мужа, но понимает, что, наверное, тому важно: — Чан, но я простил тебя давно. Я бы не смог остаться в твоём доме, если бы не простил. Послушай. Я тоже чувствую себя виноватым. Если бы не я, ты мог бы быть с тем, кого любишь… Чан… ты остался в течку и говорил, что любишь меня, потому что чувствуешь вину? Ты жалеешь, что остался со мной, да? — Хёнджин говорит, а внутри всё сжимается от предвкушения возможной потери только обретённого счастья. — Скажи честно, я не обижусь, обещаю, я пойму! Ты… пожалел меня, да? Если так, то… наш договор в том путешествии с моей стороны в силе. Если ты хочешь к кому-то другому, к… Чонину? — я не буду мешать. — Ты последний, кто нуждается в жалости, милый. Нет, я не хочу никого, кроме тебя. Я искренне полюбил. Ты ни в чём не виноват. Чонин бы не остался, он сам говорил, что уйдет и в клане быть не хочет, я его на свадьбу два года уговаривал. Слепо гнался. Мы были бы плохой парой, если смотреть правде в глаза… Но я свой выбор сердцем уже давно сделал, Хёнджин. И у меня изменился запах. Ты — моя любовь и мой муж. Мой выбор. Я сделаю всё, чтоб ты мне поверил. — А ты мой. — Омега улыбается. — Чан, если так, то нам будет сложно, если мы будем чувствовать себя виноватыми. Там, где есть вина, нет доверия — ни себе, ни другим. Это тяжело. Давай… просто любить и быть честными друг с другом, как договорились. Это — было хорошее начало. Я верю тебе. — Я докажу тебе свою любовь, милый. В Хёнджине невесть что просыпается, он не просил никогда ничего для себя, не требовал, но говорит, игриво смеясь: — А знаешь, что? Докажи! — Как? Что мне сделать? Хочешь луну? — Чан меняет их местами, облокачивая омегу на себя. Улыбается. — Нет, ей и на небе хорошо. Красиво. — Хёнджин серьёзнеет и просит у Чана исполнения его собственной мечты, — построй тот мир, о котором ты говорил. — И… тогда ты будешь со мной? Я не справлюсь с этой задачей без моего мудрого омеги. — Чан сжимает крепче свой подарок судьбы. У него с души словно упал некий груз, будто вышло что-то ядовитое, мешающее дышать. — Я и так с тобой, глупый. Если столько ждать, то мы только в следующей жизни будем вместе. Это долго. Я сейчас хочу. Чан, а мы можем здесь на пару дней остаться, а? Тут так красиво… Ой, наверное, нет, еда ведь… и в клане много дел… — Можем, конечно. Еда — разве проблема? Сейчас сезон грибов и ягод, я поохочусь, только… я плохо готовлю, если ты готов есть странные вещи… — Я люблю готовить, у меня получается хорошо. А где… где эти источники горячие? Я хочу посмотреть! Чан показывает источники, приводя в одну из пещер, раздевается и прыгает в один из бассейнов. Хёнджин немного тушуется, но следует за мужем. Вода горячая, приятная, руки альфы ещё горячее, поцелуи — сладкие… Ночуют волками — так теплее и безопасней. Утром Чан убегает на охоту, а Хёнджин собирает грибы, ягоды, травы и корни для приправ и гарнира, умудряется найти даже несколько крупных и съедобных корнеплодов (хочет порадовать супруга вкусным), собирает костёр. Готовить не в чем, потому сооружает подобие вертела и небольшой жаровенки на плоском камне. Чан прибегает взволнованным и с добычей: семь огромных зайцев, как он вообще их притащил в зубах? Хёнджин глядит на альфу, не хочет жаловаться на обилие добычи (но как он готовить-то эти туши будет в таком количестве…): — Ого… С тобой не пропадёшь, милый. Какой хозяйственный мне достался муж. Альфа ещё не обернулся человеком и довольно урчит на похвалу. Тычется мордой, проводит языком по плечу мужа: «Для тебя». Омега гладит по голове и так теряется среди эмоций, что не замечает — аромат Чана стал гуще, насыщенней, настойчивее. Альфа перекидывается, достаёт два ножа, чтоб помочь свежевать, когда с этим покончено, спрашивает, что ещё нужно. Хёнджин решает одну тушку поджарить на вертеле и уже накалывает на подготовленные ветки, а остальные закоптить хитрым способом Ликса. И омега сам-то всё сделать может, но видел не раз, что Чан по-настоящему расстраивается, если его помощь не нужна, потому просит с улыбкой: — Наверное, ты рано перекинулся. Нужно вот там, в тени, вырыть небольшую яму для копчения, с камнями и щепками… Ты ведь знаешь как, да? Можешь помочь, пожалуйста, пока я буду мариновать этих красавчиков? — Конечно. Мариновать? Чем? — Ну тут много ягод нашлось… и трав для приправы, замариную в соку особо кислых и… не переживай, тебе понравится. Лучше закоптить, тогда можно будет есть подольше, чтобы не испортилось. Готовить вместе оказывается интересно. Пока Чан охотился, Хёнджин уже успел запечь корнеплоды, потушить грибы, которые Чан украдкой таскает. Когда едят — не ясно, куда альфа кидает более голодные взгляды — на еду или на мужа, витающего в облаках и не замечающего очевидного. — Ты очень вкусно готовишь. — Спасибо. — Хёнджин не впервые слышит это от мужа, но всё равно его лицо озаряет застенчивая счастливая улыбка. Во время течек Ёсани или гона Минги, он брал стряпню на себя, и Чану на самом деле нравилось: и когда омега готовил какие-то южные блюда, привнося что-то новое и всегда яркое в их не самый разнообразный быт, и когда Хёнджин повторял местные рецепты, показывая заинтересованность в своём новом доме. Омеге приятно. Хёнджин просит пробежаться к водопаду, и Чан с ним бежит, любуется на своего прекрасного, а прекрасный любуется видом и… боится. Боится, что это всё не с ним, боится, что он пропадает, буквально еле-еле держится от запаха мужа, так хочется его ласкать…вдруг это будет слишком, и Чан посчитает его развратным, как все… Хёнджин очень старается просто наслаждаться… Окрестностями (запахом мужа): — Чан, так красиво, смо… Альфа же не выдерживает, обнимает крепко со спины, утыкаясь носом в шею любимого: — Хёнджин… У меня гон начался… Омега замирает. Оборачивается лицом к альфе, глядит круглыми глазами, и понимает причину количества добычи, голодных взглядов и расплавляющего аромата… Хёнджин улыбается, а Чан вопрошает: — Ты согласен провести его со мной? — Чан, ты чего? Я же твой муууж! Альфа запускает руку в волосы Хёнджина, гладит по лицу, дуреет от аромата, от накатывающего всё сильнее инстинкта, но: — Согласен, спрашиваю? Хочешь? — а сам смотрит хмельным взглядом. Омега понимает, что нет нужды сдерживаться: — Очень… Так пахнешь… Чан целует дико и мокро, напирает голодно, но всё равно сквозь туман вожделения старается быть бережным. Укладывает Хёнджина на мягкую траву, раздевает нетерпеливо под смех мужа, а тот неожиданно переворачивает альфу осторожно: — Чан, я… я могу попробовать? — Хёнджин нерешительно, но всё же с любопытством тянется рукой к паху мужа и спускается поцелуями по широкой груди и прессу, слыша, как стучит сердце, боится сделать что-то не так, смотрит исподлобья, альфа с ума сходит ещё больше, кивает, приподнимается на локтях: — Делай, что хочешь… Хёнджин опускается с поцелуями, краснея, проводит изящными пальцами по органу альфы (он будто бы больше стал не только из-за эрекции). Вспоминает, как делал Чан, и старается повторить поступательные движения, пытается быть осторожным, но случайно от волнения сжимает чуть сильнее, пугается, но неожиданно слышит довольный стон альфы… Хёнджин очень понятливый, значит, вот так хорошо, продолжает стимулировать одной рукой член мужа, а второй жадно пытается ласкать, куда дотянется. Наконец, любопытство берёт верх над стеснением, и омега касается губами плоти супруга, захватывая на пробу головку, ведёт языком, словно лакомство пробует. Чувствует выделяющийся предэякулят, Чан тоже чувствует и глядит на омегу — вдруг, не понравится? Хёнджин пробует языком каждую выступающую венку с интересом, потому как запах амбры забивается в нос, ему… тааак вкусно, он начинает буквально изучать ртом фаллос альфы, от чего тот несколько теряется: движения омеги слишком разнообразные и это… отвлекает, Чан решает немного направить: — Милый… — Не… не нравится? Плохо? — Мне очень хорошо. Если будет не так… разнообразно и быстро, будет ещё лучше. У тебя так хорошо получается… Чан дотягивается рукой, гладит мужа по голове. Альфе хорошо уже от того, кто именно с ним сейчас проводит гон. Хёнджин понимает, старается вспомнить действия самого альфы в этом процессе, вспоминает, как нравилось ему, и пробует сосредоточиться на одном ритме. У него не получается взять на всю длину — уж очень Чан огромный, но больше чем на половину и ещё чуть, и помогать рукой — вполне. Каждый стон, каждое «да» альфы для него — знак, что Хёнджин на верном пути. Когда омега смелеет, наконец-то его действия увереннее, сильнее, интуитивно он начинает насаживаться ртом быстрее, а Чан в прострации стонет: — Да, вот так… Твои губы… Идеально… Не останавливайся, да… Да… Ещё чуть-чуть… Я… я… уже близко, милый… Альфа пытается отстраниться, но Хёнджина это не устраивает, омега хочет узнать мужа полностью, потому берёт так глубоко, как может, до слёз, (но так приятно слышать звуки удовольствия любимого), ласкает мошонку, и Чан, не выдерживая, изливается прямо в горло Хёнджина. Для омеги это неожиданно, и он невольно втягивает щёки, создавая вакуум, от чего Чан вздрагивает — слишком интенсивное ощущение для особенно чувствительного сейчас органа, невероятно нравится…. Хёнджин в замешательстве, что… так много, но вкус Чана не противный, скорее интересный, а в его запахе омега готов укутаться навечно. Он чувствует набухающий узел и трогает его из любопытства, почти выпустив член мужа изо рта, но очередная порция спермы стреляет в рот. Омега удивляется, но принимает всё, что даёт ему Чан. Когда отстраняется, подползает к захмелевшему от ощущений альфе: — Тебе хорошо, Чан? У меня получилось, как нужно? — голос омеги хриплый, и говорить ему не очень хочется — пустяки, что горло чуть саднит, он очень-очень возбудился и рядом с альфой совсем… невтерпёж, хочется чувствовать его… по-другому. — Мне потрясающе. Всё получилось, иди сюда, любимый. Ты очень способный. Чан ласкает, хочет поцеловать, но омега неловко протестует: — Нет, я же… — Альфа притягивает более сильно и властно, целует несдержанно, собственнически, от чего у Хёнджина мурашки по всему телу, это, оказывается, тааак приятно. — Ооох, Чан… это так… — Чан уплывает, его руки блуждают по горячему телу мужа, смотрит вопросительно, — так нравится… Альфа видит поплывший взгляд Хёнджина и начинает его зацеловывать, прижимая к себе крепче, хочет доставить ответное удовольствие, но только касается руками органа омеги, тот дрожит от внезапного оргазма. — Ой… Я… — Чшшш, всё хорошо. Чан укладывает Хёнджина на мягкую траву, начинает подготавливать, и удивляется — омега будто снова течёт, растяжка особо и не нужна. Когда Чан проникает уже тремя пальцами, муж, нетерпеливо подаваясь вперёд, просит ещё и поскорее. Хочет альфу внутри. Чана такое нетерпение омеги сводит с ума, но… — Не хочу навредить, Хёнджини, хочу, чтоб только приятно тебе… Как ты хочешь сейчас, милый? — А ты? Скажи, как ты хочешь. Как мне сделать тебе хорошо? Это же у тебя гон. Чан удивлён ещё больше. Как-то не было такого, чтоб его о подобном спрашивали: в смысле жаловаться никто не не жаловался, и желания он свои и партнёров интимные вполне себе воплощал в реальность ко взаимному удовольствию, но не было как-то, чтоб напрямую вот так омега спрашивал и искренне беспокоился за его ощущения. Он бы сказал, что хотел бы просто взять мужа, но это не совсем так. Столько раз он любовался спиной Хёнджина, что хотел бы видеть её и во время соития, единственное, что его удерживает — страх. Чан несколько тушуется, отрываясь от своего занятия: — Вообще-то есть кое-что, что я хотел бы, но боюсь, тебе это будет неприятно… Альфа целует Хёнджина в живот, затем поднимается с лаской к чувствительным соскам, оглаживая руки и бока любимого. — Почему? Ааааххх… Это… Это… ммм… Ска… аааахх. жиии… Скажи, что хочешь. — Я… я хочу сзади… — Чан смущён, потому как в первую, ту самую ночь, он брал мужа сзади, чтоб не смотреть на него, а сейчас он желает совершенно иного, он боится, что его омеге будет неприятно из-за воспоминаний, — ты такой восхитительный… хочу видеть тебя всего… Хёнджин понимает, что имеет в виду альфа, и, поскольку ещё совсем не искушён в таких вопросах, спрашивает неуверенно: — Это будет… больно, если так, да? — Ннет, просто… Тут омега понимает причину беспокойства Чана и снова удивляет того, глядя с нежностью, обнимает бёдра альфы ногой: — Чан, мы решили оставить прошлое в прошлом, так? Если… Если тебя это до сих пор мучает, тогда просто покажи, как это должно быть, — Хёнджин притягивает альфу, целуя в губы и глядя в глаза, и Чан поражается: омега его совершенно неопытный, но, как всегда — мудрый супруг и неожиданно — невероятно чуткий любовник. — Я тебя не боюсь, мой любимый северный альфа… Хёнджин, подмигивая, поворачивается на живот и чуть приподнимает бёдра, игриво касаясь ими паха альфы. — Так? Чан накрывает мужа своим горячим телом, ласкает, шепчет на ухо: — Я люблю тебя, мой южанин… Самый прекрасный, самый чистый, самый вкусный, самый нежный, ты — моя Луна… — Рассыпает поцелуи по спине, спускается к ягодицам, гладит горячие половинки, чуть «надкусывает» одну (совсем легко), ловит игривый возглас мужа, гладит по ногам, охватывает омегу одной рукой поперёк талии и приподнимает, шепча, целуя в лопатки, — Если… опереться на колени и локти, тебе будет удобнее и приятнее. Луна… Какой же ты красивый… Хёнджин становится по наставлению мужа, ему немного неловко от такой позиции, а Чан ещё руками аккуратно разводит его ноги чуть шире, лаская внутреннюю сторону бёдер. Смущение теряется в стоне, когда альфа приникает губами и языком к истекающему отверстию. Чан не устаёт растапливать мужа лаской, возбуждаясь снова, пока тот сам не просит: — Чан, я больше… Оооох… Не могу… Я… Я хочу тебя… внутри… Чан и сам желает до невозможности, входит медленно, но не полностью: несмотря на то, что у Хёнджина смазки много, он явно готов и действительно альфу жаждет (что вдобавок к гону доводит Чана до окончательного помутнения рассудка), но всё же течка уже кончилась, и альфа хочет быть осторожен. Когда Хёнджин сам нетерпеливо ёрзает, Чан пробует двигаться, и слышит довольный стон мужа. Гладит того по спине, восхищённо чувствуя, как горячее нутро становится ещё более влажным. Хочется взять всё, а думать не хочется совсем, и Чан, кусая губы, входит до конца и медленно двигается, желая прочувствовать каждый сантиметр. Пока он в «сознательной» фазе гона, хочется смаковать, а не набрасываться, и он берёт омегу нарастающим темпом, пока не слышит вскрик мужа. Хёнджин альфе забеспокоиться не даёт: — П-продолжай, Чааан… не… Аааахх… Ещё… Альфа продолжает, всё больше увязая в тумане инстинкта, ускоряясь в движении и впиваясь пальцами в талию и бёдра Хёнджина. Долго. Жадно. Когда он достигает пика, распуская узел, укладывает обоих на бок, оглаживая спину стонущего омеги, который, дрожа, следует оргазмом сразу за Чаном. Касается легко зубами метки, ставит засос и зализывает, целует, слова сами слетают в беспокойный вопрос: — Не больно? — Нет, мне так… чудесно, Чан, я не могу сказать как это… Очень-очень понравилось. Поцелуй метку ещё… Это так приятно… Поцелуи сыпятся на плечи и лопатки Хёнджина, жаркий шёпот обжигает расплавленное лаской тело: — Мой. Только мой… Ты такой сладкий, такой вкусный… Мой… Любимый… Чан держит мужа, а тот запрокидывает голову, хочет в губы, но поза не даёт, от чего Хёнджин расстраивается, но быстро находит своим губам занятие, начиная целовать руки альфы. Чан, вдыхая ароматы омеги, видя его искреннее желание, снова начинает двигаться — узел не даёт делать это в полную силу, но медленно, короткими фрикциями — вполне можно. Когда альфа возобновляет ласку, Хёнджин чуть вздрагивает, а Чан снова тревожится: — Плохо? Остановиться? — Я… я не знаю… как будто слишком, но хочется ещё… повтори… Чан, целуя в метку, продолжает, видя, как омега возбуждается, доводит его до финала рукой, не выходя из жаркого тела, наполняя его собой третий раз. Хёнджин потерянно мычит от удовольствия и острых ощущений: в течку всё было по-другому, словно через некий туман, сейчас же всё чувствуется ярче и чётче. Будто бы он сам управляет своим телом, но проникаться инстинктом Чана — отдельное наслаждение, как и то, что его альфа хочет провести гон с ним, с Хёнджином. Когда омега чувствует, как спадает узел, как Чан медленно выходит, омеге не нравится, Чан уже понял эту особенность, потому шепчет нежно, но уже уплывает за природным влечением: — Мы продолжим… Будешь сам просить, чтоб я прекратил… обещаю. — Не буду. Нравится. Когда жар первой волны немного спадает, они нежатся в источниках, и Чана накрывает желанием снова прямо там. Хёнджин принимает гон Чана с большим удовольствием, хотя к концу вторых суток почти непрерывных эротических «нападений» мужа, омега готов признать, что всё-таки немного устал, но просить остановки не намерен. Он не совсем понимает, как упросить альфу поесть и помыться после очередного захода (в первый день это было не так сложно, а сейчас Чан, видимо, в самой активной фазе и на словесный диалог мало настроен). Хёнджин думает, неужели он сам в течку был таким же нетерпеливым и ненасытным? Вспоминает, что, кажется, Ёсан говорил ему: альфе очень нравится исполнять желания своего омеги, потому подбирается к мужу с робкой просьбой: — Чани, любимый… пойдём к источнику, и потом поедим, хорошо? — Тебя съесть хочу, — Чан чуть не рычит, втягивая запах супруга, прижимает того к себе, снова пристраиваясь и блуждая руками по телу Хёнджина настойчивой лаской. Омега улыбается, нежно целуя, аккуратно высвобождаясь из сильной хватки: — Мне это очень нравится, я тоже тебя хочу. А ещё хочу помыться, чтоб нам было приятнее. М? Пойдём? Когда омега просит, Чан отказать не может. Хёнджин ведёт его к источникам, моет, попутно целуя, заботится. Чан пытается снова завладеть любимым телом, но омега хитро ведёт мужа к месту, где они разводили костёр: — Я хочу поесть. Давай со мной, ладно? — альфа на мужа глядит нетерпеливо, следует за Хёнджином, а тот заговаривает, отвлекает, — Я такой голодный… нам нужно поесть, восстановить силы, — шепчет, чуть краснея, на ухо Чану, — чтобы ты брал меня ещё больше, мой альфа… Мне так хорошо с тобой… Хёнджин радуется, что последовал интуиции и закоптил добычу мужа. Он быстро разводит небольшой костёр, чтоб разогреть пару подготовленных тушек. Как и следовало ожидать, Чан зверски голоден и уминает почти целого зайца, Хёнджин уступает немногим, съедая всего-то чуть меньше. Альфа инстинктивно беспокоится, что не хватит запаса еды: — Я сбегаю поохочусь. — Не нужно, Чани. Ты хорошо о нас позаботился, не переживай. Если что, я поймаю рыбы или птиц. Ты и твой брат научили меня, помнишь? — Хёнджин улыбается супругу, — Проведи свой гон со мной, я никогда не был с альфой вот так, ты мой единственный. Чан сходит с ума, туша костёр, и снова утаскивая Хёнджина под игривый счастливый смех омеги к облюбованному ими укромному месту. Обычно его гон длился дня три, но, видимо, из-за того, что он долгое время не проводил свой цикл с омегой и из-за недавней течки мужа всё острее и дольше. Их незапланированная вылазка растянулась на шесть дней, пиковыми из которых были второй и третий. Днём пятого, уже почти трезвого, для Чана дня гона, они разговаривают, отдыхая у источников. Хёнджин сидит, прислонившись к дереву, альфа же лежит у него на коленях, нежась в руках своего восхитительного мужа. Омега робко спрашивает: — Чан, у меня получилось сделать тебе хорошо? Ты доволен? — Очень доволен, всё получилось… Спасибо, милый… Я так давно не проводил гон с… кем-то… Было так прекрасно. — Альфа заботливо поправляет волосы омеги, ласково перебирая красные прядки, от чего Хёнджину щекотно и немного весело. Чан любуется, заботливо спрашивая, — Ты сильно устал? Я знаю, что могу очень утомить. — Немного, но мне было очень хорошо, Чан. Ты так много меня желал… — Омега вжимает голову в плечи, улыбаясь нежным смущением и светясь довольством в смеющихся глазах, — А почему… почему ты не проводил с кем-то? Мы же… Чан, я бы не стал обижаться, мы же договаривались… — Я пробовал, но… никого не хотел. Когда я услышал твой полный запах, только тебя хотел. — Как же ты?.. Это же… трудно. — Бегал в лесу, охотился. — Чан обнимает любимого, — а ты почему в течку один был? Мы же договорились, я бы не возражал… — Я тоже не хотел. Я, если честно… не думал, что это всё может быть так… хорошо и чудесно… — Чан гладит по голове, виновато шепча «прости, прости», а Хенджин мотает головой, нежно целуя, — Мне никто так и не понравился, кроме тебя. Только с тобой хорошо. Я однажды почуял твой запах амбры и подумал, что мне приснилось, я не знал, что аромат может поменяться. Я… — омега краснеет, — я даже пытался искать того, кто так пах, но так и не смог разобраться… — Как же ты течку проводил? — Чан смотрит растерянно, гладя мужа по шелковистым волосам. — Это же… это же омегам очень тяжело… — Я тоже бегал в лесу. — Хёнджин снова краснеет, отводя глаза. — В дубовой или кедровой роще… а в твой гон убегал в оранжереи, там было легче… — Погоди… Ты что, чувствуешь мой гон? — Конечно, у меня же твоя метка, Чан… — То есть, омега с меткой чувствует своего альфу? — Ну, да. Ты так удивляешься, как будто не знал. — Я… я не знал этого. Я думал, это метафора, просто ритуал защиты и принадлежности. — Но ведь метку ставят именно для этого. Чтоб омега чувствовал своего альфу и мог ему угодить. — ЧТО??? Чан в ужасе. Это не должно работать так, в этом есть что-то неправильное, что-то упущенное… — Не кипятись, милый, пожалуйста. Хёнджин трёт метку, потому как из-за эмоций альфы она тут же начинает пылать. Чан замечает, и до него только сейчас доходит, почему его омега трогает метку каждый раз, когда альфа сильно эмоционирует. — Погоди, омега, что… Ты чувствуешь это физически? А на что это похоже? Как это? — Конечно, физически. Как будто бы к твоим ощущениям добавляются чьи-то ещё. Например, если мой альфа злится, — Хёнджин улыбается, нежно проводя по лицу супруга пальцем, — метка горит, пульсирует, как будто ожог… это… не очень приятно и, если честно, иногда немного пугает. Я понимаю, что ты сердишься, но я не знаю причин, потому что я ведь просто чувствую твоё состояние, и это заставляет меня переживать, потому что я хочу помочь, и мне кажется, что я виноват, если не могу. Если ты радуешься или спокоен, то это очень хорошее ощущение, так безопасно и тепло. А когда… Когда ты целуешь, ну, просто меня, или особенно метку… И… делаешь другие вещи… — омега становится совсем пунцовым, — это… это так… лучше всего на свете, как будто я на луне… Чан несколько ошарашен полученной информацией, внезапно понимая: — Это должно быть не односторонне! Я уверен, что природой это задумано не для того, чтоб угодить альфе, Хёнджин! Ведь запахи чувствуются взаимно! Но ведь запах это ещё не всё. А чтобы пара чувствовала друг друга, и партнёр мог прийти на помощь — для этого и нужен знак. Чтобы была взаимная принадлежность и защита. Может быть, поэтому лучше всего метку ставить во время соития — когда ещё ты более открыт для своей пары. — Чан целует мужа в губы, ласково проводит пальцами по своему знаку, — Это просто отвратительно, что альфы превратили метку в дикий кровавый ритуал собственничества и манипуляции. — Чан продолжает нежничать и произносит совсем неожиданно… — Укуси меня. — Нет! Ты что, спятил??? Ты же альфа, вас не кусают! И зачем тебе это? — Я тоже хочу чувствовать тебя! — Чан, ты что? Про тебя же болтать станут, засмеют, твой отец разозлится! — Мне всё равно. Они всегда что только не болтают. — Тебе, что, слухов вокруг нас не хватает? Я не стану, нет. — Почему? Не хочешь сделать меня своим? Только из-за слухов, только эта причина? — Ты и так… мой муж. Я не хочу, чтобы… — Хёнджин запинается. — Чтобы что? Омега говорит грустным шёпотом: — Я не хочу, чтобы тебе было… так больно. — Милый… Я… так хотел бы всё исправить. — Я знаю. Я тебя не виню, мы договорились, помнишь? Я имею в виду, что… вряд ли метку вообще когда-то приятно получать в плане телесных ощущений… — Во время цикла болевой порог сильно снижается. Но мне неважно, когда… Я готов к этому. Прошу тебя. Это моё искреннее желание. — Хёнджин озорно хихикает, а Чан супит брови, — ч-что смешного? Я ведь серьёзно! — Просто, я слышал, некоторые омеги просят о чём-то мужа в гон специально, чтоб альфа не отказал, а тут наоборот, меня это повеселило. — Чан мрачнеет, а Хёнджин тут же спохватывается, думая, что задел любимого, — я вижу, что ты серьёзно… Ты обиделся? — А ты меня никогда ни о чём не просишь… — Чан досадливо дует губы и отводит глаза. — Тебя это… огорчает? Обижает? — А ты что чувствуешь? — Я не понимаю, поэтому спрашиваю. Понимаешь? Я всё равно тебя спрашиваю. Я не чувствую через метку оттенки эмоций, Чани… Возможно, потому что наша связь ещё не такая долгая и крепкая, я не знаю. Мне нужно подумать о твоей… просьбе. Я не хочу полагаться на метки, чтобы понимать друг друга. Мне хотелось бы общаться с тобой. Альфа понимает, что Хёнджин не хочет терять с ним контакт, и пытается показать, что этого не будет: — Я расстраиваюсь, что ты ни о чём не просишь меня. — Почему? Ты хочешь, чтоб я… зависел от тебя? — Нет! Я просто хочу тебя радовать, исполнять твои желания… — Ой… — Омега не ожидал такого ответа, он вырос совсем в другой системе воспитания омег и парадигме мира и сам выбирался из неё, как умел, — но… Но мне ничего не нужно, ты так печёшься обо мне и оберегаешь. У меня всё есть. Чан, я просто не успеваю тебя ни о чём попросить… Я правда, не знаю… — Чего бы тебе хотелось? — Эээ… Я голодный. Есть хочу. — Омега не может придумать ничего более насущной физической потребности, но как только Чан подрывается бежать на охоту, Хёнджин останавливает его ласково, — у нас есть еда. Ты хорошо позаботился о нас, мой альфа. — Целует мужа в щёку. — Видишь, мне не о чем просить. Ты всегда мне помогаешь. Я попросил помочь в теплицах, и ты помог, просил кустарников, ты договорился с торговцами, и они привезли. — Хёнджин, но это для клана… И это даже не помощь, не твоё личное желание, это мои обязанности… — Альфа говорит практически разочарованно, что мужа его удивляет, — я хочу сделать что-то только для тебя. — Хорошо, я обещаю подумать об этом. Пока у меня пусто в голове после… после всего… — Омега, снова зардевшись, прячет лицо на груди альфы, — если тебе будет приятно что-то мне подарить, сделай мне сюрприз. Мне интересно, как это бывает. – Сюрприз? Что это такое? — В западном клане есть такая традиция: они дарят неожиданный подарок, когда человек, которому это предназначено — не знает, когда и что он получит. — Но… Это странно. Ведь вещь может быть ему не нужна или окажется не по нраву. — Это не важно. Ведь, когда кто-то делает подарок, он думает о тебе. Мне неважно, что ты подаришь. Мне будет приятно получить это от тебя. В этом ценность. Так что вот. Хочу сюрприз. — Я постараюсь справиться с этой странной задачей. — Альфа обнимает мужа, ведёт носом по метке, втягивает аромат омеги, перемешанный с собственным, и слышит робкий вопрос: — Чан… А что… Что чувствует альфа, когда ставит знак? — В… моменте или… потом? — И то, и другое. — Я… я не знаю про… в моменте. — Альфа при этих словах мрачнеет, Хёнджин понимает, что затронул болезненную тему, и начинает Чана целовать: — Прости, пожалуйста, я не подумал… Я думал, это чувствуется как-то по-особенному… Что у вас тоже что-то меняется… Чану грустно, что он никогда этого не узнает. У него был единственный в жизни шанс сделать такую важную вещь как следует, и он уничтожил эту возможность собственным никчёмным поведением и низким поступком. — Я думаю, меняется. Я не хотел тебя отпускать с первого дня, хотя умом понимал, что после содеянного мной, тебе будет лучше с другим альфой. Мне хочется защитить тебя ото всех. Хочется, чтоб у тебя всё было. Ревную, очень. Даже, когда мы договорились в самом начале, мне… было сложно видеть, если кто-то из альф проявлял к тебе внимание. И… Когда у тебя течка началась, я не знаю, это из-за метки или из-за чего. Как будто твой запах магнитом тянул… Я был с омегами в течку, но такого не было никогда. А ещё… Но это глупости, нет… — Скажи! Я не буду осуждать или ещё что. Чан. — Ну… Когда эти напали на тебя той ночью… Я… будто бы слышал тебя. Словно ты звал. Несколько раз слышал зов по имени, вой. А Ёсан говорил, что ничего такого не было. По правде, я бежал на этот внутренний зов, или что это, а не по следам, как будто знал, где ты. Глупости, так не бывает, я просто переволновался. – Но… Я звал тебя, Чан. Я о тебе думал и хотел, чтоб ты пришёл. И ты меня услышал. Чан глядит ошарашенно. Захватывает юного супруга в крепкие руки. В альфе просыпается интересное чувство: с одной стороны — он рассержен тем, что Хёнджин подвергся опасности, а с другой… невероятное тепло разливается в сердце от того, что омега хотел его защиты. Значит — верит. — Я сделаю всё, чтоб ты не пожалел, что выбрал и принял меня. Буду беречь тебя лучше. — Впервые альфа не даёт мужу спорить с собой, пресекая слова поцелуем. Гон завершается, и как бы ни хотелось нежиться дальше — в горячих источниках и горячих взаимно любимых руках — нужно идти обратно в клан, где их, наверное, потеряли. Дома они оказываются уже поздним вечером, так что не успевают увидеться ни с кем, хотя впервые возвращаются из леса в цикл не тайком и не поодиночке. Всю дорогу из леса и по прибытию домой омега очень задумчив и сосредоточен. Хёнджин так же, как и после течки, думает, что раз у альфы гон закончился, нужно идти в свою комнату. Несмотря возникшую между ними близость и откровенность, омега стесняется спрашивать, можно ли ему ночевать с Чаном — боится быть слишком навязчивым. Потому, когда приходят домой, Хёнджин решает сначала проверить свои любимые растения, Кками с Бэрри, сообщая альфе, что потом пойдёт к себе. Хёнджин ложится спать. Но сон не идёт никак. Несмотря на прошедшие много дней после течки, отсутствие их дома, проветриваемое каждый день помещение, чистое бельё, в комнате (или это у него в носу после проведённого времени волками) ещё остался запах Чана. И это успокаивает лишь отчасти, потому как омега понимает, что с новым контекстом отношений стал жадным: ему мало запаха, хочется быть ближе к источнику. Хочется обнять альфу, так Хёнджин чувствует себя… лучше. Он долго собирается с мыслями и силами — удивительно, но он даже не знает, как на севере устроена жизнь супругов. Омега ведь не интересовался раньше этим вопросом, вроде как за… ненадобностью. А теперь всё перевернулось. Он набирается храбрости, берёт подушку и тихонько идёт к комнате мужа. Самое страшное, предполагает омега, Чан его прогонит. Он не решается постучать, чтоб не будить альфу, и мнётся под дверью, но всё же решает войти. В комнате горят светильники, но хозяина нет. Хёнджин осматривается: он здесь впервые — из-за неприятного раньше для себя запаха он старался избегать этого помещения в доме. Он разглядывает всё с интересом: большая кровать, кресло у стеллажей, ближе к окну, рядом стол с картой мира, множество книг и свитков на полках. Вся комната в серых и коричневых тонах, но нет гнетущей атмосферы — мрачные цвета разбавляют яркие подушки (а он гадал, куда они подевались из зала, почему-то приятное тепло заполняет сердце). Хёнджин рассматривает книги — некоторые из них и он читал. Много трудов по географии и жизни разных народов и кланов. Обстановка достаточно аскетичная, вещей немного, самое необходимое: больше всего времени альфа, скорее всего, проводит за чтением и работой — в рабочем углу ощущается больше всего его… присутствия? Хёнджин не чувствует себя вправе занимать какое-то место — садиться в кресло или тем более ложиться на кровать, учитывая, что он пришёл без спроса. Омега сам не замечает, как ложится головой на краешек кровати и засыпает. Окружающий запах мужа успокаивает. Чан, заходя в комнату, застаёт супруга, сидящим на полу, в обнимку с подушкой, облокотившимся на угол постели. Нашлась пропажа.

** *** **

Альфа по прибытию их домой наблюдает, как замешкавшийся муж убежал в направлении своих растений в поместье, звал собачек и пожелал спокойной ночи, сообщив, что пойдёт к себе в комнату. Чан полагает, что впечатлительному, чувствительному и смущающемуся омеге нужно отдохнуть от общества мужа и побыть наедине с собой: последние недели были крайне насыщены событиями и эмоциями. Наверное, слишком много Чана для него… Потому, глядя вслед уходящему мужу, сын лидера сначала нашёл Ёсана, чтоб, во-первых, дать знать, что все в целости и сохранности, и более чем хорошо себя чувствуют, а во-вторых, дать распоряжения по дому. А потом… решил зайти к Хёнджину, хотя бы узнать перед сном, как муж себя чувствует. Чан думает, что если омега не захочет его общества, то максимум — скажет уйти, ну, на худой конец — подушкой отлупит, если совсем разозлится. Хёнджина в комнате нет. Чана аж в холодный пот бросило — а ну, как его неуёмный южанин в оранжереи побежал? Он ведь может учудить. Обошёл весь дом, допытался у всех слуг, которые сами не на шутку испугались, увидев нежданно пропавшего и негаданно вернувшегося хозяина поместья — куда убежал молодой господин? Из управляющего чуть душу не вытряс: «Говори правду, Ёсани — он ушёл или здесь с корешками спрятался?». Никто не видел, дверь запрета, из дома вообще никто не уходил. Не из окна же он сбежал? Чан по запаху чует — ну, правда же, не выходил никто, ищет на заднем дворе — нет. Только Берри и Кками, спящие в обнимку у дерева, поднимают головы и вьются у хозяина, радостно виляя хвостами. Он присаживается к собачкам, поглаживая то одну, то другого, и спрашивает в пустоту: — Ну, и где мой муж? На что Кками, особенно любящий Хёнджина, тявкает, как бы отвечая, указывая мордочкой на второй этаж дома. — Нет его там. Кками повторяет жест — мол, там он, уходи, дай поспать. Чан вернулся в дом, проверил ещё раз комнату мужа — ну нет же его… Всё на месте, признаков побега нет. Может быть, на кухне омега или в ванной? Наверное, они просто разминулись в большом особняке. В полном замешательстве он ушёл обратно в свою комнату и обнаружил «блудного» мужа ровнёхонько у себя. Всё, как любимый пёсик показал — дома, на втором этаже. Чану тепло на душе от осознания, что Хёнджин пришёл к нему в комнату. Он даже не знает, бывал ли он тут — им было сложно находиться в помещениях друг друга из-за запахов, а после начала течки омеги, Чан сознательно его комнаты избегал, как, очевидно, и Хёнджин его — тоже, не знал ведь об изменении аромата. Альфа отодвигает одеяло, бережно переносит мужа на постель, отнимает подушку, укладывая на неё, но следующая картинка отпечатывается в его глазах навсегда: Хёнджин во сне интуитивно отползает на подушку Чана, пытаясь обнять её всем собой, вдыхает запах. Милый. Альфа ложится, обнимая Хёнджина со спины — хорошо, когда его омега рядом. Хёнджин просыпается среди ночи, обнаруживая себя в руках мужа — это так приятно, он аккуратно поворачивается лицом, осторожно кладёт руку на грудь альфы, изучает его черты — красивый… мускулистый, сильный и… такой заботливый и надёжный. Его. Не удерживаясь, начинает легко поглаживать грудь Чана, а тот, не открывая глаз, шепчет спросонья: — Если продолжишь так делать, я не сдержусь. Хёнджин ещё не всегда понимает намёки мужа, убирает руки, недоумённо спрашивая: — Тебя это… злит? — Омега не понимает реакцию мужа, потому что не чувствует, что альфа сердится, скорее наоборот… Этому надо будет научиться. Чан возвращает ладонь омеги на грудь: — Меня это возбуждает. — Хёнджину на осознание надо немного времени: он озорно улыбается и продолжает ласку уже смелее, чувствуя, как и сам начинает заводиться, но его тревожит вопрос: — Но у тебя же… и у меня всё кончилось… Чан поворачивается с горячим объятием, глядя на мужа в темноте, глаза сверкают серебристыми отблесками: — А ты думаешь, что хотеть можно только в гон или течку? — Ну… я не знаю… И до сих пор не знаю, как здесь устроено… я не спрашивал такое… — Хёнджин глядит, с трудом подбирая слова, одновременно стесняясь и желая, — тут нужно спать… в разных комнатах, если… не цикл? — Чаново «я хочу только вместе спать» смазывается его же тягучим поцелуем в улыбку-ответ мужа. Омега гладит мужа по лицу, груди, робко целует в шею — нет той безудержной смелости и того дикого инстинкта, что были в течку, но всё равно руки и губы, всё тело будто сами хотят трогать альфу, он хочет. — Я пришёл к себе, и… Чан, не смотри так… — Почему? — Альфа целует, вдыхая, обнимая… улетая от близости любимого, от ощущения, что его хотят не из природной нужды, а из чистого желания, от того, как отвечает Хёнджин — несмотря на неопытность — страстно. — Что случилось, когда ты пришёл к себе, милый? — Я… ммм… я к тебе захотел, мне с тобой… спокойнее… — Омега смотрит на жаркого мужа, чувствует его горячие нежные касания и поцелуи, и понимает, что от спокойствия его желания сейчас слишком далеки, выдыхает почти стоном, прикрывая глаза, — лучше… ааах… Чан не раздевает омегу, просто гладит тело под пижамой. Хёнджин льнёт к альфе, целует, касается с явным желанием, а Чан, хоть и ласкает, но старается успокоить и уложить спать, всё же беспокоясь за состояние мужа: — Милый, тебе нужно отдохнуть, я ведь совсем тебя гоном замучил. Ложись. Омега кивает («хорошо»), кусает губы, отводит глаза смущённо, натягивая рукава пижамы, прячет ладони. Думает, что он поторопился прийти: наверное, Чан устал от него и не говорит, потому как не хочет обидеть. И Хёнджин послушно ложится на бок, глядя на супруга, тот отвечает нежным взглядом. — Чан… Могу я задать вопрос? — Альфе удивительно, что такой смелый и решительный со всеми омега, наедине с ним такой робкий, Хёнджин ещё не начал спрашивать, а уже смутился. — Конечно. — А ты… — Хёнджин говорит, терзая губы, щёки пылают, глаза бегают — стесняется и пугается, но вопрос всё равно задаёт, — Ты мог бы захотеть… когда-нибудь… щенков? Не для клана, а… ну… просто от меня? Я … я не про сейчас, я… просто ког… когда-то… мог бы? Я… я… хотел бы от тебя… И Чан — пропадает. Он не знает, как сдерживаться — невозможно… Слишком невероятный его омега, слишком хочется всего. Он взирает исподлобья полупьяно, втягивая аромат, жадно целуя, шепчет: — К демонам клан, только от тебя и хочу. Очень. Очень. — Бормочет, словно в бреду, — Прошу… пожалуйста, пожалуйста… Притягивает в поцелуи, от которых Хёнджин теряется. Омега отстраняется и сам снимает верх пижамы: — Чан… мне так хочется… тебя… Это… плохо? — Почему плохо? — Луна, да он спятил? — Мне тоже тебя очень-очень хочется, мой чудесный, мой любимый, мой муж… — Я так сильно хочу, а у нас всё… прошло, а вдруг… вдруг, правда то, что я… про меня говорят? — Милый… Иди ко мне. Это же самое приятное… Ну, для меня точно. Посмотри с другой стороны. У меня уже не гон, но я тебя так сильно желаю, с ума сводишь, даже не в запахе дело. Я именно тебя хочу. Это плохо? Тебе… неприятно? Что ты чувствуешь? — Счастье… Мне… так чудесно от этого, Чан. – И мне. Иди сюда. Чан касаниями успокаивает и распаляет: расслабляясь окончательно, Хёнджин чувствует сладкую истому во всём теле. Омега доверяется мужу и своему желанию. Подаётся навстречу, отвечая жаркими объятиями и поцелуями. Сейчас всё ощущается не так, как во время цикла, хотя это было буквально неделю назад. Во время течки он был полностью во власти своего инстинкта, а во время чанова гона чувствовал его дурман, сейчас прикосновения ощущаются не смазанным горячим вихрем, а будто море ласкает волнами. И когда Чан начинает подготавливать мужа, тот осязает каждой клеточкой, чувствует его узловатые пальцы, покрывается мурашками от случайных поцелуев-ожогов в неожиданных местах, от влажных ленточек пробегающего по телу чанова языка, от нежных укусов… Долгая подготовка не требуется, но Чан осторожничает, проверяет, всё ли в порядке, боится навредить после их гиперактивного «побега», а тело омеги на касания реагирует однозначно, и Хёнджин не забывает подтверждать это ответной нежностью, стонами и срывающимися словами: — Чани… можно…? — Что, милый? — Тебя… там… хочется… — омега, кусая губы, вытаскивает пальцы альфы из пульсирующего своего нутра и становится на четвереньки спиной к мужу, поворачивает голову, глядя одновременно смущённо, игриво и приглашающе, произносит еле слышно, — мне очень понравилось… так. Чану на мгновение кажется, что Хёнджин — бредовый мокрый сон, а совсем не его омега. Альфа буквально захватывает мужа поперёк талии, широко и обжигающе проводит ладонью по спине, восхищённо любуясь и шепча комплименты, не в силах терпеть, входит медленно, полностью, не сдерживая полустон-полурык… Ласкает свободной рукой чувствительные соски, покусывает мочку и, наконец, начинает размеренно двигаться, когда Хёнджин издаёт нетерпеливое мычание. Невозможный… Чан с ума сходит, старается быть нежным, а Хёнджин просит посильнее, просит ещё и ещё. Ему хочется мужа всего: так нравится чувствовать своего альфу в себе, осязать чановы пальцы на своём органе, слышать урчание и стоны удовольствия Чана, трогать его сильные руки… Чан же понимает, что хочет смотреть в глаза своего невероятного омеги, потому после особо сильного точка выходит из разгорячённого тела под разочарованный стон, и, переворачивая Хёнджина на спину, видит чуть не вселенскую обиду в тёмном взгляде разметавшегося по простыням омеги: — Почемууу?.. Я делаю не так, Чан?.. — Мой неземной… ты делаешь всё великолепно… Хочу тебя целовать… хочу видеть… Чан нежно покусывает соски, играет языком, а Хёнджин сам нетерпеливо подкладывает под поясницу подушку, (понял уже, что так удобнее), одну ногу закидывает на плечо альфы, а другой прижимает к себе, обхватывая талию супруга: — Пожалуйста… Альфа берёт почти до обоюдного изнеможения — несмотря на завершение гона, он будто снова в активной фазе — так на него действует Хёнджин. Когда омега, задыхаясь в испарине, не способный даже уже стонать, только дышать загнанно и поскуливать, изливается себе на пресс, Чан наблюдает, словно в прострации, за движением бугорка от собственного фаллоса на животе омеги, следует оргазмом за ним, распуская узел и гортанно рыча: — Мой… люблю… не отдам… — Прихватывает метку зубами, ставит засосы, целует, зализывает. Словно в бреду просит, трогая живот омеги, кладёт его руку поверх своей. — Пусть там будет щенок, подари… пожалуйста… Когда узел держит уже действительно уже очень уставшего омегу, тот пытается в полузабытьи целовать оставленные своими когтями шрамы на теле альфы, шепчет севшим от стонов голосом: — Мой альфа… Муж… Я согласен. — Чан взирает с немым вопросом — очень сложно думать и догадываться в посторгазменной пустоте, наполняя любимого собой во всех возможных смыслах… Хёнджин, словно понимая, отвечает на немой вопрос озвученную ранее просьбу, — укушу тебя… Хёнджин не хочет, чтоб шрамы от когтей, напоминающие омеге о том, что он оберегаем, были единственной отметкой на теле мужа. Он хочет оставить на своём альфе след любви и своей защиты тоже. Чан думает, что он не здесь, что он на Луне. Он не понимает, что чувствует — ничего подобного не испытывал. Хёнджин хочет его не в гон и не в течку. Хёнджин просит построить тот мир, то устройство клана, о котором мечтает Чан. Хёнджин хочет щенков от него. Хёнджин согласен пометить… – …Только если ты тоже укусишь, Чан. Ааауф… Э-это — моё условие, я хочу. — Хёнджин помнит, что говорил ему Феликс, помнит, с каким сожалением говорил Чан, что хотел бы, чтоб его знак был желанен, помнит боль в глазах мужа, разочарованного собой, разбитого тем, что не почувствовал важного для себя момента, который превратился для обоих супругов в горькое воспоминание. — Оооу… Давай… Давай сделаем это, когда у нас циклы совпадут. Пусть всё будет… по-настоящему. Желание альфы сейчас — вплавить Хёнджина в себя, растворить в удовольствии, затопить жаром своей страсти и любви, бросить весь мир к ногам. Он начинает осыпать лицо мужа поцелуями, он хотел бы сказать словами, но их нет — нет таких слов, чтоб описать и выразить то, что он чувствует и хочет дать своему омеге. Чан снова в порыве начинает аккуратно немного двигаться, хотя узел ещё держит — альфа просто не в состоянии сейчас контролировать себя, но несмотря на это, следит, чтоб не навредить. Хёнджин, улыбаясь, округляет глаза, чувствуя все сильнее твердеющий член в себе, в уголках глаз скапливаются слёзы — отзывчивое тело и щедрое сердце трепещут от эмоционального и физического накала — своего и мужа, метка пульсирует фейерверком, омега дрожит… Альфа, нежно кусая его мочку, следом целуя свой знак, спрашивает, буквально вспоминая, как складываются слова: — Больно? — Много… А-аааа-аау… Слишком много… Больше не могу… Так хорошо… Невыносимо… Хёнджин цепляется руками, ногами, совершенно рассыпающийся, горячий, словно лава. Чан начинает стимулировать твёрдый орган омеги, чтоб отвлечь и быстрее привести к разрядке, бормочет нежности на ухо, целуя метку: — Чшшш, мой любимый, чуть-чуть осталось, уже скоро, такой невероятный, так потрясающе меня принимаешь, такой жаркий, так хорошо в тебе, с тобой… только с тобой так чудесно… Вот так, даа…. аааауф… Альфа кончает первым, Хёнджин думает, что в него столько просто не может поместиться — ни семени, ни узла, ни… любви. Так много. Омега следует оргазмом почти сразу за мужем, проваливаясь в блаженную пустоту или, наоборот — переполненность? И когда узел наконец-то спадает, Чан аккуратно выходит под немного недовольный стон омеги, видит собственную вытекающую сперму, проверяет аккуратно чувствительный растянутый и замученный им в гон сфинктер, замечает, что Хёнджин… плачет. Чан думает, что перестарался в порыве страсти: — Милый… Хёнджини… Прости, прости меня… Плохо? Больно? — Я… Чан… Почему так хорошо?.. Так невозможно… Я даже пошевелиться не могу, но так… Как будто я на луне… — Боги… Ты, ты моя луна. Я испугался, что переборщил, был грубым. — Ты… прекрасный, ты был очень чутким, мой альфа, только мой. Ты самый лучший муж на свете. Чан сделает для этого омеги всё. Если Хёнджин попросит собрать все звёзды с неба, построить империю на Луне, пересчитать все песчинки на земле, достать живого дракона… что угодно — Чан сделает.