Arrow given by the Moon

Январь Хёнджин гладит сына по голове: — Ты такой молодец, наш Сонхуни! У тебя очень хорошо получается! — Папочка, а на что ты смотришь? — ещё один малыш подбегает, обнимая родителя. — На снег, Хисыни. — Зачем? Что в нём такого? — Он красиво сверкает, завораживает, как падает, и для меня это всегда будет чудом… Пока старший омега любуется явлением природы, в Сонхуна прилетает снежок, он поскальзывается на льду и падает с плачем. Сзади слышится смех, победоносный крик: «Отец, смотри, я попал!», пока Хёнджин и Хисын бросаются успокаивать Сонхуна. Впрочем, веселье быстро прекращается, когда Ни-Ки видит слёзы брата и слышит строгий голос отца: — Так делать нельзя, сын. — Но он же смешно упал! — Он катался на льду, мог сильно пораниться при падении. Тебе было бы приятно, если бы ты так больно упал, а Сонхун смеялся, бросая что-то исподтишка? Младший альфа тупит глаза и мотает головой, подбегает к брату: — Братик, тебе очень больно? — Коленка болит, и всё. Хёнджин спрашивает, чуть хмуря брови: — Ни-Ки, ты сделал это нарочно? — Малыш смотрит на папу испуганно, трогая за рукав упавшего брата: — Я хотел поиграть, чтобы было весело! Сонхун, я не хотел, чтобы тебе было больно! Я так больше не буду! — Что ещё нужно сказать, милый? Волшебные слова… — Прости, пожалуйста! Сонхун шмыгает носом, вытирает себя рукавом, косится на братишку-альфу, кивает. Хёнджин гладит обоих по голове, целует в макушки, Чан подходит к семье, ласково поднимая маленького омегу на руки: — Всё хорошо, сынок? — Да. — Хорошо. Тогда мири́тесь и бегите играть. — Отец поощряющее нежно похлопывает Ни-Ки по спине, замечая, что другой малыш-альфа очень растерян и почти напуган. Чан ставит Сонхуна, тот дёргает Ни-Ки за рукав, а Ни-ки лезет извинительно обниматься. Чан же присаживается на корточки перед ещё одним ребёнком, которого обнимает Хёнджин. — Хисыни, малыш, что такое? Ты испугался? — Да! — Хёнджин гладит его по голове, поправляя капюшон: — Почему, милый? — Я испугался, что Сонхуни очень больно, а отец и вы будете сильно ругать Ни-Ки. Я не знал, что мне делать! — Всё хорошо, не переживай. Сонхуни в порядке, может быть, будет небольшой синяк на коленке, но он быстро пройдёт, это не страшно. Хёнджин, мы же не будем ругать Ни-ки? — Конечно, нет! Он же не хотел сделать больно и плохо, это вышло нечаянно. Гляди, Хисыни, они уже помирились. Ты у нас такой чуткий альфа… — А что мне делать? — Играть с братьями и заботиться друг о друге. Идите праздновать. Дети убегают, а Чан обнимает мужа со спины: — Почему не веселишься со всеми? Давай принесу горячего вина, твоего любимого — из ежевики… — Мне не нужно вина. — Тебе грустно? — Нет, милый, я любуюсь. Нашей семьёй, тобой и снегом… Так прекрасно, столько счастья… — Омега откидывает голову на плечо любимого, Чан спрашивает, глядя на одежду супруга: — До сих пор носишь эту дублёнку? — Конечно! Обожаю её, это же твой подарок, она такая красивая и удобная. Я… всё ношу, что ты даришь, ты всегда угадываешь. — Хёнджин смотрит на любимого с улыбкой, поглаживая его руки у себя на талии, альфа делает мысленную пометку, что надо бы заказать у мастера новую овчину, а сам ведёт носом по шее: — Я соскучился по твоей течке… — Голодный муж? Тебе не хватает?! Недавно же было… — Омега удивляется: редкий день или ночь у них обходится без откровенной ласки и искренней страсти, а уже в постоянно совместный цикл весь дом разбегается… — Просто хочется почувствовать весь твой аромат ещё сильнее… Всё время забываю название, что за четвёртый запах? Ты для меня пахнешь любовью… — Пачули. Мне жаль, но течка будет не скоро, любимый. — Омега поворачивается лицом к мужу, роется в кармане, доставая холщовый мешочек, протягивает альфе, смущённо глядя в глаза и улыбаясь. — Боюсь, не раньше, чем через год… Это — тебе. Чан принимает подарок, открывает мешочек и видит мандарин на веточке, у альфы округляются глаза: — Это…? — На юге есть такой обычай, наверное, ты не знаешь… Чан знает. Он читал про это: на юге омега дарит мандарин супругу, чтоб рассказать о беременности. Шепчет неверяще: — Я знаю эту традицию, любимый… Это — правда? — Правда. Ты сделал нам такой чудесный сюрприз, муж. Чан прикрывает лицо, мотает головой — не верит. Поднимает Хёнджина на руки, держа под бёдра. — Боги… Такое счастье… Луна… Вот это подарок!.. Расскажем, или пока не хочешь? Боишься? — Альфа памятует, как в первую беременность Хёнджин опасался первое время, что шаманка ошиблась, и официально они известили Намджуна, когда животик омеги был уже (ко всеобщей, впрочем, радости) очевиден. Тогда Хёнджин впервые увидел улыбку лидера. Не ожидал он и того, что, суровый со всеми, главный альфа клана будет так нежен и весел со своими внуками, которые и сейчас убежали отвлекать дедушку и дядю Феликса. Когда же они вернулись из леса в памятно-суматошный день родов, Намджун чуть ли не официальным приказом запретил Чану ругать мужа когда бы то ни было (хотя тот и в мыслях подобного не держал) и закатил праздник для всего клана на две недели. — Давай расскажем. Я с тобой ничего не боюсь.

** *** **

Сразу после счастливой новости о втором пополнении Намджун, как и в первую беременность Хёнджина, оставив сына наместником, уехал на запад. Через три месяца пришла весть о смерти главного альфы при невыясненных до конца обстоятельствах, понятно было одно — лидера убили. И в доме Банов, как и во всём клане, настало время тьмы. Чан выл на луну трое суток, он, верно, так бы и остался в лесу, если бы не необходимость вернуться к семье. Ему пришлось взять управление кланом полноценно, он с головой ушёл в дела общины, замкнулся в себе, отдалился от мужа, считая неправильным показывать тому свои «плохие» чувства, желание мести и невозможность в данный момент оставить клан разъедало изнутри. Со своим прекрасным омегой он виделся теперь только на бесконечных собраниях (которые всё чаще сводились к идеям захвата и напоминали военные советы) и в клане, ночами же уходил к себе в спальню, потому что совсем перестал спать. Хёнджин грустил по свёкру, волновался за супруга и тосковал по нему, но попытки омеги поговорить с мужем, поддержать его, разбивались о молчание или «дела клана». Хёнджин мудро решил просто быть рядом, помогать чем может согласно своим обязанностям в совете и, конечно же, заниматься детьми. Он стал часто звать деверей на ужины: те хоть и не говорили прямо, но явно отвлекались в играх с шебутными племянниками и поедая стряпню Хёнджина и Минги. Омега надеялся, что общение с семьёй поможет и супругу обрести внутренний покой. Конец июля Вернувшись из зала советов уже поздней ночью, альфа сначала хочет уже по обыкновению, дежурно поцеловать мужа, но решает не будить и отправляется сразу к себе… В комнате Чан задержаться не успевает, потому как слышит ужасный грохот с первого этажа и глухое — Ой!.. Ааайщ. Альфа летит на звук, слышит ещё чьи-то шаги, пугается не на шутку. Хёни. Малыш… Нет. Пожалуйста. Только не самое страшное… Вбегая на кухню одновременно с Ёсаном, Чан с распорядителем застают момент, который альфа почему-то хочет запомнить навсегда: погреб открыт, шкафчики открыты, повсюду валяется разбитая посуда, рассыпавшиеся сушёные фрукты, Хёнджин с заплаканными глазами сидит за столом и… спокойно ест. Ест. Перед ним на столе стоит замороженная брусника, банка сметаны и ящик вяленой рыбы. Всё это он берёт в случайной комбинации и с аппетитом уминает за обе щёки. — Хёнджин… Что случилось? Ты не поранился? Вы с малышом в порядке? Я думал, в дом проникли враги! — Чан испуган и растерян, а омега поднимает на него глаза и отвечает невозмутимо: — Из врагов здесь только верхняя полка с компотом из персиков, до которого я не могу дотянуться. Ужасно не продумано. Чан слушает это в недоумении и взрывается криком: — ЧТО? НОЧНЫЕ ДЕМОНЫ, ТЫ СЕРЬЁЗНО? Я ПОДУМАЛ, НА КОГО-ТО НАПАЛИ! ГДЕ НАШИ ДЕТИ? — НЕ КРИЧИ НА МЕНЯ! Я ВСЕГО ЛИШЬ ХОТЕЛ ПОЕСТЬ!!! — Хёнджин сдерживает слёзы, не выдаёт собственной горечи от отстранённости супруга, но, не выдерживая, бросает упрёк, — Наши дети спят в своей комнате, как им и положено! Под присмотром Сону! Ты бы знал это, если бы появлялся дома! — Господин Хёнджин, почему же вы не позвали меня или кого-то из слуг? Я быстренько, сейчас всё будет в порядке. Нельзя, чтобы вы поранились… — Ёсан шепчет, начиная собирать осколки, чтоб побыстрее ретироваться от ссоры, Хёнджин хочет помочь, но живот уже мешает, а знахарь усаживает обратно. — Я не хотел никого беспокоить… Все и так ужасно устают. Ой… — хватается за живот, — Я не хотел никого разбудить и напугать… Простите… Чани, не ругайся, пожалуйста… Я просто очень хотел съесть солёную грушу. — Чего ты хотел??? — Солёную грушу. С горчицей. Я искал, но у нас нет груш, оказывается. Я посажу. А потом я увидел рыбу, вспомнил про бруснику, и мне захотелось компот. Но я не дотянулся. Ёсани, как же вы работаете здесь, Минги не настолько высокий… И как я раньше не подумал… — Хёнджин глядит недоумённо, и чуть в обиде на компот. Потому что ещё хочется. Чан же с подозрением смотрит на странный набор продуктов: — Это… это не опасно есть в таком сочетании? Ёсан, ему такое можно? — Ахахахах… Конечно, можно, раз щеночек просит. В беременность такое нормально. — В прошлый раз подобного не было. Это точно безвредно? — Вы, господин Чан, от радости просто не замечали… — Ёсан улыбается альфе, берёт маленькую лесенку, что стоит у стены на виду, и собирается лезть за компотом. Хёнджин, наблюдая это, прикрывает лицо ладонями: — Ой… я так поглупел… Чан велит Ёсану идти спать, говоря, что сам поможет мужу. Хёнджин наблюдает за вроде бы изменившимся в настроении и ощущении супругом, альфа же забирается на лесенку: — Какой ты хочешь? Из персиков? Тут есть банка клубничного, ты же его любишь, да? — Персики хочу. Чан спускается, открывает банку, хочет положить в миску, но к своему стыду понимает, что не помнит, где на его собственной кухне приборы и посуда. Хёнджин, замечая это, встаёт, альфа придерживает, видя, что даже такие простые действия для омеги, оказывается, не легки. Хёни хочет открыть шкафчик, Чан опережает, достаёт миску, омега берёт из ящичка поварёшку, хочет вынуть из банки фрукты, альфа перехватывает его руку, поглаживая, смотрит в банку: — Хёни… Прости меня. Я веду себя ужасно. Я не должен был кричать. — Омега ласково держит руку мужа: — Тебе тяжело сейчас, я понимаю. Много всего навалилось. Я не хотел тебя упрекать. — Хёнджин молчит какое-то время, и наконец произносит что наболело, пытаясь сдержать слёзы. — Твой отец… Он был бы недоволен и ругал бы меня: я плохо забочусь о его старшем сыне… Ты похудел, не ешь, не спишь, не разговариваешь, злишься, я же всё чувствую и… у меня сердце разрывается, потому что я совсем не могу тебя утешить… Ты уходишь всё время, даже обнять не даёшь, даже просто ночевать со мной не приходишь… — Омега трёт глаза, он не должен показывать, что ему тяжело, его мужу гораздо хуже, он должен быть сильным. Альфа смотрит на любимого с болью: кажется, со дня того самого известия, кто-то в доме впервые упомянул Намджуна, метка Хёнджина начинает гореть пуще прежнего, он глядит на супруга сочувственно, — Чани… быть может, тебе будет полегче, если ты. немного чаще будешь с семьёй?.. Хисыни уже три недели хочет показать тебе свои рисунки и идеи, Ни-ки говорит, что не может сражаться своим новым деревянным мечом со мной и кем-то другим, потому что ждёт тебя, ведь ему нужен достойный боец-соперник, это он сам сказал, Чани… Сонхуни выучил потрясающий трюк и уже сам катается на пони. Они очень скучают, мы скучаем по тебе… Ты нужен нам… Ой… — Что? Что такое? Ты в порядке, почему ты держишься за живот? Болит? Тебе плохо? — Альфа встревожено смотрит, готовый звать всех лекарей мира, усаживает мужа, ставя перед ним миску с компотом. Хёнджин же лишь мотает головой, улыбаясь: — Всё хорошо, это более чем нормально. Он просто толкается. Очень активный, как его отец. Он тоже по тебе скучает. Вот, смотри. — Омега немного приподнимает рубашку, где видно чуть заметный бугорок на животе. Чан глядит заворожённо, протягивая нерешительно руку, ему кажется, он своей чёрной горечью осквернит то чудо, что в утробе мужа: — Можно? — Нужно. — Хёнджин цепляет персик, жуёт, жмурится от удовольствия, гладит живот чановой ладонью, это так приятно, даёт ему почувствовать движения малыша внутри, и альфа меняется в лице: он чуть не упустил самое главное в своей жизни, омега мысли не слышит, но будто чувствует, шепчет, беря руки любимого в свои. — Всё наладится, муж, ты со всем справишься, мой альфа. — Я так слаб сейчас, Хёни… я… с того дня… я не могу говорить вообще. Я могу только работать. Вы не должны видеть меня таким. — Пойдём. Омега ведёт супруга в другое крыло дома, открывает дверь в огромную детскую, и Чан смотрит, как спят его любимые дети, он гладит их по голове, поправляет одеяла, нежно, чтоб не разбудить, целует каждого в макушку. Сону, чуя присутствие кого-то ещё, поднимает голову, но чета даёт зна̒ком понять, что всё в порядке. Хёнджин стоит чуть позади альфы, держит за руку, кладёт свою голову на плечо мужа, приобнимает его, чуть неловко упираясь животом в спину, шепчет: — Чан, мы лишь опора для них. Мы не будем жить в том мире, который хотим построить. Мы только сеем семена и подготавливаем почву, чтобы они выросли сильными и здоровыми. Мы делаем это для них. Если нас не будет рядом, им не на кого будет опираться. Они — твоя сила. Ты для нас всегда самый сильный отец, самый прекрасный муж, самый любимый альфа, самый лучший лидер. Мы хотим видеть тебя. Любым. — Я не заслужил… — Мы друг друга выбрали, помнишь? Значит, заслужил. — Моя Луна… — Чан, оборачивается, утыкаясь лбом в плечо своего омеги. Хёнджин понимает, его альфе трудно говорить, он больше привык действовать. Супруги выходят из детской, Чан целует мужа. Не дежурно. Он не может говорить такое словами, но поцелуем словно просит своего Хёни и дальше быть рядом, просит его тепла, так, оказывается, нужного Чану. Хёнджин щедр на нежность, радуется, что его альфа наконец-то снова идёт на контакт, боится нарушить хрупкость момента, потому оставляет выбор за мужем: — Уже поздно, нужно спать. Пойдёшь к себе? — Хочу к нам в комнату, с тобой. Ты не против? — Чан боится, что омега обижен, он вёл себя так равнодушно долгое время… — Можно? — Нужно… — Хёнджин улыбается, ласково берёт лицо мужа в свои ладони, нежно целует. Впервые за несколько месяцев Чан спит — без кошмаров, не пробуждаясь каждые полчаса, спит, укутанный ароматом и нежностью своего любимого омеги, обнимая своё счастье. Чан просыпается, обнаруживая себя у груди омеги и первое, что он видит — любопытную шевелящуюся выпуклость под своей ладонью на мужнином животе. Чану в нос лезет аромат Хёнджина, возбуждая желание скорее нежности, чем необузданной страсти. Ему хочется и вместе с тем отчего-то стыдно, словно он не имеет права на какую-то радость, пока горюет по отцу, пока убийца не найден… Чувствует на себе нежные горячие хёнджиновы пальцы, чувствует его улыбку, слышит аромат — полный, но не настойчивый: его чуткий супруг понимает смятение альфы, оставляет за ним решение продолжать или остановиться. Он начинает Хёнджина ласкать. Целует невесомо, гладит так, словно любуется не только глазами, а руками тоже. Ему так спокойно со своим омегой. И… стыдно. Альфа целует в бок, говорит еле слышно: — На собрание опоздаем. Надо собираться. — Угу. Хорошо, муж. — Хёнджин притягивает супруга, говоря глазами «я понимаю», голосом же произносит, — я люблю тебя. Чан уходит быстро, ссылаясь на то, что обещал зайти к кому-то из клана. Хёнджин поникает: не получилось, не помог. Альфа идёт на окраину, надеясь обернуться и хотя бы поохотиться, чтоб выпустить пар, но планы его нарушаются голосом за спиной: — Что ты выберешь, Чан: жизнь или смерть? — Альфа поворачивается к шаманке лицом: — Глупый вопрос, Дами. — И всё же. Жизнь или смерть? — Конечно, жизнь! — Твои действия говорят обратное. Любовь — это жизнь: рост и забота. Месть — пустота и боль. Дами спокойна, а Чан отвечает усмешкой: — Как бы мне не хотелось, я никому не мщу. Пока что. Я забочусь о клане. — Ты собираешь советы общины, планируя вторжение на чужую территорию. Это мало похоже на заботу. Ты преследуешь личную жажду мести. Шаманка перечисляет наблюдения, но каждое слово врезается в сердце с запертой болью. И Чан, наконец, не выдерживает, выкрикивая то, что ядовитым шипом ранит душу: — Я НЕ МОГУ СПОКОЙНО ЖИТЬ, ЗНАЯ ЧТО УБИЙЦА ОТЦА ХОДИТ СО МНОЙ И МОЕЙ СЕМЬЁЙ ПО ОДНОЙ ЗЕМЛЕ!!! Я ВООБЩЕ ЖИТЬ НЕ МОГУ, ПОКА НЕ НАЙДУ ЕГО! ЛЮБЫМ СПОСОБОМ!!! И КЛАН СО МНОЙ СОГЛАСЕН! — И ты готов убить ради этого чужих детей, тех людей, кто вообще не имеет отношения ко всему этому? И подписать на это собственный клан, даже не вступив полноправно в должность? А если ты никогда не найдёшь его? Так может случиться. Что тогда? — Ты же шаманка. Просто скажи имя, покажи пальцем. Я ОБЯЗАН ЕГО УНИЧТОЖИТЬ! — Ты обязан защищать семью и клан. — Я и защищаю их!!! Ты можешь просто сказать, кто он и где. — Ты прав. Могу. Но сначала я скажу тебе, что будет, если ты слепо погонишься за местью. Если ты будешь его искать, ты не вернёшься, Чан. Ты будешь гнаться год за годом, дальше и дальше, променяв своё лидерство и любовь на пустоту. Она уже тебя поглощает. Ты не вернёшь этим отца, но потеряешь всю свою семью. Ты никогда не увидишь своих детей. Скажи, готов ты заплатить такую цену за то, что ты, возможно, и не найдёшь? — Почему?!.. За что?!.. — Смерть это не «почему» и не «за что». Смерть — это договор. Это — только «когда». Тот человек выполнил начертанное для него и Намджуна. Поэтому судьба будет его оберегать, потому что сердцем твой отец согласился с выбором богов давно: он оставил тебя наместником и ушёл. Он не остался старейшиной или старцем в клане — две головы на одной шее не уместить. Либо старая, либо новая. Он хорошо это знал и благословил тебя своим уходом, открыв дорогу новому. Ты уже не поможешь своему отцу, но ты нужен мужу, детям, клану. Ты должен был получить эту власть, и Луна тебе её вручила в урочный час. Тот человек выполнил необходимое, чтобы ты получил необходимое. Я не должна вмешиваться. Но твоя скорбь перестала быть переживанием утраты. Ты поставил целью возмездие, решая чью-то жизнь, ставя на кон другие. Тот ли это мир, который ты хотел? — Но как же… Я не… Это не то… — альфа растерянно мотает головой и почти выкрикивает в обиде на несправедливость: — Это не может остаться безнаказанным, Дами! Не может… Так нельзя… — Отпусти. Найди в себе силы, не можешь в себе, найди их в семье. Живи! Время скорби прошло. Оставь возмездие богам, это их работа. А ты — делай свою. Чан, услышь то, что я скажу. Твоя месть ничего не изменит в мире. Твоя любовь изменит всё. Неужели ты забыл, как любишь своего мужа, неужели забыл своё слово? Неужели ты хочешь, чтоб он забыл? Хёнджин силён, но и его терпение и силы не бесконечны. Его беременность тяжелее, чем первая, ему труднее, чем ты думаешь. Но он стал бояться беспокоить тебя. Ты за минуту до того, чтобы он стал бояться тебя. Твои решения в клане его… всех пугают. Это ли ты ему обещал? И в этот момент на Чана сваливается картинка прошлой ночи: его муж среди разбитой посуды, его муж говорит о детях, его муж ласкает его. Хёнджин не мог достать банку. Он ведь мог упасть, пораниться… Чана накрывает осознание лавиной давящего стыда: он настолько углубился в бездну своего горя, в попытки убежать от боли, что перестал замечать всё вокруг. Он не просто игнорировал любые проявления радости, а вообще моменты жизни собственного дома, своего любимого мужа, которому, наверное, непросто справляться с элементарными бытовыми делами в таком положении. В первую беременность Чан почти не отходил от него или оставлял людей, а в эту?.. Он, что же опустился так низко, что даже не помнит, а давал ли он особое распоряжение служащим помогать супругу, он сам пропадает в клане, а Хёни… его Хёни некому достать дурацкий компот. Распоряжение… Вот как он стал думать. Альфе становится стыдно за эту мысль, он, что же, мужем омегу признал, чтоб поручить его прислуге?.. Он что, стал воспринимать своё огромное счастье, неведомое никому в этом мире чудо, дарованное Луной, как должное? Хёнджин повсюду рядом — воспитывает их детей, вынашивает четвёртого щенка во вторую беременность, готовит вкусное дома, следит за оранжереями, даёт уроки детишкам, если те прибегают, ни разу не пропустил очень частые теперь советы клана, выполняет все свои обязательства и всю работу без жалоб, не пользуясь привилегиями. А он, хорош альфа, хорош муж — обещал беречь и заботиться и… чуть не потерял своего любимого, своё прекрасное чудо, потому что тот просто не мог достать банку припасов. Луна… он даже не помнит, когда последний раз проводил день с детьми. Он стал как те южные альфы… Дами смотрит на него внимательно: — Твой омега любит мочёные яблоки и по-прежнему очень хочет солёную грушу. Ты можешь выбрать — пойти за соленьями к отшельнику в избушке под тем холмом или услышать имя.

***

— Господин Хёнджин, что приготовить на ужин? Или вы хотите присоединиться к готовке Минги? — Я что-то не очень хорошо себя чувствую, голова немного кружится, а ещё на собрание и в оранжереи, боюсь, готовить мне будет сложновато… — Быть может, вы останетесь дома? — Нет-нет, это нельзя. Это мои обязанности! Со мной ничего серьёзного. Дети просили картошку, Хисын очень хотел рыбу. Это на обед. На ужин… Знаешь… Приготовьте жаркое из говядины по восточному рецепту, Чани его очень любит, — омега сначала улыбается, но следом сразу же грустнеет: — Но… он, наверное, снова не захочет ужинать… Всё равно приготовьте. — Хорошо. А вам? — Ой… — Хёнджин краснеет, — я не знаю пока. Прости. Я поем, что все. Если захочется другого, я скажу. Спасибо, Ёсани. — Что-то ещё? — Приведи, пожалуйста, детей в оранжереи после обеда. Не думаю, что совет будет дольше… наверное, снова будем обсуждать эти ужасные вещи. Погуляем с ними в садах. Спасибо тебе. — У Хёнджина просятся слёзы, Ёсани обнимает: — Ну-ну… Всё будет хорошо. — Я так волнуюсь за него… — прикладывает ладони к щекам, — нет-нет… На собрании нужно быть красивым и спокойным для Чани. Посидишь со мной немного вечером? Или к Минги пойдешь? Распорядитель смущается: — Господин… Как вы? — Я заметил, что вы с Минги… помогаете друг другу в цикл и… не только. В последнее время вы особенно часто вместе, — Хёнджин смотрит с улыбкой, — он ухаживает за тобой, да? Нравится тебе? — Ёсан немного краснеет, а господин спохватывается. — Извини, это деликатная тема, только между вами, мне не следует… Наверное, я просто давно не сплетничал о таких милых вещах, — Хёнджин грустнеет. — Господин, я приду, конечно же! — Только, если тебя Минги не позвал. Он хороший альфа, не упускай возможность побыть с ним, если тебе интересно и нравится. Я найду, чем себя занять: порисую или почитаю. — Господин Хёнджин, я же вам служу. Как я могу уйти, если вам нужно моё присутствие… — Это лишь мой каприз. Ничего ужасного со мной же не происходит, я здоров. То, что ты служишь — не означает, что ты должен позабыть о своей жизни.

***

Впервые на памяти Хёнджина Чан опаздывает на совет. А этот как раз — в полном составе. Является наместник в неясном настроении, здороваясь и извиняясь на ходу, с двумя бочонками, где что-то плещется. Хёнджин даже не исключает мысли, что там головы врагов, учитывая состояние супруга последние месяцы. Чан кивком приказывает поставить ещё одну скамью рядом с… мужем, водружая туда ношу. Тихо говорит что-то прислуге, тот кивает, убегая. — Чани, что это? — Это — тебе. — М-мне? — Да, моя Луна, — альфа нерешительно касается руки Хёнджина, тот сияет от нежного, ставшего таким редким, жеста. — Я ещё раз прошу у всех прощения за задержку. Давайте начнём. Нужно обсудить урожай, запасы, охоту, необходимый бартер с югом и востоком, чтобы быть готовыми к зиме и наладить нужные связи. К нам едут южане для переговоров, это важный политический визит. Члены совета переглядываются: впервые за эти месяцы Чан начинает с действительно важных для клана вещей. Впервые за это время молодой главный альфа не гневится от каждого шороха. Не успевает Бан закончить вступление, как прибегает служащий, ставит перед Хёнджином две небольшие миски, кладёт в них поочерёдно из бочонков в одну мочёные яблоки, а во вторую солёную грушу, ставит рядом баночку горчицы, приборы, кланяется и убегает. Хёнджин смотрит поочерёдно на лакомство и на мужа, растерянно сглатывая. Не притрагивается к еде, хотя оооочень хочется, терепеливо сидит, теребя рукава. Тем временем кто-то начинает говорить: — Чан-щи, в прошлый раз ты просил подготовить оружие и отчёт… — Это… больше не требуется, — альфа стискивает зубы, перекатывая желваки, сглатывает, словно ком в горле застрял, — я знаю всё о наличии на складах, надеюсь… Надеюсь, вы не начали изготавливать новую партию. В прошлый раз я… погорячился и был недальновиден. Простите за излишнее беспокойство, мастер Чонхо. Кузнецам лучше заняться тем, что понадобится для… жизни клана. Нужно посмотреть, всё ли пригодно для работы с землёй и охоты. Всем членам совета нужно отчитаться по ввереным им вопросам клана до конца недели. Хёнджин, нужно ли что-то для теплиц? Укрепления, конструкции? Омега смотрит удивлённо: — Эээ… Да. Да, нужно. — Хёнджин деликатно не напоминает, что просил об этом несколько раз ещё в начале лета, но Чан сказал, что у клана другие приоритеты. Специально сейчас обращается не как к мужу, а к исполняющему обязанности лидера, — Чан-щи, нам нужно укрепить основания первых теплиц, а также построить три новых больших: одну для знахарских оранжерей и две утеплённых для свежих овощей и фруктов. У меня есть необходимые схемы, если… Если начать без проволочек и успеть за месяц, то зимой у нас уже будет первый урожай тех овощей, что обычно собираются летом. — Мастер Чонхо, это возможно? — Боюсь, учитывая другие задачи, нет. Мы можем изготовить укрепления для старых и каркасы для двух новых теплиц среднего размера. Это будет реально сделать до конца месяца. — Если это возможно, то нам это нужно! Тогда это будет аптекарская и одна новая. Если мы вырастим зимние сорта, мы не просто станем независимы от востока и юга в провианте, мы сможем в перспективе переманить запад и восток как покупателей, у них такого нет. Это ведь будет хорошо для клана, верно? Чан взвешивает сказанное. — Мастер Чонхо, изготовьте одну большую и одну среднюю конструкцию. Большая для знахарских оранжерей. Хёни! Почему ты не ешь?! Не хочется? Омега шепчет, чуть наклоняясь к мужу: — Хочется, но… Тут ведь все, нехорошо, Чани… — сам же краснеет, потому что перед ним очень соблазнительная сочная, а главное — солёная груша. Бэкхён замечает это: — Мастер Хёнджин, не переживай. Не смущайся, если хочется, значит, щенку требуется. В твоём положении вредно отказывать себе в еде. Омега глядит на мужа, на главного знахаря, те поощрительно кивают, когда Хёнджин бубнит под нос «простите» и с аппетитом съедает сразу половину фрукта, смачно облизывая ложку горчицы. Чан смотрит на это с опаской, а омега мычит от удовольствия, но всё же не выдерживает: — Нет, это некрасиво. И вообще, у нас совет. Он разрезает яблоки, с явным наслаждением съедая попутно пару кусочков, оглядывая совет, понимает, что нет мисок на всех, омега встаёт, отвечая на взгляд мужа: — Я хочу поделиться со всеми, это очень вкусно! — Подходит к главному знахарю, протягивая миску: — Мастер Бэкхён, угощайтесь! — Тот смотрит с удивлением и ещё чем-то неясным для омеги. С интересом наклоняет голову: — Хм… Тогда давай своей рукой, Хёнджин-щи. — А вы… Вы не побрезгуете? — Ты убил кого-то сегодня? — Что вы, мастер, я никого никогда не убивал. Я же беременный, мне и букашек жалко сейчас, но я не был сегодня в оранжереях. У меня чистые руки. Бэкхён берёт протянутую четвертинку, благодарит с улыбкой. — Тогда не о чем беспокоиться. Раздавай. Бэкхён берет протянутую четвертинку, благодарит с улыбкой. Хёнджин обходит всех, не обращая внимания на удивлённые взгляды (он уверен: это — оттого что на собрании никто не трапезничает), в последнюю очередь подходит к супругу, предлагает: — Это тебе, Чани, последний кусочек. Самый большой и вкусный. — Чан смотрит на своего омегу заворожённо, Хёнджин же немного теряется, — не нравится, да? Не возьмёшь? — Возьму. Спасибо, моя Луна. — Чан съедает, — мм, действительно самый вкусный. — Неожиданно Хёнджин начинает смеяться, держась за живот, смущается, прикрывая лицо ладонями. — Хёни, что такое? Плохо, ты плачешь? Надо пересмотреть твои обязанности, слишком много всего. — Нет, нет, я смеюсь. Ой, ха-хахаххаха, Пожалуйста, простите… Он… Малыш меня щекочет, вот я и… он очень радуется чему-то, наверное. — Что ж… Наш новый лидер пустил крепкие корни. Благодарим за трапезу, главный омега. Хёнджин не придаёт значения словам знахаря. — Простите, пожалуйста, я всех отвлёк. Давайте продолжим. Чани, спасибо, так вкусно!.. Оставшаяся часть совета проходит вполне по плану, но Хёнджин снова рассеянно не замечает почтительных поклонов ему и Чану даже от старейшин, которые до сего дня так себя не вели. Он гуляет в оранжереях с детьми, попутно осматривая растения и давая распоряжения помощникам. Вечер его такой же, как обычно — дети, ужин, планы на завтра. Ёсана главный теперь омега отпускает сразу после того, как тот помогает ему с водными процедурами для него и детей. Мужа Хёнджин не надеется увидеть раньше, чем утром: когда альфа завершил совет, сразу ушёл в клан, предварительно сказав отнести бочонки с яблоками и грушами домой. Но Хёнджин рад: сегодняшнее собрание и вчерашний их разговор, забота и ласка будят в нём надежду, что супругу, возможно, немного легче? Он хочет почитать, но понимает, что слишком устал и потому ложится спать. Омега не успевает и задремать, как слышит тихий стук в дверь. Удивляется. Странно. Служащие обычно сразу просят войти, обращаясь «господин», дети уже спят… Он только намеревается встать, как чувствует тёплые объятия сильных рук. Хёнджину не нужно зажигать свечи и лампы, он сам сияет, словно солнце, от счастья: — Чани!.. Муж! Ты пришёл! — Я разбудил? Прости. Я надеялся успеть к главному омеге, пока он не заснул… — Я не спал. А кто главный омега сейчас? Я не знаю. Чан заливается смехом, поправляет прядку на лице сидящего в удивлении супруга. — Как это кто? Ты, конечно. — Как это — я? — Ты что, не понял, что сделал? Я думал, ты знаешь. Хёнджин пугается, начинает заикаться и теребить одеяло, совсем как в их первые дни: — Ч-что я с-сделал, Чани? — Ты раздал всем яблоки… — Э-эт-то… Плохо? Не надо было? Ты сердишься? — Я думал, тебе это известно… У нас есть такой обычай. Наместник или наследник, или же кто-то из его семьи угощают яблоками тех, кого желает оставить в совете. Он должен делать это непременно своей рукой, обязательно чистой, не запятнанной охотой или землёй, показывая свои намерения. Поэтому мастер Бэкхён спрашивал тебя — не убивал ли ты кого-то сегодня. Обязательно надо съесть того же яблока, которым угостил — так раньше показывали, что там нет яда. И если те, кого угощают, принимают и вкушают пищу из рук этого человека, это означает, что они доверяют ему власть и согласны признать лидером. — Чани, прости, я не понимаю… Наверное, наш сын будет очень-очень умный: я так поглупел… Что это значит? — Ты сделал меня лидером, милый. Ты, как муж наместника и член совета, раздал яблоки, что я тебе принёс, всем, своей рукой. И они все съели. — Это ведь… Хорошо? Да? — Хёнджин беспокоится, что сделал что-то не так, что-то, что не входило в планы Чана. — Ну, у нас прибавится забот, но… Я теперь лидер, а ты главный омега, Хёнджин-щи. — Чани! Мой любимый, мой альфа, я так горжусь тобой! — Хёнджин кидается с объятиями. Целует и вдруг спохватывается, — Погоди. Лидер или нет, но ты мой муж. Ты ел? Чан мнётся: — Утром поем, я не голоден. — Но урчащий звук из района живота альфы говорит обратное. — Обманщик ты, а не лидер. Пойдём немедленно. — Омега встаёт, тянет за собой мужа. — Нельзя так. — Хёни, не нужно никого будить, и вообще… Я подожду до утра. — Нет! Ты, что. Я сам тебя покормлю! Омега ведёт мужа на кухню, усаживает, хотя альфа пытается помочь, на что Хёнджин лишь с улыбкой отвечает: — Так ты точно только к утру поешь. Смотри, что тут есть. — Омега зажигает печь, ставит туда жаровню: он настоял, чтобы Чану обязательно оставили его любимое блюдо. Альфе кажется, что муж будто колдует, хотя просто разогревает еду и ставит перед ним: — Вот. Жаркое из говядины. Она протомилась и стала ещё вкуснее. — Хёни… — Ты не хочешь? Хочешь, приготовлю что-то другое? — Садись, отдохни. Я… если честно, я очень голодный, спасибо, милый. Моё самое любимое блюдо… Хёнджин хочет достать себе грушу из бочонка, но муж, подскакивая, опережает: — Понравилось? Давай положу. — Очень! — Омега радостно наблюдает, как Чан ставит перед ним миску с желанным кушаньем. Сразу же надкусывает с удовольствием, протягивает половинку, — будешь? — Нет, я… — альфа немного тушуется, — я мясо поем, оно вкусное! — И решает сказать, как есть: — Я не понимаю вкус этих солёных штук, прости. Я свежие фрукты люблю… — Чан смотрит нежно на супруга, — хурму и мандарины, например… Хёнджин, кажется, становится новым источником света на кухне. — Я тебе выращу ещё! Подарю много-много! Засажу ими всё-всё-всё!!! Чани… Если ты теперь лидер, это ведь нужно как-то отметить? Я… Я понимаю, милый, что праздник не ко времени, но, быть может, раздать угощение в поселениях клана? Мы бы с Феликсом, Минги и Ёсани наготовили вкусного. Чан в мгновение ока мрачнеет и пожимает плечами. После утреннего разговора с Дами и собрания, он весь день отгонял мысли о Намджуне и в заботах насыщенного дня это почти удалось. — Ни к чему это. — Это… такое хорошее событие! Люди порадуются этому. Порадуются тебе. Сделаем такое в твою честь и… в память о твоём отце? Могу я спросить у мастера Бэкхёна, возможно ли это? Чан лишь молча кивает, снова дёргая плечами и попутно доедая жаркое. Омега же теряется: муж снова замкнулся в себе, да ещё так резко и холодно. Метка полыхает болью хуже, чем в первую брачную ночь. Хёнджин неуверенно шепчет, промаргивая слёзы: — Прости… Чани… — хочет спросить, хотя бы выслушать, он совсем уже не знает, как общаться с его альфой. Супруг же не даёт закончить предложение: — Пойдём к детям и спать. Чана раздирает. Он мечется меж предсказанием Дами, желанием сделать по-своему, переиграть судьбу и богов, угнаться за двумя зайцами, быть с мужем, к теплу которого тянет, и стыдом за это простое желание: радоваться жизни со своей семьёй. Уже выходя из детской, Чан берёт за руку собирающегося идти в свою комнату мужа. Прижимается лбом к спине, гладит по голове, обнимает, кладя руки на живот мужа. — Хочу с тобой. Не против? — Меня пугает, что ты стал это спрашивать, Чан. Мы мужья. Ты мой альфа, мой любимый. И я каждый день жду, что ты придёшь. — Хёни… Омега, вздыхая, поворачивается лицом к супругу, обнимает, насколько позволяет его теперешний объём, шепча ласково и грустно: — Мы справимся вместе. Ты справишься со всем. Утро встречает Хёнджина лаской и желанием супруга, и омега отвечает сонно, но охотно распуская аромат, со всей нежностью захватывая в жаркие объятия, шепчет: — Чани… Так хорошо… Чан, улыбаясь, целует, зарывается одной рукой в волосы любимого, а другой опирается на локоть, сдвигая подушки, как вдруг меняется в лице: — Что это? — альфа достаёт из-под подушки и сжимает в кулаке маленький холщовый мешочек, и буквально за секунду от страстного настроя не остаётся и следа. Хёнджин же, удивлённо моргая, просыпается окончательно от… испуга. — Что это такое? Травы для зелья, обряда? Омега цепенеет, метка пылает, он отстраняется от супруга, пытается ответить: — Чан, это… — Но альфа в гневе даже не даёт договорить: — Ты сговорился с Дами? Вы специально это подстроили, да?! Кто ещё? Что вы задумали? Я знал, что без заговоров не обойдется, но чтоб ТЫ… Хёнджин встаёт, отталкивая альфу, накидывает домашнее кимоно. Метка болит и кружится голова, подкатывает тошнота (хотя не должно её быть в этот период), а у самого внутри всё раздирает от несправедливых обвинений мужа. От любимого альфы такое слышать особенно больно. И омега не выдерживает: — Единственный, кто здесь устраивает заговоры, это — ты, Чан. Ты несколько месяцев планируешь вторжение на чужую территорию без оснований, только из личного мотива. Я устал пытаться понимать это. Я не желаю с тобой говорить в таком тоне, не желаю тебя сейчас видеть. Омега направляется к двери, чтобы идти к себе, как цепенеет, от… альфа-рыка мужа. По затылку бежит озноб, Хёнджина трясёт от страха, а метка и язык будто горят, когда он слышит чеканное сквозь зубы: — Я. Сказал. Отвечай!!! Омега поворачивается через силу, потому что всё тело сковывает леденящим ужасом и бьёт дрожью, он не верит в то, что это Чан с ним так говорит. Хёнджин взирает на него разочарованно, с болью и гневом, отчего у Чана всё словно кислотой изнутри разъедает. Альфа не может справиться с поднявшейся яростью и подозрениями, не понимает, что делать, потому что метка на его собственной шее ощущается, как открытая рана, обсыпанная солью и перцем. Чан пытается подойти, но муж отходит на несколько шагов назад, прижимаясь спиной к двери, он одной рукой держится за живот, а другую выставляет в защитном жесте: — Не подходи. Не прикасайся ко мне. Я не знаю, кто ты такой, но ты — не мой муж. Мой муж хотел мир, в котором обвинение доказывают, а не кидают беспочвенные подозрения непонятно в чём, мой муж делился со мной, мой муж хотел меня слушать и никогда не принуждал, особенно — так. Я боюсь того, кто передо мной. Знаешь, ты можешь делать со мной что угодно, лидер, хоть пытай, хоть убей, но… Луной клянусь, если ты ещё хоть раз заговоришь со мной или, упаси тебя ду́хи, с нашими детьми вот этим голосом, ты не увидишь ни меня, ни их. Я лучше буду воспитывать их в глухом лесу на краю мира, чем позволю им расти в страхе перед отцом. Я за них кому угодно глотку порву. Даже тебе. Я из могилы к тебе приду, если наши дети хоть на мгновение тебя испугаются, понятно?! — Хёнджин, яростно глядя на замершего альфу, всё так же, стоя спиной к двери, нащупывает ручку и, выходя из комнаты, бросает ядовито: — И раз уж у тебя список подозреваемых в заговоре, сделай то, о чём ты не догадался перед нашей свадьбой, спроси их или ещё кого-то, — презрительный взгляд на кулак мужа с мешочком, — что это такое, если даже открыть сам не можешь. Омега уходит, а Чан остаётся парализованно стоять. Что с ним происходит, он, что — ни эмоциям, ни голосу своему не хозяин уже? Альфа кидается вслед за мужем, но видит закрывшуюся перед собой дверь хёнджиновой комнаты. — Хёни… я… прости… я… В злобе от неясных чувств Чан бьёт кулаком в стену, а Хёнджин не слышит, потому что в гневе и обиде сметает туалетный столик со своими омежьими флакончиками…