Песочница

Ослепительное солнце Сирии немилосердно палило Эр-Ракку, превращая и без того пыльный город в раскаленную печь. Внутри здания, которое они облюбовали для временного пристанища, пробивались лучи света сквозь дыры в крыше и разбитые оконные проемы. Слава, ссутулившись, сидел на сломанном пластиковом стуле, некогда белого цвета, но теперь покрытого слоем пыли и пятнами неизвестного происхождения. В руке крутилась кружка с мутным чаем. Рядом, на старом диване с торчащими пружинами, кое-как натянутом на искореженный каркас, раскинулся Шура. Напоминал ленивого кота, разморенного жарой, тело распласталось на диване, а одна рука свешивалась до пола. Олег, сосредоточившись, сидел на корточках, склонившись над старым радиоприемником, найденным в груде хлама, завалившей один из углов. Старый, потрепанный, с потрескавшимся корпусом и отваливающимися деталями. Волков пытался вдохнуть в него жизнь, пальцы, неуклюжие от долгого нахождения в перчатках, перебирали провода, перекручивали винтики, надеясь на чудо. На полу, спиной к стене, сидел Вадим, методично чистя нож. Делал он это с каким-то особым, почти медитативным усердием. Взгляд был прикован к лезвию, которое он то и дело проверял на остроту, осторожно проводя пальцем по краю. Улицы пустынны, лишь изредка попадались измученные, старающиеся не попадаться на глаза. Оказалось, та деревушка, в которую они с Вадимом изначально попали, была отделена от центра, где еще можно было встретить мертвых местных. Олег наконец сумел поймать какую-то волну на приемнике. Из динамика, шипя и потрескивая, донеслись обрывки арабской речи и помехи. — Может, попробуем связаться с кем-нибудь? — неуверенно предложил он, глядя на товарищей. — Бесполезно, — ответил Шура, не отрывая взгляда от потолка. — Это раньше Эр-Ракка был столицей. Не сказать, что шикарно, но вполне рабочее место. Не лезли в местные дела, просто наблюдали. Были свои точки, связи. Сидели тихо, отслеживали перемещения, собирали информацию, — он на мгновение замолчал, словно вспоминая что-то неприятное. — А потом с нихуя прилетело. — А уехать? — спросил Вадим, откладывая нож. — Не мог, — Шура покачал головой. — Свят тогда по заданию в Дамаске был, и у нас с ним свой канал связи. Если бы я свалил, он бы остался без этой связи. — И ты ждал его тут, — заключил Вадим. — Типа того. Потом начали возвращаться местные, кое-как все восстанавливать, я и подумал, может, получится зацепиться за что-то… — Шура посмотрел на Олега и Вадима, на губах промелькнула слабая улыбка. — Короче, предлагаю съебаться отсюда вчетвером, — и поднялся с дивана, эхом отдались шаги от голых стен. Вадим и Олег переглянулись. Странный Шура был человеком. Вроде наемник, должен знать, что доверять нельзя — неважно, они с Вадимом, вы не понимаете, это другое — но предлагать руку помощи спустя несколько часов — сколько они там знакомы? — уехать вместе в другой город. Может, в детстве роняли? А может, прилетело просто в голову в семнадцатом? — И куда на этот раз? — спросил Вадим, ехидно ухмыльнувшись. — Опять в какую-нибудь жопу мира? — В Дамаск валить надо, — возразил Шура, подняв указательный палец. — Там точно заказы найдем. — Почему не Аллепо? Заказы там покрупнее будут, да и ехать в два раза ближе. Как раз с ветерком поедем, да, Вад? — Волков изобразил подобие улыбки. В ответ словил услышанное «пошел нахуй». — Дело в условиях, — Шура прошелся по комнате, разглядывая потрескавшиеся стены. Взгляд на мгновение остановился на разбитом окне, за которым виднелся соседний дом. — Алеппо сейчас — настоящий котел. Там кого только нет: от разных преступных группировок и вольных стрелков до гуманитарных конвоев, которые с собой гранатометы возят. — А в Дамаске типа лучше? — Там обстановка проще. Проблем везде хватает, но там еще не так хуево. К тому же у нас там остались связи. — Невинно пролитая кровь, — на распев произнес Вадим, раскинув руки в стороны. Волков закатил глаза. Солнце, раскаленный блин, висело над горизонтом, испепеляя своим зноем пыльную дорогу, по которой мчался джип. Олег, сдвинув на затылок кепку, крепко вцепился в руль, глаза, прищуренные от яркого света, внимательно следили за дорогой. Вадим сидел рядом на переднем сиденье. Шура и Слава о чем-то тихо переговаривались, иногда посмеиваясь. — Знакомые места, — усмехнулся Вадим, когда проезжали Пальмиру. Длинные ряды высоких стройных и разрушенных колонн, увенчанных капителями, остались позади. Джип, казалось, дышал на ладан, подпрыгивая на каждой кочке и ухабе, но Олег с какой-то неистовой уверенностью продолжал вести. Маршрут, как и предполагал Волков, был далеко не самым безопасным. Конечно, дураки они, что ли, ехать по дороге, где полно блокпостов? Предпочли бы плестись по пустыне, заплутать, да еще и сдохнуть от жажды. Вот это правильно. Ведь жажда — это внутренняя жара, а зной — жара внешняя. Джип, взвизгнув шинами, замер посреди дороги. — Че такое? — встрепенулся Шура, нервно оглядываясь. — Гости. Будьте наготове. Люди, преградившие им дорогу, были одеты в камуфляжную форму, но на рукавах не было никаких опознавательных знаков. По поведению было понятно — не из местных, вполне могли оказаться и боевиками какой-нибудь очередной группировки. — Руки! — крикнул один из них, наставляя автомат. Волков медленно поднял руки, делая вид, что подчиняется приказам. Вадим выругался через зубы. — Дакика, — произнес самый высокий и широкоплечий, с бородой, обернулся к другому и вскинул пальцы вверх. Волков постарался сохранить невозмутимое выражение лица, хотя руки уже чесались. — Куда едете? — Дамаск, торговцы мы, ищем покупателей. Боевик усмехнулся, взгляд скользнул по джипу. — Торговцы, говоришь? У вас настоящий джихад-мобиль, хорош мне тут чушь нести. — Мы сельскохозяйственную технику продаем, — быстро пояснил Олег, надеясь, что выдумка покажется правдоподобной. Раз уж решил чушь нести… — Просто едем в поисках подходящих клиентов. — Сельскохозяйственную технику? — брови поползли вверх. — Из машины на выход! В багажнике лежали несколько запасных магазинов. Начнут обыск, сразу все станет ясно. Вадим аккуратно повернулся к Волкову. — У них там парень справа какой-то нервный. Глазами так и бегает. Отвлечешь его, а я разберусь с этими бандерлогами. Олег кивнул и вышел из машины. Стараясь казаться как можно более дружелюбным, посмотрел на парня и поправил кепку. — Вот, думаю, может, выпьем по чашке чая? У меня с собой как раз есть хороший, с травами, — изобразил гостеприимство, которого не испытывал ни на грамм. — Ты меня за маджнуна держишь? — Ну почему же? — мило произнес Волков. — Или предпочитаете решать вопросы грубой силой? Первая пуля с глухим хлопком попала прямо в лоб нервному парню, стоящему напротив Олега, откинув тело прямо в ноги Волкову. Вторая, выпущенная почти одновременно, сорвала камуфляж с плеча высокого араба. — Пиздец, — Олег нырнул на водительское кресло. Пыль взметнулась из-под колес джипа, когда Волков вдавил педаль газа до упора. Резкий рывок вдавил всех четверых в сиденья, и машина понеслась по ухабистой трассе. Адреналин, как раскаленная лава, заполнил вены. Становилось жарче. Началась беспорядочная стрельба. Пули со свистом пролетали над машиной, рикошетом отскакивая от металла. Вадим перезарядил пистолет. На лице расползлась леденящая душу усмешка. — Гони давай! — С радостью! — рявкнул Волков и переключил передачу. Сзади грохотали выстрелы. Шура и Святослав вели ответный огонь по преследователям. Олег, сжимая руль до белых костяшек, ловко маневрировал между колдобинами и выбоинами. В зеркале заднего вида мельтешили две черные точки, стремительно уменьшающиеся в размере. — Как там? — крикнул Волков. — Один горит, — ответил Шура с хрипотцой в голосе. — Похоже, в бак попали. — Второй пока цел, но отстает, — добавил Слава. — Еще не сдались. — Держись! Сейчас устроим сюрприз, — и резко свернул с трассы на еле заметную грунтовую каменистую дорогу. Джип подпрыгнул на кочке. Волков, чувствуя, как машину трясет из стороны в сторону, изо всех сил старался удержать ее на дороге. — Куда ты нахуй свернул?! — крикнул Шура. — Подальше от этих ублюдков, — оскалился. Казалось, еще немного, и сеяра развалится на части. Кузов дребезжал, двигатель ревел. Колеса проскальзывали по песку, но Олег с упорством, граничащим с безумием, продолжал гнать вперед, стараясь оторваться. Давил на газ, игнорируя скрежет и стук, которые издавал автомобиль, будто готов был выжать все, до последней капли. В взгляде читалась волчья ярость. — Кажется, отстали, — сказал Святослав, с надеждой глядя назад. Джип дернулся и накренился на одну сторону. Колесо со скрежетом просело, и машина замерла — хорошо, что не перевернулась на такой-то скорости. — Блять! — заорал Волков, ударив кулаком по рулю. — Приехали! — Че на этот раз? — задвигался Шура. — Колесо походу сдуло, — проворчал Олег, открывая дверь. — Надо уходить отсюда, — Вадим прислонился лбом к стеклу. — И как можно быстрее. — Куда ты уходить собрался? Мы посреди пустыни. Пыль, словно зловещий туман, обволакивала их, пока они пробирались сквозь завывающий ветер. Солнце, палящее безжалостно, обжигало кожу и заставляло щуриться. Бесполезный джип остался позади. Пришлось полагаться на свои ноги и удачу. — Долго еще? — прохрипел Вадим. — Меня уже тошнит от этой пыли. — Скоро будем на месте, — ответил впереди идущий Шура, не оборачиваясь. — Если не споткнемся. — Мы хоть понимаем, куда идем? — Понимаем. Через несколько километров должен быть Думайр. Им очень повезло, что Шура хорошо ориентировался и знал карты. Шли сквозь лабиринт пыли. Больше не говорили — если свернут не туда, точно заблудятся. Да здравствует киямат в пустыне! Ирония судьбы, не иначе. Олег, в принципе, понимал, что крик души был скорее риторическим, но ощущал его вполне буквально. Пыль, вездесущая и назойливая, оседала на лицах и одежде. Она проникала под веки, щекотала в носу, оседала на зубах, оставляя неприятный привкус на языке. Кожа горела под беспощадным солнцем, словно ее посыпали раскаленным углем, а пот, проступающий на лбу, только усиливал приятнейшие ощущения. И все на фоне монотонного, выматывающего движения вперед, словно загнанные звери, бегущие от хищника. Волков бросил мимолетный взгляд на Шуру. Как он вообще мог ориентироваться в этом песчаном море? Олег, сколько ни смотри на этот пейзаж, видел лишь однообразные барханы и редкие колючие кусты, которые насмехались над их попытками найти путь. Песок, да и только. Куда ни глянь, все одинаково: бурые цвета, переходящие в голубое выжженное небо. Все отступило на второй план, когда, перевалив через очередной холм, они увидели город. Сердце забилось быстрее, а в груди разлилось неясное чувство надежды. Шура с усталым видом облегченно выдохнул. — Надо своих найти, — выдавил Вадим. — Иначе мы тут долго не протянем. — Тут полно джихадистов, — кивнул Шура. — Если прочуют, пиздец. Начали медленно и осторожно приближаться к сердцу Думайра. На улицах, как потревоженные муравьи, передвигались вооруженные люди в гражданской одежде, повадки же говорили об обратном. То тут, то там раздавались резкие, гортанные выкрики на арабском. — Гости, — проворчал Волков. — Скорее хозяева, — поправил Вадим, взгляд был сосредоточен на какой-то детали вдали. — И они не очень-то гостеприимны. — Раньше тут хоть какие-то порядки были, — пояснил Шура, взгляд метался по сторонам, словно он искал выход из сложившейся ситуации. — А сейчас — хаос. Узкий переулок вился между покосившимися домами, уводя их от пыльных улиц. Солнце, хоть и стремилось к закату, все еще жалило нещадно, отбрасывая длинные тени. — Откуда знаешь? — спросил Вадим, не сводя с него взгляда. Шура помолчал немного, словно что-то обдумывая. — Работал тут раньше немного. Когда Свят в Дамаске был, я иногда тут ошивался, это только в тот раз пришлось в Эр-Ракке остаться, — ответил, потирая висок. Удача. Точно удача. — Значит, есть кто-то, с кем мы можем тут связаться? — Да, есть один человек. Точнее, был. — Был? — Ну… — протянул Шура. — Ну? — Вадим развел руками. — Шура его амиром звал, — наконец пояснил Слава. — Исламист? — с недоверием спросил Олег. — Мне платили, я работал, все по понятиям было, — пробормотал. — Знаю одно место, где раньше он бывать мог. Заскользили по узким улочкам Думайра. Солнце, багровое и зловещее, клонилось к горизонту. Двигались к мечети, будто путники, заблудившиеся, ведомые призрачной надеждой и отчаянным стремлением выжить. Здание возвышалось над покосившимися домами, словно старый, одинокий исполин, помнивший былые времена. Минарет с растрескавшейся штукатуркой и покосившимся полумесяцем казался больше похожим на изувеченную руку, указывающую на небо, чем на символ веры. Стены были исписаны граффити на арабском, многие из которых представляли собой лозунги джихадистов. Вокруг вертелись вооруженные. — Неспокойно здесь, — пробормотал Олег, чувствуя, как напряжение нарастает с каждой секундой. — Осиное гнездо. Шура, шедший впереди, казался сосредоточенным. Взгляд скользил по каждому окну, по каждому переулку, словно пытался прочитать по лицам окружающих людей намерения. — Смотрят как на предателей, — прошептал Слава. — Мы и есть вероотступники по их понятиям, — усмехнулся Шура. — Для них все, кто не с ними, кафиры. А кафиров они не жалуют. — Сливаемся с толпой, идем к мечети, — буркнул Вадим, и они двинулись дальше, стараясь выглядеть как можно более незаметными. Массивные, полуоткрытые двери, зияющие проемом во тьму. Тихий гул аср, доносящийся изнутри, пульс незнакомого сердца. Шура, с отточенным жестом, кивнул одному из салафитов у входа, изображая благочестие, столь необходимое. Подозрительный взгляд, брошенный в ответ и не нашедший ничего, оставил в воздухе лишь немой вопрос. Ждали. Томительное ожидание, каждая минута, растягивающаяся в бесконечность. Тревожное эхо, отдающееся в сердцах каждым шорохом, каждым неясным звуком, словно предвестие беды, затаившейся в тени. Замершее время, превратившееся в тягучую массу, и надежда, то разгорающаяся, то угасающая, как слабый огонек на ветру, дающий лишь мимолетный проблеск тепла. Шура выпрямился, глаза загорелись. — Вот он, — голос был полон напряжения. — Вот тот самый. Олег повернул голову в том направлении, куда смотрел Шура. Из дверей мечети вышел мужчина средних лет с густой черной бородой. — Уверен? — Уверен. — Духи, — сплюнул Вадим. Шура медленно двинулся вперед, остальные остались позади. Мусалахины сразу вскинули автоматы. Поднятая рука, жест, приказавший опустить оружие, сдерживал напряжение. — Зачем ты здесь? — вопрос, повисший в воздухе, подобный занесенному клинку, наполненный усталостью и скрытой угрозой, звучащий как вызов и направленный прямо в душу. — Мир тебе, Наиль, — Шура старался сохранять спокойствие. — Давно не виделись. — Давно, — кивнул, приближаясь к ним. — Что привело тебя в обитель? Шура сделал глубокий вдох. — Просто оказался в этих краях, — ответил, слегка склонив голову. — Случайно, конечно. Милость Аллаха и Его благодать, в твоих случайностях я сомневаюсь. Ты всегда был тем, кто искал выгоду. Зачем ты здесь? — Мне… нам нужны заказы, — проговорил, пытаясь говорить уверенно, но голос задрожал. Наиль сделал несколько шагов в его сторону, и Шура невольно отступил назад. Лицо Наиля было спокойным, но глаза по-прежнему смотрели с подозрением. — Ты думаешь, я поверю? — голос стал тише. — Ты предатель, перешедший на сторону врага, и теперь просишь помощи? — Я никогда не предавал вас, Наиль, — ответил Шура, смотря прямо в глаза. — Я делал то, что должен был делать. Я солдат, и приказы — мой долг. — Долг? — Наиль усмехнулся. — Ты всегда был наемником, а не солдатом. Ты продавал свой меч тому, кто больше платил. И теперь ты пришел ко мне, надеясь на прощение? — Я не прошу прощения. Я прошу шанс. Мы можем быть полезны. Мы можем помочь в делах. — Помочь? — смех, хриплый каркающий звук. — Ты думаешь, я нуждаюсь в твоей помощи? Я знаю, что ты делал, когда работал на этих неверных. — Я работал на тех, кто платил, — ответил Шура, не опуская глаз. — Я всегда был верен своему делу. — Ты был верен деньгам. И сейчас ты пришел просить у того, кого предал. Шура молчал, не зная, что ответить. Положение было отчаянным, любое слово могло стать последним. Пути назад уже не было. — Я изменился, Наиль, — голос прозвучал тверже. Наступила тишина, передышка перед бурей. Наиль долго молчал, вглядываясь в Шуру. Наконец кивнул, приняв решение. — Милость Аллаха так велика, что Он может простить все наши грехи, большие и малые. Я дам тебе шанс, о котором ты так молишь, — сделал паузу и показал подбородком на людей, стоящих за спиной Шуры. — Кто эти люди позади тебя? — окинул взглядом остальных, прищурившись, словно оценивая товар на рынке. Взгляд задержался на Вадиме. На его светлых, растрепанных волосах, на татуировке. Легкое любопытство и какое-то ироничное презрение. Будто видел в Вадиме лишь беззаботного мальчишку, которого не стоило воспринимать всерьез. Но потом взгляд переместился на Олега, и пропала ирония. Наиль смотрел на Волкова с какой-то особой внимательностью, пытаясь прочесть в его глазах нечто, скрытое от всех остальных. — Кто этот с бородой? — Олег. Напряжение повисло в воздухе, как раскаленный песок. И что ему нужно? Чувство, будто из тебя пытаются выудить какую-то неизвестную тебе самому тайну. В лучшем случае мирно разойдутся, в худшем… В худшем лучше было не думать. Мало ли, что придет в голову. Но Наиль молчал. А затем отвел глаза, словно потеряв к нему интерес. И губы опять скривились в легкой усмешке. — У нас еще будет время поговорить, — слова прозвучали как обещание, как приговор, оставляя в душе неясное предчувствие. Развернулся, словно хищник, отпускающий добычу на время, и направился обратно к мечети, силуэт подал знак своим людям следовать за ним. Все облегченно выдохнули. Через несколько часов сидели в комнате, в одном из прилегающих к мечети строений. На полу, застеленном коврами, стояли низкие столики, уставленные чашками с горячим мати, аромат которого хоть немного приглушал напряжение. Обсуждали возможные заказы, стараясь не допустить малейшего промаха, ни одного неосторожного слова. Разговор получался долгим и напряженным — игра на минном поле. Обсуждали детали, искали компромисс, который бы устроил все стороны. В конце концов пришли к предварительному соглашению. После встречи провели остаток дня в Думайре, собирая необходимую информацию и готовясь к переезду в Дамаск, до которого оставалось жалких тридцать пять километров, и уже на следующее утро уехали из города, оставив за собой пыльный след. Бежевые поля простирались до самого горизонта, местами прерываемые россыпью темных камней. Зеленые кусты цеплялись за жизнь на иссушенной солнцем земле. Небо было безоблачным, глубокого синего цвета. Дорога, извиваясь, то поднималась на пологие холмы, то спускалась в низины, открывая новые виды на просторы. Все случилось моментально, словно по щелчку пальцев. Они уже были в Дамаске, стояли на улице вчетвером. Олег только закончил разговор с Вадимом о завтрашнем плане, как вдруг услышал резкий и испуганный крик Шуры. В следующий момент перед глазами мелькнул размытый силуэт, и в лицо прилетело прикладом автомата. Удар был настолько сильным, что Волков потерял равновесие и упал. Попытался подняться, но почувствовал, что за руки схватили, и кто-то навалился сверху. Грубую ткань натянули на голову, затягивая. В голове зашумело от недостатка кислорода. Потащили куда-то. Услышал отголоски, но потом все стихло, словно кто-то резко выключил звук. Единственное, что имело значение — воздух. Сознание то прояснялось, то снова уходило в туман. Подумал о Вадиме, но не слышал его голоса и не чувствовал его присутствия рядом. Подумал о Святославе и Шуре и его испуганном взгляде, который он увидел за мгновение до того, как набросились. Мешок на голове стягивали туже, невыносимо сдавливало горло. Если так будет продолжаться, задохнется. Грубо втолкнули в машину. Волков упал на что-то жесткое и холодное, и, казалось, ударился обо все сразу. Дверь захлопнулась с оглушительным стуком, и двигатель зарычал. Машина резко тронулась с места, и тело уперлось в спинку сиденья. Тесно, душно. Попытался нащупать что-то руками, но те были скреплены между собой. Завязки мешка немного ослабли. Сделал глубокий вдох, и в легкие наконец-то попал спертый воздух. Тошнило. Трясло на каждой кочке, и тело впечатывалось то в сиденье, то в чьи-то колени. По бокам сидели темные пятна. Постоянно тыкали в спину стволами. Старался держаться ровно, но постоянно заносило в сторону. Улавливал обрывки разговоров, но понимал лишь отчасти. Это был не арабский, это был другой язык, или, по крайней мере, диалект. Говорили резко, с какой-то непонятной агрессией. Скорее курдский. Обрывок фразы, в котором упоминалось фамилия Волков, или, по крайней мере, что-то похожее, заставило напрячься — будто до этого ничего не напрягало, смешно. Машина свернула, и Олег почувствовал, как тело снова бросило в сторону. — Успокойся, скоро сдадим тебя, — произнесли на арабском с характерным акцентом. Куда сдадут? Кому сдадут? Голос утонул в ткани мешка. Получился невнятный стон, который вызывал только смех. Ехали, наверное, часа четыре, прежде чем резко затормозили, и Олега бросило вперед. Схватили за руки и вытащили из машины. Ноги коснулись земли, и тут же поставили на колени. Прежде чем успел что-либо сообразить, в живот прилетел мощный удар. Волков с хрипом вдохнул, тело сложилось пополам. Упал на бок, чувствуя горячий песок, пробивающийся через жесткую ткань. Попытался откашляться, но легкие отказывались работать. Схватили уже за ноги, поволокли по песку. Наконец втолкнули в какое-то помещение, и тело с глухим стуком упало на пол. Ужасно кружилась голова. Прошло несколько мучительных минут, прежде чем он услышал, как сказали что-то на курдском, и грубая рука сорвала мешок с его головы. Свет ударил в глаза, и Олег зажмурился. Моргнул несколько раз, пытаясь привыкнуть. Помещение больше напоминало заброшенный склад или сарай. Стены были сложены из грубо отесанных камней, скрепленных цементом, который местами высыпался, обнажая дыры. Бетонный пол был пыльным, покрытым слоем грязи. В углу стояла старая железная кровать, с потрепанным матрасом, на котором валялись какие-то тряпки. Воздух был затхлым, пах сыростью и пылью, смешанный с потом. Прямо перед ним стоял боевик. В руках — автомат. На плече формы была оторвана нашивка. Предусмотрительно. — Ну что, Волков, добегался? — произнесли на ломаном арабском с сильным курдским акцентом. Значит, не послышалось. Олег, вместо того чтобы ответить смирением или мольбой, огрызнулся. Внутри что-то сломалось, усталость и страх уступили место ярости. Он рыкнул что-то нечленораздельное, скорее животное, непохожее на человеческую речь. Боевик ударил Волкова кулаком в лицо. Мир вспыхнул яркой болью, которая растеклась по голове, заглушая все остальное. — Живи пока, — плюнул и вдавил подошву грязного ботинка прямо на запястье Олега. Хруст был отчетливым. Волков сжал зубы, сдержав крик. Жгучая боль растеклась по запястью, а кровь начала просачиваться сквозь кожу, попадая на поношенные тактические перчатки без пальцев. Когда курд отошел, Олег с трудом перевел дыхание, словно только сейчас осознав, что воздух вообще существует. Инстинктивно оскалился, обнажая зубы. — А компенсация будет? Казалось, что в тело выстрелили из крупнокалиберного оружия, оставив после себя лишь зияющую пустоту. Весь воздух стремительно вырвался из легких. В глазах потемнело, к горлу подступила тошнота. Вырвались хриплые прерывистые стоны. Волков проснулся на полу. Болело все — буквально каждая часть тела. Перевернулся на бок, затем на четвереньки, и, опираясь на дрожащие руки — старался переносить вес на левую, правая отекла — предпринял отчаянную попытку подняться. Ноги подгибались, и Олег еле-еле добрался до кровати с наброшенными сверху грязными тряпками, от которых исходил тошнотворный запах. Рухнул, откинувшись, и, закрыв глаза, попытался расслабиться — релакс в плену, новый вид отпуска, всем советую! Мысли роились. Решил проанализировать все, что с ним произошло, шаг за шагом, стараясь понять, где же он проебался. Дейр-эз-Зор. Они с Вадимом должны были отправиться в Меядин, но началась перестрелка. Тогда еще подумал, что Вадим перестраховывается, но они были вынуждены скрыться, и их привело в Эр-Ракку. Эр-Ракка, конечно, была той еще дырой, но не было ощущения, что там все пошло наперекосяк. Встретили Шуру и Славу. Довольно быстро сработались и двинулись дальше в сторону Дамаска, где у Шуры были связи. По дороге наткнулись на блокпост, и Вадим — нормально нельзя было решить вопрос, да? — выстрелил в боевика. Полумертвые, добрались до Думайра. Наиль. Тот отправил их через своих людей в Дамаск, и, казалось, все налаживалось. Но в первый же день схватили в плен, словно какого-то зеленого новобранца, а не наемника. Единственная логический вывод крутился вкруг Наиля, но это было глупо, до скрежета зубов глупо. На кой держать его здесь? Почему не убили? Почему сам Наиль не убил его тогда? И где сейчас Вадим, Шура и Слава? Их тоже держали в плену, или они каким-то образом избежали этой участи? Дверь с резким скрипом отворилась. Хорошо, что не спал, иначе бы разбудили пинками и криками. Мгновение спустя голову снова накрыл мешок, лишил и без того скудного света. Повели куда-то, толкая вперед, но на удивление руки не связали. В спину упирался ствол. Яркий, почти ослепляющий свет ударил в глаза. Промелькнула робкая надежда, что можно попытаться снять мешок и вырваться. Мозги отбило тебе, Волков. Куда ты собрался бежать, когда тут боевики с автоматами позади тебя? — Стой, не дергайся, — видимо, дошли. В руки всунули какую-то картонку, жесткую и шершавую на ощупь. — Держи ровно, — скомандовали ему. Прошло всего пару секунд и прозвучал новый приказ. — Раздевайся, — вырвали из рук табличку. Олег только сейчас, с запозданием, осознал, что остался лишь в штанах и футболке. Форму, видимо, сняли, пока был в отключке. Не было любимых перчаток. Не было любимой фотографии. Волков протиснул футболку через горловину мешка. Штаны тоже снимать? Хотел даже спросить, но в последний момент прикусил язык, осознавая бессмысленность затеи. Конечно, снимать. Прозвучал трехракаатный звон жетонов. В район ребер пришелся мощный удар. Кости болезненно хрустнули. Из горла вырвался болезненный вопль, и Олег согнулся пополам под тяжестью металла. — Выпрямись! — заорал кто-то, и тут же последовал новый удар, на этот раз по внутренней стороне колена. Нога подкосилась, и Волков рухнул на землю, неровную, покрытую песком и мелкими камнями, которые врезались в ладони. — Одевайся, — в руки что-то бросили. Олег, словно на автомате, среагировал — рефлексы наемнической жизни все же были при нем. Научился улавливать малейшие шорохи, понимать, откуда исходит звук. Сжав ткань в руках, попытался на ощупь определить, где у футболки горловина, где перед у штанов. Каждое действие отнимало вдвое больше сил. Очередной толчок в спину. Волков быстрее всунул ноги и поплелся. Привели обратно. Дни сливались в одно мучительное болото, сменяясь ночами. Утреннюю мутную похлебку с трудом удавалось проглотить. Лаваш был сухим. Если везло, давали рис. После того как выдавали жалкое подобие обеда, боевик, доставлявший еду, — обычно молчаливый и угрюмый — мог разозлиться непонятной агрессией. Однажды без всякой причины с силой ударил Волкова ногой в живот. Желудок вывернуло наизнанку. Олега стошнило прямо на грязный пол, и похлебка, смешанная с желчью, потекла по полу. Боевик лишь засмеялся и захлопнул дверь. Ритуал унижения повторялся с пугающей регулярностью. Короткое путешествие из мрачной камеры наружу, в подобие жизни, было одновременно и надеждой, и кошмаром. Все начиналось с глухого стука в дверь, который был неизменно настойчивым. Но каждый раз он звучал по-новому: иногда это были короткие, резкие удары, словно кто-то проверял, не сломалась ли дверь, иногда — длинные, размеренные, как отсчет времени до казни. Дверь со скрипом открывалась, обнажая щель света, и в проеме появлялся силуэт. Сдергивали мешок на голову, затягивали горловину вокруг шеи. Мир вокруг исчезал, оставалась только душная тьма, запах плесени, пота и давящая боль в горле. Ощущение слепоты и беспомощности наполняло диким отчаянием увидеть свет. Идти вслепую было, мягко сказать, трудно. Боевик толкал вперед, не обращая внимания на неловкие шаги. Волков спотыкался, падал вперед распахнутыми ладонями, грубые руки поднимали снова. В конечном итоге доходили до места, которое Олег мог определить лишь по запаху — небольшая комната с дырой в полу, которая служила туалетом. После — опять мешок на голову, и тот же путь обратно в камеру. Горло сжимала судорога. Липкий пот стекал по спине, пропитывая тонкую ткань футболки. Сердце колотилось в груди. Олег стоял, прижатый спиной к стене. Трое. Их было трое. Тот, что стоял прямо перед Волковым, был самым крупным. Его лицо, с грубыми чертами и шрамом, рассекающим правую бровь, медленно приближалось, пока расстояние не сократилось до опасного минимума. Запах табака, бензина и пота. Олег отшатнулся. Не стоило отворачиваться, стоило показать зубы, вгрызться. И, вообще, стоило плюнуть прямо в чужое лицо. Но Волков отвел глаза, и его тут же схватили за подбородок. Пальцы сжали кожу, заставляя поднять голову. По щеке заскользила чужая мозолистая ладонь, и в следующий миг резкая, обжигающая боль вспыхнула на левой стороне лица. Голова резко дернулась вправо, заставляя увидеть размытую картину пространства. В ушах зазвенело, в глазах поплыли мушки. Мир вокруг закружился, и Олегу на мгновение показалось, что теряет сознание. Ощущение жжения расползалось по щеке. Рот был полон слюны и крови. Хорошо, хоть не использовали как шармуту, а могли бы. Слышал ведь даже сейчас и мерзкие шутки, и намеки. Могли сделать что угодно, и в его власти не было бы ничего, чтобы это предотвратить. Могли просто приказать, а потом изнасиловать. Но тело не трогали. Избивали, конечно, унижали, издевались, но ничего подобного, что могло вывернуть душу окончательно, не происходило. Спасибо и на этом. Губы скривились в горькой усмешке. Благодарить за то, что не унижали до конца? Куда падать ниже, подскажите. Волков сплюнул. Алая капля медленно расползлась, теряя свою форму. Нужно было найти силы бороться, даже если это означало еще больше боли и страданий. Олег лежал, избитый, на полу, вслушиваясь в звуки — приглушенные голоса, шаги. Пришел один из боевиков. — Я хочу знать, где я. Молодой парень — он всегда приходил после тех троих — остановился, удивленно посмотрев на Олега. — Не твое дело. А чье, хотел возразить Волков, но спрашивать не стал — еще отчетливо помнились побои за попытки узнать хоть какую-то информацию. Начали лишать еды. Порции, которые Волков получал, стали настолько скудными, что постоянно приходилось бороться с чувством голода. Иногда вообще не давали есть целый день, а потом приносили что-то несъедобное. Иногда специально приносили что-то до ужаса соленое или острое, а потом не давали воды, наблюдая, как он мучается от жажды. Пыль, песок, въевшийся в кожу, забившийся под ногти, в волосы, в запутанную бороду. От него по-любому невыносимо несло — может, поэтому и не насиловали. Попытался сглотнуть, но в горле было сухо. Почему-то дрожали пальцы на обеих руках. Кончики левой слегка тряслись, как будто в них трепетала маленькая птичка, пойманная в клетку. Правая же… Правая молчала, была неподвижной и отстраненной. На запястье разливалась фиолетовая синева. Волков попытался почувствовать руку, но не было ни боли, ни покалывания, ни простого прикосновения — ничего. Постарался согнуть пальцы, но они не шевельнулись. Обретшая покой душа. Дни тянулись, словно бесконечная вереница зерен песка, каждое зерно — минута томительного ожидания, — ожидания чего? — каждое зерно — осколок заточения. Мучительное упование. Кровь на языке была солоноватой и липкой, и вкус ее смешивался с привкусом пыли. Боль пульсировала в виске, отдаваясь резкой болью в каждом движении. Олег лежал на полу, свернувшись калачиком, — пытался прийти в себя после очередного избиения. Грубые сапоги удалялись, оставляя после себя гулкое эхо собственного дыхания. В этом ужасе навязчиво всплывал образ Сережи. Это происходило каждый раз, когда настигала боль, когда физическое страдание пересиливало все остальное. Рыжие волосы, они были раскаленным золотом, с медным отливом, в них играли солнечные зайчики, когда Разумовский смеялся, запрокидывая голову. Олег любил проводить пальцами по этим непослушным прядям, чувствуя их мягкость и тепло. Каждое прикосновение к ним вызывало мурашки по коже и волну нежности. А глаза… Такие пронзительно голубые, чистые, летнее небо. В них было столько искренности, что Волков тонул в их глубине, забывая обо всем на свете. С губ сорвался хриплый стон. Почему-то захотелось умереть. Боль не утихала, дергая израненную кожу на скулах и растекаясь по ребрам. Кровь по-прежнему стекала по подбородку, оставляя следы на шее, и противный привкус заполнял рот, мешая дышать. Олег перевернулся на спину. Начал медленно дышать, глубоко и размеренно, пытаясь унять дрожь. В какой-то день — тяжело было понять, когда не видишь свет, — связали руки за спиной, веревка врезалась в кожу, оставляя глубокие красные полосы. Опухшие глаза смотрели в никуда, не различая ни лиц, ни предметов. Запах плесени и пота, с которым смешивался металлический вкус, вызывал тошноту. В легких не хватало воздуха. Каждый вдох давался с трудом, словно грудь сдавливал железный обруч. Иногда, когда боль становилась невыносимой, Волкову казалось, что он действительно сходит с ума. Хотелось одного — смерти. Она казалась ему избавлением, тихой гаванью, куда он мог бы сбежать. Она казалась ему утешением, по крайней мере, концом мучений. Жаждал ее, как жаждал воды в пустыне. Начал умолять. Просил, чтобы они покончили с ним. Молил о смерти, как раньше молил о жизни. Собственное дуа, заебись, приехали. — Убейте уже наконец, — прохрипел он, когда носок ботинка прошелся по лицу. — Хочешь смерти, говоришь? Волков слабо кивнул. Ослепляющий свет ударил в глаза сквозь неплотную ткань мешка, надетого на голову. Куда-то вели, преследовали постоянные грубые толчки в спину и резкие повороты. Руки были туго связаны — чувствовала боль только левая. Слабый ветер бил по голому торсу. Подвели к чему-то, от чего пахло бензином. Услышал скрип, треск, какие-то приглушенные голоса. Внезапный рывок, и ноги оторвались от земли. Нестерпимая боль в плечах, суставы выкрутились неестественным образом. Не о такой смерти он мечтал. Связанные руки тянули вверх, выламывая плечевые суставы. Дыхание стало поверхностным, прерывистым. В голове все плыло, перед глазами мелькали цветные пятна. Тело болталось, подобно тряпичной кукле. Кто-то подошел. Легкое прикосновение к спине, которое повторилось через пару секунд и на этот раз отразилось болью, пронзившей кожу, словно раскаленная игла. Острие шло, оставляя за собой жгучий след. Спина пылала, словно на нее вылили кипяток. Кровь текла, смешиваясь с потом, образуя липкую массу. Можно было кричать, можно было молиться, только некому. Не было рядом голубых глаз. Провели пальцем по свежей ране, и Олега затрясло. Веревки резко ослабли, и Волкова швырнуло вниз. Рухнул на колени, не в силах удержаться на ногах. Горло сжимала тошнота. Резкий удар в бок заставил упасть на спину. Свежие раны на спине обожгло раскаленной пылью. Горячий песок забился под кожу. Кусок мяса, брошенный под палящее солнце. Мешок на голове плотно стягивал кожу. Снова привязали, спиной к раскаленной металлической поверхности, и оставили в центре знойного ада. Солнце жгло. Проклятая тряпка не давала ни глотка воздуха, ни малейшей тени надежды. Жажда царапала горло, осколки стекла, голод сворачивал живот в тугой узел. Образ рыжих волос вызывал лишь боль. Зачем цепляться, если решил умереть? Просто сдохнуть, как последняя тварь, привязанная тут на посмешище. Засыпал. Или умирал. Какая, в общем, разница? Пугало на поле, выжженном дотла. Боль в плечах стала привычным фоном. Все притупилось, стало каким-то далеким. А сознание все равно продолжало жестокую игру. Не в милости был. Вспоминал… вспоминал другой мир. Мир, в котором все было иначе, в котором существовала нежная прохлада. Мир, в котором был Сережа. О, да, это была словно параллельная реальность, недостижимая и прекрасная. Там было все. Там было счастье, покой. Там был Сережа. Там была его нежность, его тепло, его любовь. Но что толку, если этот мир так далеко? Какая разница, что там происходит, если ты тут напоминаешь только подобие человека? Обгоревший, израненный, измученный — просто тень того, кем когда-то был. Что до тепла, если хрипишь от боли, с каждым вдохом чувствуя, как разрываются легкие? Что до нежных объятий, если ты тут привязан, как скотина, и ждешь с упоением смерти, умоляя ее, как милостыню? Тот мир казался таким далеким, таким нереальным, что Волков даже засомневался, был ли тот когда-то на самом деле. Может быть, все было лишь сном, красивой фантазией, которую он сам себе придумал, чтобы не сойти с ума? Может быть, все эти воспоминания — лишь плод его измученного воображения, иллюзия, созданная разумом, чтобы не дать полностью погрузиться в джаханнам? А он у него впереди, и будут там поить жидким гноем. Заслужил. Но разве можно было выдумать веснушки, маленькие, словно золотые капли, рассыпанные по плечам и спине? Он так отчетливо помнил их, будто видел сейчас. Он целовал их, прижимался, стараясь впитать в себя все тепло. Неужели все было сном? Неужели он ошибся, когда решил, что был любим? Неужели так ослеп, что не понял, что все это лишь игра воображения? Но как тогда объяснить ощущение тепла, эти воспоминания, такие яркие и живые? Как можно было выдумать Сережу? Он был готов умереть, но не хотел терять память о рохи, о любви, которая когда-то согревала сердце. Не хотел забывать голубые глаза, рыжие волосы, не хотел забывать ничего. Не хотел забывать Сережу. А, может быть, все к лучшему. И Разумовский счастлив — он же должен быть счастлив? У него есть деньги, которые он может потратить на все то, что не мог дать ему Волков. Может быть, хорошо, что Олег сейчас умирает, а где-то в другом мире живет Сережа, который стоит на последнем этаже своей башни и смотрит куда-то вдаль. Может, все так и должно было случиться — суждено тебе было, Волков, погибнуть на чужой земле, потерять все, чем ты дорожил, потерять свое счастье, потерять шанс на нормальную жизнь, которая тебе так не нравилась. Потерять себя. Быть может, это к лучшему. Солнце продолжало наблюдать за мучениями. Часы тянулись, медленная пытка, каждая секунда казалась вечностью. Голова раскалывалась, словно ее пытались распилить изнутри тупой пилой. Боль, пульсирующая и пронизывающая, пронзала виски, затылок, каждый нерв. Горло пересохло, язык стал шершавым и липким. Даже не пытался вспомнить вкус воды, если она ее и имела. Под пылающим солнцем, привязанный, жертва на алтаре божества. Металл, нагретый солнцем, обжигал — на куски разрывал — спину. Запекшаяся кровь тянула кожу, создавая ощущение, будто плоть, потрескивающая при каждом малейшем движении, была приклеена. Лучше бы потерял сознание, но удача не была на его стороне, а еще называли везунчиком. Постепенно темнело. — Олег? Волков замер. Голова, которая только что казалась готовой взорваться, на мгновение перестала пульсировать. Тихий голос, прозвучавший у самого уха, шепот ветра, принес прохладу в раскаленную пустыню. Олег дернулся, раненая птица, и веревки, сковывавшие тело, натянулись. — Ну что же ты, — голос снова прозвучал, мягкий и осторожный, словно боящийся спугнуть. Знакомый, родной, но в то же время такой нереальным. Странная смесь тревоги и надежды. Волков попытался ответить, но горло сдавило спазмом, язык прирос к небу. Получились слабые хриплые стоны. Легкое покалывание на запястьях, будто кто-то играл с веревками. Резкое движение, и они ослабли. Тело, упавшее вперед, успели подхватить. Олег рухнул прямо в объятия. У его Бога были холодные руки. Они были прохладными, нежными, словно сама смерть, находившаяся во власти всевышнего, протянула ему свое утешение. Прикосновение казалось оазисом спасения. — Волче, — обладатель ласкового голоса нежно потрепал Олега по спутанным, грязным волосам. — Я аккуратно, — прозвучало тихо, а затем с головы сняли мешок. Волков моргнул несколько раз. Карие глаза, затуманенные болью и усталостью, с трудом различали очертания. Взору открылось лицо, обрамленное рыжими, словно пламя, волосами. Лицо было бледным, с выразительными голубыми глазами, полными тревоги и сострадания. Это был… это был… — Сережа? — прошептал Олег еле слышно и сипло. Он умирал, он точно умирал. Его мольбы были наконец услышаны. Смерть на руках Разумовского — мечты сбываются. По щекам прошлись легкие, но ощутимые хлопки, скорее, пощечины, призванные вернуть рассудок на место. Не больно, но сила была достаточной, чтобы вырвать Волкова из забытья. — Какой, блять, Сережа, Поварешкин, — резкий голос, хлесткий удар кнута, разнесся в воздухе. Резко схватили под руки, грубо приподняли с земли и поставили на ноги, которые подкашивались от слабости. В руки всунули что-то прохладное и шероховатое. — Совсем башку отпекло? — голос продолжал греметь, несуществующие раскаты. Значит, не сон и не смерть. Не Сережа. Этот голос, эта манера говорить, эти грубые прикосновения — все было знакомым и привычным. Олег попытался сообразить, как Вадим мог здесь оказаться. Волков с трудом поднял глаза. Высокий, крепкий, с хмурым выражением лица и перекинутым через левое плечо автоматом. Тело дрожало. Волков не мог больше стоять на ногах, колени подкашивались. Вадим резко сжал его за правую руку, поддерживая. — Пей давай, — приказал, толкая в лицо зажатую в левой ладони Олега бутылку с водой. Волков послушно приложился к горлышку. Вода, живительная влага, растеклась по пересохшему горлу. Капли скатывались по уголкам губ на подбородок. Вадим отнял у него бутылку и резко встряхнул Волкова за плечи. — Как ты… — губы шевелились, выговаривая слова с большим трудом. Договорить не дали. — Потом, Поварешкин, потом, — резко оборвал Вадим и вылил остатки воды на кровавые запястья. — Пока придется идти, — и, не дожидаясь ответа, толкнул Олега в спину, принуждая двигаться. Волков споткнулся. В спину уперлось что-то холодное и твердое. — Быстрей, если жить хочешь, — Вадим, не церемонясь, толкнул автоматом еще раз. Вернули в клетку. Голова кружилась, желудок выворачивало от тошноты. Олег уткнулся лицом в грязные тряпки, которые служили подушкой, — на спине лежать, откровенно говоря, не хотелось. Закрыл глаза, пытаясь унять пульсирующую боль. Мелькали обрывки воспоминаний — солнце, пылающее небо, боль от ударов, ощущение холодных рук… Образ, столь нежный и желанный, и горькая усмешка на губах. — Зачем ты… — шепот перерос в хриплый кашель. — Еще спасибо скажешь, — Вадим шмыгнул носом. — Я останусь с тобой на ночь, а то подохнешь мне тут еще, — грубый голос и проскользнувшая нотка неловкой заботы. — Ты… — начал Олег, с трудом продираясь сквозь усталость. — Не заткнешься, пока не поймешь, да? — Вадим вздохнул. — Нам крупно повезло, что мы нашли не твои конечности, а тебя, пойми ты наконец. — Мы? — Не, ну точно солнечный удар схватил, — Вадим хмыкнул, ступил рядом с Олегом, и кровать жалобно просела под его весом. — Я, Шура и Слава сами нихуя не поняли, что произошло, когда тебя схватили. Думаешь, нас тоже в плен взяли? Ага, конечно, блять, кому мы нужны. Им же только Волкова подавай, — автомат оказался около стены. — Мы кое-как отбились — убить-то нас все равно хотели, — продолжил Вадим. — Мы и тебя отбить пытались, только тебя сразу в сеяру запихнули. Ну, мы в наш новый джип сразу, и давай за ними. Когда приехали сюда, чуть сами в пленных не превратились. Короче, вышли на тебя мы только два дня назад. Вадим замолчал на мгновение. Олег почувствовал на себе его взгляд и перевернулся на бок, чтобы видеть чужое лицо. — Хотя про везение… Не удивительно, что тебя в живых держат. Объяснение прозвучало незамедлительно. — Разумовский нехило так платит за спасение твоей волчьей тушки.