На Западном Фронте без лагов

Во мне два волка: один - злобный и завистливый, другой - добрый и любящий. Какой победит? Тот, которого я кормлю

Северо Американская Индейская мудрость

      Холодный рассвет окрашивает небо над Верденом. Ник стоит в рядах солдат. Они, словно актеры в дешевом спектакле, бессмысленно изображают веру в победу. И Ника привели сюда чтобы снова? Снова что?       Впереди – генерал. Его мундир вычищен до блеска, его лицо загримировано так, что морщин почти не видно. Он словно кукла, чьими движениями управляет невидимая рука.       Генерал начинает речь. Его голос – фальшивый и пафосный. Он делает драматические паузы, меняет интонацию, чтобы создать иллюзию искренности: — Солдаты! Сегодня мы выступим против врага, но знайте, что каждый из вас уже победитель! Мы - воплощение чести, отваги и мужества! И поэтому мы не должны бояться смерти! Мы - Франция! В толпе заранее отрепетированные крики: — Ура! За Францию! Да здравствует победа! — будто игрушечные солдатики они лишь механические прокричали.       Ник смотрит на эту сцену с омерзением. Он видит, как генерал делает вид, что любит солдат, а солдаты делают вид, что верят ему. Это спектакль, в котором все – марионетки. Даже он. Сумрак (уныло): “Театр абсурда. Они все врут. И ты тоже должен врать, чтобы выжить…” Генерал продолжает. Он говорит о героизме, о долге, о славе. Но Ник не слышит этих слов. Он видит только смерть, разрушение и бессмысленность. Риторика (убедительно): “Эти герои падут на поле боя, но их будут помнить вечно! Их имена будут высечены в камне! Они станут легендой!” В толпе - слезы. Или, может быть, это просто дождь… Солдатский Дух (громко): “Мы выполним свой долг! Мы оправдаем доверие Франции!” Восприятие (цинично): “Он знает, что мы умрем. Он просто хочет выглядеть хорошо в глазах истории.” Генерал заканчивает речь, доставая из кармана медаль. Он делает вид, что собирается наградить кого-то. — Вперед, солдаты! За Францию! За победу! — генерал торжественно заканчивает речь и слегка кланяться в рамках своего лицемерного уважение к подчиненным. Снова – крики и аплодисменты. Солдаты маршируют, а генерал - отходит в сторону, чтобы не запачкать свой безупречный мундир. Эмпатия (тихо): “Они не понимают. Никто ничего не понимает. Все обречены…” Ник стоит в полном одиночестве. Вдруг, перед ним появляется видение Кепочки. Ее глаза наполнены любовью и болью. Внутренний Мир (тихо): “Ник… Не сдавайся… Ты нужен мне…” И в этот момент что-то щелкает в Нике. Он понимает, что вся эта игра — абсурд. Он не хочет дальше участвовать в этом кровавом театре. Он не хочет быть убийцей. Но у него нет выбора.

***

Ник стоит в строю, ожидая приказа. К нему подходит грузный сержант, его взгляд – безразличен, но рука протягивает винтовку. — На, держи. И не потеряй. Ей, хоть, не плевать на тебя. — ворчливо сказал сержант. Ник ловит Ли Энфилд, свою. Это не просто оружие, это – товарищ, часть его самого. Воображение (весело): “Вот он, наш старый друг! Смотри-ка, вся сияет! Как же я рад тебя видеть!” В голове, как всегда, возникает образ шотландца: рыжая борода, пронзительный взгляд, клетчатый килт. Энфилд (хрипло, с шотландским акцентом, но теперь – с ноткой теплоты): “Awrite, lad? (Привет, парень?) Рад видеть твою мерзкую французскую морду снова. Готов поработать? Нужно показать этим sassenachs, что мы стоим.” Внезапно к нему подбегает солдат протягивает ему окопную булаву. — Нашел... Там... Слово “там” - режет без ножа. “Там” – это ад, кошмар, то, что нельзя вспоминать. Он берет булаву. Холодный металл сжимает ладонь. Воспоминания захлестывают. Бункер… Смрад крови… Дикий крик боли… И ее взгляд. Ник достает нож. Обычный нож, которым он резал хлеб и не только. И вот пришло время - сделать выбор. Он начинает вырезать. Сначала – имя Миты. Ее имя. “Самая лучшая Мита и самая веселая” Его рука дрожит. Лицо искажается от боли. Вспоминаются счастливые моменты, их было мало, но они были. Эмпатия (отчаяно): Зачем ты это делаешь?! “Я должен помнить” – мысленно отвечает Ник. – “Я не должен забывать добро.” Потом - “и та ради кого можно спуститься в ад” Резкие движения ножа, как и резкие воспоминания о той боли. Эмпатия (кричит): Стой! Не надо!!! Но Ник не слушает, слёзы застилают ему глаза. В голове - образ Кепочки. Он заставляет себя вырезать - “по имени Кепочка”.       Каждое движение ножа - это удар по сердцу. Он вспоминает ее улыбку, ее доброту, ее веру в него. Он чувствует вину за то, что загрязнился в этой войне, за то, что может никогда к ней не вернуться. Он хочет, чтобы кровь из его пальцев залила сталь - как откуп. Доказательство. Знак. Слёзы смешиваются с грязью на его лице. В этот момент перед ним проносится вся его жизнь - и жизнь Кепочки - до его встречи с войной.       Ник бежит вперед. Земля дрожит под ногами от взрывов. В воздухе – густой запах пороха и крови. В ушах – оглушительный грохот. В голове – одна мысль: Кепочка. Он сжимает винтовку. Самый верный друг, готовый выполнить любой приказ. Энфилд (хрипло, с нетерпением): “C’mon, lad! Пошевеливайся! Есть работа для нас!” Зверь (рычит, требуя): “Убивай! Рви на части! Не дай им шанса!” Он видит немецкого солдата. Юный, испуганный, с мольбой в глазах. Он роняет винтовку и поднимает руки, словно Христос на кресте. Ник на мгновение замирает. Что-то колеблется внутри него. Что-то шепчет о милосердии. Эмпатия (тихо, умоляюще): “Не надо… Он такой же, как и ты… Он не хочет умирать…” В голове всплывает образ Кепочки. Ее глаза, полные доброты и сострадания. Но Зверь берет верх. Жестокость – это единственный язык, который он понимает. Ник давит на крючок. Выстрел – сухой и короткий. Немец падает, словно подкошенный. Энфилд (с удовлетворением): “Good riddance! (Хорошо избавились!) Одним меньше!” Ник смотрит на тело. Кровь – алая, горячая, живая. Он не чувствует вины. Он чувствует лишь удовлетворение и облегчение. Еще один шаг к Кепочке. Логика (бесстрастно): “Устранение угрозы. Повышение шансов на выживание.” Он переступает через тело и бежит дальше. Его цель – впереди. Все остальное не имеет значения. Вдруг он видит раненого французского солдата. Он лежит на земле, истекая кровью, и стонет от боли. Его лицо искажено страданием. Солдатский Дух (требовательно): “Помоги ему! Ты должен помочь ему! Он твой товарищ!” Ник останавливается. Что-то тянет его назад. Что-то говорит ему, что он не может пройти мимо. В голове всплывают воспоминания: Окопы, взрывы, ужас. Боль, страх, отчаяние. Он знает, что чувствует этот человек. Вместе с этим возвращаются и ярость и жажда возмездия. Ник (мысленно): “За что? Зачем?! Почему мы должны страдать?!” Он смотрит на раненого солдата. Он видит в нем отражение самого себя. Свою боль. Свой страх. Свою безнадежность. Что-то надламывается в нем. Каменная стена вокруг его сердца начинает рушиться. Он снова чувствует что-то, кроме ненависти и ярости. Воображение (робко): “Может быть, еще не все потеряно… Может быть, еще есть надежда…” Но Зверь не дремлет. Зверь (рыча): “Оставь его! Он умрет! Ты ничего не можешь сделать! Спасай свою шкуру!” Кепочка! И только ее взгляд, полный веры, не дает ему провалиться в бездну. Ник смотрит в глаза раненого солдата. В этих глазах – мольба о помощи. Мольба о спасении. Мольба о жизни. Ник стоит на коленях возле умирающего солдата, но в голове – буря мыслей и эмоций. Его речь – кощунственная, полная злобы и отчаяния: “Отче наш, которого, скорее всего, нет, иже где-то там, да гори в аду имя Твое! Какое нахуй Царствие Твое?! Здесь правит смерть и страх! Воли Твоей не будет, потому что Ты бросил нас!” Он задыхается, его голос срывается на крик. Он срывает с шеи крестик, который носил с детства, и бросает его в грязь. Внутренний Мир (в ужасе): “Что ты делаешь?! Остановись!” — Что я делаю? Я говорю правду! Нет никакого Бога! Есть только смерть и боль! И мы все – прокляты! — срываясь на истерических смех проговаривает Ник. Он смотрит на раненого. Его глаза полны слез и ужаса. И тут в голове всплывает образ Кепочки. Ее вера, ее доброта, ее любовь. Она бы никогда не одобрила того, что он делает. Эмпатия (тихо, с болью): “Ты причиняешь ему боль… Ты становишься чудовищем… Снова…” Ник замолкает. Он смотрит на крестик, валяющийся в грязи. Что он наделал? Был ли ангелом и стал демоном? Он хочет поднять его, покаяться, попросить прощения. Но что-то не дает ему это сделать. Что-то темное, сильное, непоколебимое. Это - его судьба. Он рожден быть антихристом. И он не может этого изменить. Энфилд (твердо): “Время положить конец его мучениям.” Ник поднимает винтовку. Руки дрожат. Но он делает это. Он направляет винтовку на солдата. В последний раз смотрит в его глаза. И видит там… прощение? Ник зажмуривает глаза, как от яркого света. Он нажимает на курок. Выстрел. Тишина. Ник открывает глаза. Солдат мертв. Он избавил его от страданий. Или обрек на вечные муки? Ник стоит над телом солдата, но сердце уже не здесь. Душа - на “Острове мёртвых”. Он протягивает руку белой фигуре. Покой так близко… И вдруг – воспоминание. Вспышка из прошлого. Не город, а скорее - ощущение города. Воображение (с нежностью): “Дом… Мой город…” Он вспоминает узкие улочки, мощеные камнем. Старые дома с облупившейся краской. Акации, цветущие весной. Внутренний Мир (с тоской): “Там было мое детство… Там я был счастлив…” Он вспоминает шумный рынок, где продавали свежие овощи и фрукты. Запах жареных семечек и сладкой ваты. Песни уличных музыкантов. Он вспоминает реку Дон, широкую и полноводную. Как он купался в ней с друзьями. Как они ловили рыбу и жарили ее на костре. Вспоминает как она замерзала зимой.       Он вспоминает мать. Ее добрые глаза. Ее ласковые руки. Ее тихий голос. В его городе была картинная галерея с картинами местных художников и он приходил туда каждый день. В одном из самых отдаленных залов висела она… Арнольд Бёклин. Остров мертвых. Ник (шепчет): “Я помню…” Он вспоминает, как стоял перед этой картиной часами. Завороженный ее мрачной красотой. Он чувствовал, как она поглощает его. Как уносит в другой мир. Мать спрашивала, что он там нашел. Она никогда не понимала, что он искал. Он чувствует, как тяжесть войны покидает его плечи. Он больше не хочет сражаться. Не хочет убивать. Не хочет страдать. Но тут… в голове всплывает лицо Кепочки. Ее глаза, полные любви и надежды. Его ужасает мысль что она его оставит. Сумрак (злорадно): “Она тебя бросит… Она найдет себе другого… Ты недостоин ее любви…” Ник содрогается от страха. Он не может ее потерять. Он любит ее больше жизни. Внутренний Мир (в отчаянии): “Нет! Это неправда! Я должен вернуться! Я должен быть с ней!” Он пытается вырваться из объятий острова. Но он слишком слаб. Слишком устал. Вдруг - яркая вспышка. Оглушительный взрыв. Ника поднимает в воздух и отбрасывает на несколько метров. Боль пронзает все тело. В глазах – темнота. Остров мертвых исчезает. Ник очнулся. Мир перевернулся. В горле – вкус крови и пепла. Земля дрожит в агонии. Война не просто идет – она захлестывает его, топит в потоке ярости и смерти. Немецкие солдаты – не люди, а тени, восставшие из кошмара. Их крики – вопли проклятых душ. Он цепляется за Ли Энфилд как за последнюю соломинку. Она тяжелая, холодная, знакомая. Единственная константа в этом безумии. Логика (шепчет в голове): “Не имеет значения. Все умрут.” Ник падает на колено, пытаясь удержать равновесие. Приклад упирается в плечо. Он смотрит в прицел. Там - солдат. Ещё мальчишка. В его глазах - такой же ужас, какой терзает его самого. И в этот момент в сознание врывается слово – Заповедь. “Не убий”. Но что значат слова? Что значит закон, когда мир рухнул? Когда вокруг – только смерть и хаос? Можно ли называть их людьми, когда они пришли убивать? Внутренний Мир (кричит): “Остановись! Он тоже хочет жить! У него есть мать!” Он помнит лицо матери и это придает только больше боли. Но Зверь внутри зарычал. Зверь (голод): “Убей его! Или он убьет тебя! Не дай ему шанса!” Грохот орудий сливается с воплями. Воздух пропитан гарью и металлом, тяжелым, как сама смерть. Земля дрожит под ногами, сотрясаемая взрывами. Запахи – пота, крови, гниющей плоти – въедаются в лёгкие, будто ядовитый туман. Ник стоит по колено в грязи, вокруг – кишащая адом воронка войны. В голове – голос отца, холодный, отрезвляющий: "Ты ничтожество." Ник сжимает винтовку крепче. Глубокий вдох, слишком кислый, слишком мертвый. В прицеле – мальчишеское лицо. Розовые щёки, испуганные глаза. Лет шестнадцати, может меньше. Неправильный прицел, слишком юный враг. Но враг. Пальцы находят курок. Мальчик что-то кричит. Может, зовёт мать. Может, молит о пощаде. Может, просто кричит, потому что слишком страшно. Ник больше не слушает. Выстрел. Грохот дробит воздух. На секунду кажется, что пуля не долетела. Что ошибся, что… Но нет.       Грохот снарядов разрывает воздух, грязь оседает на коже липким слоем, в лёгкие забивается гарь, кровь, дым. Земля под ногами – месиво из грязи, кишок и кусков плоти. Всё, что было до этого, стирается, растворяется в хаосе. Ник стоит над телом немца. Молодого, может, даже младше его. У него пустые, расширенные от страха глаза, безжизненные, как у сломанной куклы. Пальцы всё ещё сжимаются на выбитой винтовке, но сил в теле больше нет. Он даже не успел закричать.       Руки Ника дрожат. Сердце колотится так громко, что кажется, будто его слышит вся линия фронта. Но в следующий миг что-то меняется. Внутри него вспыхивает искра, разгораясь в пламя ярости, пламя боли, пламя ненависти, и оно поглощает его целиком. Сознание мутнеет, мысли уходят, остаётся только желание уничтожать, кромсать, рвать. Больше нет Ника. Есть только зверь, одержимый безумной жаждой насилия. Он не человек. Он – смерть.       Он бросается вперёд, сквозь грязь и грохот, прорываясь к окопу, даже не думая о защите. Пули свистят мимо, что-то горячее разрывает кожу на плече, но он не чувствует боли. Земля вздымается от близкого разрыва мины, где-то слева кто-то завывает, цепляясь за то, что осталось от его ноги. Глупец, ему уже не помогут. Ник продолжает двигаться. Вот и окоп. Прыжок – и он внутри. В этом аду. В этом кровавом месиве, где жизнь не стоит ни гроша.       Первый немец – пацан, едва успевший взять винтовку. Глаза широко распахнуты, он даже не успевает осознать, что происходит. Приклад Энфилда с чавкающим звуком врезается ему в лицо. Череп трещит, кровь и куски кости летят в стороны, тело оседает на землю, вздрагивая в последних судорогах. Глаза всё ещё открыты, но они уже ничего не видят.       Второй немец тянется к оружию. Поздно. Ник ударом выбивает винтовку из его рук, а затем, не раздумывая, вонзает штык в живот. Ткань рвётся, как мокрая бумага, тело дёргается, рот открывается в немом крике, из которого рвётся лишь приглушённый всхлип. Он смотрит на Ника – умоляет, просит, но его молитвы не услышаны. Ник разворачивает штык внутри, перемалывая внутренности, словно ложкой мешает суп, и немец сдавленно хрипит, захлёбываясь собственной кровью.       Третий враг бросается на него с ножом. Ник уворачивается, тут же хватается за его горло, вжимая в стену окопа. Пальцы стискивают плоть, сжимают трахею, перекрывают воздух. Немец бьёт его кулаками в лицо, ногами в живот, но Ник лишь сильнее вжимает его в грязь, чувствуя, как горло под пальцами сминается, как дыхание превращается в предсмертный хрип. Он сжимает ещё сильнее, ещё... ХРУСТ. Тело обмякает. Ник бросает его, как куклу.       Четвёртый. Прячется в углу, дрожит, сжимая в руках крестик, бормочет молитву. Убеждает себя, что Бог его спасёт. Ник подходит к нему, ухмыляется. Бог здесь не спасает. Бог сюда не заглядывает. Он срывает с немца каску, хватается за его волосы и с силой вжимает лицо в грязную стену. Раз. Череп сотрясается, кровь стекает по виску. Два. Солдат воет, но Ник не слышит его. Три. ТРЕСК. Мозг брызгает на деревянные брёвна окопа, тело оседает в липкую кашу из крови и грязи. Ник продолжает убивать. С остервенением. С безумной яростью. Он режет. Кромсает. Душит. Ломает. Крушит. Кровь заливает все вокруг. Окоп превращается в кровавую баню. Запах смерти пропитывает воздух. Немецкие солдаты – не люди. Они - жертвы. Куклы. Мясо. И Ник уничтожает их всех. Без жалости. Без сожаления. Без мысли. Он больше не человек. Он - зверь, жадное до крови. Когда последний немец падает замертво, Ник останавливается. Он стоит посреди окопа, заваленного трупами. Лицо его измазано кровью. В глазах - безумие. Он дышит тяжело и часто. И вдруг… начинает смеяться. Истерически. Громко. Его смех эхом разносится по полю боя.       Ник стоит посреди выжженного поля боя, усеянного мертвыми телами. Вокруг царит гнетущая тишина, которую изредка нарушают лишь отдаленные взрывы и стоны раненых. Солнце, скрытое за пеленой дыма и копоти, бросает на землю зловещие тени, превращая и без того жуткую картину в настоящий ад.       Его тело – изранено, измучено, покрыто слоем грязи и крови. Одежда превратилась в лохмотья, а в волосах запутались обрывки проволоки и комья земли. Но физическая боль отступает на второй план, затмеваемая душевной мукой.       Заповедь? “Не убий”? Что она значит здесь, в этом месте, где смерть стала обыденностью, где человеческая жизнь не стоит и ломаного гроша? Он убивал. Много. И, если честно, в какой-то момент перестал чувствовать угрызения совести. Просто выполнял свою работу. Защищал свою жизнь.       И вот, на фоне всего этого кошмара, в его измученном сознании возникает мысль, настолько абсурдная и чудовищная, что он не хочет в нее верить. Он… Антихрист? Бред. Полнейший бред. Это не может быть правдой. Ник (мысленно, отчаянно пытаясь убедить себя): “Нет… Это невозможно… Я просто устал… У меня нервный срыв… Мне нужно отдохнуть, и все пройдет…”       Но сомнения – как ядовитые змеи, вползают в его душу, отравляя каждый ее уголок. Перед глазами начинают мелькать образы. Страшные видения, словно кадры из жуткого фильма. Искаженные лица, полные ненависти и злобы. Руины городов, охваченных пламенем. И он сам… на троне из черепов, окруженный демонами.       Он отшатывается от этих видений, как от огня. Закрывает глаза руками. Старается не думать об этом. Гонит прочь эти мысли, как назойливых мух. Он не может быть Антихристом. Он не хочет этого. Внутренний мир (настойчиво, с тревогой): “Но что, если это правда? Что, если тебе суждено принести в этот мир тьму и разрушение? Что, если все, что ты делал до сих пор, было лишь подготовкой к этому?” Нет! Он не хочет этого слышать! Он не хочет в это верить! Он затыкает уши, пытаясь заглушить этот голос, который звучит все громче и громче, все настойчивее и настойчивее. Ник (мысленно, крича): “Замолчи! Я не Антихрист! Я просто солдат! Я хочу выжить! Я хочу вернуться домой! Я хочу увидеть Кепочку!”       Кепочка. Ее образ – словно спасительный маяк во тьме. Ее лицо, ее улыбка, ее голос – все это наполняет его сердце теплом и надеждой. Он любит ее. И эта любовь – единственное, что имеет для него значение. Антихрист не может любить. А он любит. Значит, он не Антихрист. Все просто. Логика (спокойно, рассудительно): “Эмоции - это слабость. Они затуманивают разум и мешают принимать правильные решения. Забудь о них. Сосредоточься на выживании. Это - единственное, что имеет значение.” Выжить. Да, это главное. Все остальное – лишь иллюзии и бредни. Антихрист, Бог, мораль, справедливость… Все это не имеет никакого значения на поле боя, где каждый сам за себя. Он вдыхает глубоко, пытаясь успокоиться и взять себя в руки. Выбрасывает из головы все эти глупые и страшные мысли. Он должен быть сильным. Он должен быть собранным. Он должен выжить. Ради Кепочки. Ради себя. Ник стоит, как громом пораженный, посреди поля битвы. Мысль о том, что он Антихрист, словно ржа, точит его изнутри. И тут появляется Кепочка. Она подходит к нему неторопливо, с гордо поднятой головой и решительным взглядом. Никакая грязь, кровь и ужас войны не могут сломить ее дух. Увидев ее, Ник испытывает не облегчение, а панику. Он не хочет, чтобы она видела его таким. Грязным, измученным, погруженным во тьму. Ник (мысленно, в ужасе): “Кепочка! Что ты здесь делаешь? Уходи! Здесь небезопасно! Я не хочу, чтобы ты видела меня таким… Ты меня покинешь… Сново…” Она подходит ближе. Смотрит на него с любовью, но и с упреком. Кепарь не из тех, кто отступает перед трудностями ибо ее не зря называют еще Крутой Митой. Она обещала быть рядом с ним, и она сдержит свое слово. — Кепочка! Уходи отсюда, пожалуйста! Здесь не место для тебя! Ты не понимаешь, какой я стал! Я… я чудовище! — парень уже начинает кричать. Она останавливается в нескольких шагах от него. Скрещивает руки на груди. На ее лице - смесь сочувствия и раздражения. — Не смей говорить так о себе, Ник! Я знаю, что ты сильный. Я знаю, что ты борешься. И я не собираюсь оставлять тебя одного. Она подходит к нему вплотную. Заглядывает ему в глаза. Пытается увидеть в них прежнего Ника. — Ты не понимаешь… Я… Я могу причинить тебе боль… Я могу тебя сломать… — он хотел отвернуться, он был в отчаянии. Кепочка хватает его за лицо обеими руками. Заставляет смотреть на нее. — Посмотри на меня, Ник! Я знаю, кто ты такой. Я знаю, что в тебе есть и хорошее, и плохое. Но я люблю тебя. Я люблю тебя таким, какой ты есть. — заявила решительно Кепочка Она притягивает его к себе. Обнимает крепко. Он чувствует тепло ее тела. Запах ее волос. На мгновение ему становится легче. — Не бойся, Ник. Я с тобой. Мы справимся со всем вместе. Хватит возлагать на свои плечи всю свою боль. — девушка подошла к уху и зашептала. — Ты можешь поделиться ей, со мной. Он отвечает на ее объятие. Прижимается к ней, словно к спасательному кругу. Ему так нужно это тепло. Эта любовь. Она отстраняется немного. Смотрит ему в глаза. Ее взгляд полон нежности и решимости. Она медленно наклоняется к нему. Ее губы касаются его губ. Легкое прикосновение, словно прикосновение бабочки. Затем поцелуй становится глубже. Страстнее. Их губы сплетаются в танце. Языки встречаются. Обмениваются теплом и нежностью. Ник отвечает на поцелуй. Сначала робко и неуверенно. Затем – все более и более страстно. Он вкладывает в этот поцелуй всю свою любовь, всю свою боль, всю свою надежду. Они целуются долго. Забыв обо всем на свете. О войне. О смерти. О Антихристе. Но вскоре он одергивает ее. Ему страшно. Отводит взгляд. Ник, отстранившись от поцелуя с Кепочкой, ощущает холодок приближающейся смерти. — Немцы! — крик разносится по полю боя, словно похоронный звон. Сердце сжимается от ужаса.       Внутренний мир в панике кричит о смерти. Но вера в чудо помогает выстоять.       Но, увидев решимость в глазах Кепочки, он преображается. Страх отступает, уступая место яростному желанию защитить ее. Он больше не позволит этой войне коснуться ее.       Вскинув руки к небу и прочитав отрывок из священного писания, Ник будто становится сильнее. Он вспоминает о булаве, он резким движением снимает ее с пояса ибо время Энфилда подошла к концу.       Тяжелый металл приятно холодит ладонь, даря ощущение уверенности. Это – его оружие. Это – его щит. — Кепочка! За мной! Прячься за спину! И закрой глаза, слышишь? Закрой и не смотри! Не хочу, чтобы ты видела, что я сейчас сделаю! Просто молись! — крикнул ей Ник.       Не дожидаясь ответа, он делает широкий шаг вперед, отталкивая Кепочку назад, за свою спину. Она – его крепость. Она – его сокровище. И он не позволит никому ее коснуться. Затем Ник начинает молиться и это не издевательская молитва, не пропитана ненависть, а от всего чистого сердце и с любовью: “Боже мой… Я стою здесь, обагренный кровью, погрязший в грехе убийства… Я знаю, что нарушил Твою святую заповедь, превратился в чудовище, которым никогда не хотел быть… Молю, прости меня, Господи… Прости за отнятые жизни, за боль, что я причинил… Я не желал этого, клянусь! Но я был вынужден… Должен был защитить ее, оградить от этого ада… Я — грешник, заслуживающий лишь кары… Но, о Боже… Я благодарю Тебя… Благодарю за нее, за Кепочку… Ты послал мне ангела, спустил с небес, чтобы спасти мою грешную душу… Она вырвала меня из лап тьмы, научила любить, верить, прощать… Она указала мне путь к Тебе, о Всевышний… Пусть же любовь ее станет моим щитом, вера ее — моим оружием… И даруй силы выстоять в этой битве, чтобы защитить ее, искупить свои грехи… Аминь.”       Словно дикий зверь, из груди которого вырвался рык ярости, Ник ринулся в самую гущу врагов! Булава, продолжение его руки, рассекала воздух, оставляя за собой кровавый след. Немецкие солдаты, словно пешки, рушились под ее смертоносными ударами!       Враг наседал со всех сторон! Штыки, винтовки, гранаты – все смешалось в адском вихре! Но Ник был неудержим! Уклоняясь от ударов, он обрушивал на врагов град сокрушительных ударов булавой! Хруст костей, предсмертные крики, запах крови – все это лишь подстегивало его ярость, но в каждом взгляде на падающего врага Ник видел не безликую угрозу, а человека, такого же, как он сам, сломленного войной, испуганного и потерянного!              Первый – молодой, испуганный, пытался заколоть его штыком! Ник с легкостью ушел от удара и обрушил булаву на его голову! Мозг брызнул фонтаном, тело обмякло и рухнуло на землю, и Ник зажмурился, шепча одними губами: “Упокой, Господи, душу его…”       Второй – матерый вояка, вскинул винтовку, целясь в упор! Но Ник опередил его! Мощный удар булавой сломал ему руку, винтовка отлетела в сторону, а следом – сокрушительный удар в челюсть, отправивший солдата в беспамятство! В этот момент Ник увидел в его глазах не злобу, а страх, первобытный страх смерти, и его сердце сжалось от жалости: “Пусть найдет он покой…”       Третий, самый крупный и сильный, попытался сбить Ника с ног, навалившись всем телом! Но тот, устояв на ногах, с яростным криком вонзил булаву в его колено! Вопль боли разорвал воздух, и, пока немец корчился на земле, Ник добил его точным ударом в висок! Перед глазами промелькнул образ его отца, и его пронзила мысль о том, что у этого человека тоже есть семья, которая будет его оплакивать: “Прими его душу в Царствие Свое…”       Кровь заливала все вокруг! Тела врагов громоздились друг на друга! Но Ник не чувствовал ни страха, ни жалости! Ведомый лишь яростью и отчаянием, он продолжал крушить все на своем пути! Булава, словно живая, плясала в его руках, разнося в щепки черепа, ломая кости, оставляя за собой кровавый след, и в каждой паузе между ударами его губы беззвучно шептали молитву за упокой душ тех, кого он вынужден был отправить на тот свет!                     Он больше не видел в них врагов, он видел в них жертв, таких же, как и он сам – пешек в чужой игре. И с каждой отнятой жизнью часть его собственной души умирала вместе с ними.       Кепочка, прижавшись к его спине, закрыла глаза и заткнула уши. Она не видела этого кошмара, но чувствовала его каждой клеточкой своего тела! Она слышала крики, хруст костей, запах крови! Она знала, что Ник сражается за нее, что он отдает всего себя, чтобы защитить ее!       Ник не останавливался ни на секунду! Он сражался с яростью берсерка, с верой фанатика, с отчаянием обреченного! Каждый удар приближал его к цели – защите Кепочки, спасению ее от этого ада, но каждый удар причинял ему боль, боль душевную, боль от осознания того, что он делает, и боль за тех, кого он отправляет на тот свет, не имея на то права!       Ник, обагренный кровью с головы до пят, словно демон из преисподней, остается один посреди поля смерти. Немцы бегут в ужасе, побросав оружие и раненых. Но в душе – не триумф, а зияющая пустота. Он одержал победу, но какой ценой?       Он медленно поворачивается к Кепочке, сердце бешено колотится от страха. Боится увидеть ее мертвой, изувеченной, сломленной.       И видит ее… стоящей неподвижно, словно статуя. Лицо скрыто в ладонях. Плечи судорожно вздрагивают. Беззвучные рыдания разрывают ее изнутри. — Кепочка… Жива… Слава Богу… — Еле шепча произнес Ник.       Он хочет подойти к ней, обнять, успокоить, но тело не слушается. Каждый шаг дается с неимоверным трудом. Ноги, словно чужие, заплетаются, подгибаются. Мышцы сводит от напряжения.       Он делает шаг вперед… еще один… и вдруг… мир вокруг начинает расплываться. В глазах темнеет. Голова кружится, словно он выпил слишком много вина. “Это… конец?” - мелькает в голове последняя мысль.       Он пытается удержаться на ногах, цепляется за воздух руками, но тщетно. Силы покидают его. Тело становится ватным и непослушным. Надрывный хрип вырывается из груди. — Ке… поч…ка… Про…сти… — Ник говорит еле шепча и залебываясь. И падает лицом вниз, словно подкошенный, в месиво из грязи, крови и обломков. Сознание гаснет, словно свеча на ветру. Кепочка, услышав его хриплый шепот, вздрагивает и поднимает голову. Смотрит на него с ужасом, словно предчувствуя беду. Видит, как он падает, словно подкошенный, бездыханным телом. Сердце пропускает удар. Внутри все обрывается. — Ник! — она кричит разрывая тишину.       Не помня себя, она бросается к нему, спотыкаясь и падая на окровавленную землю. Добралась до него ползком, не чувствуя боли. Распахивает его окровавленное лицо. И видит что он без сознания, раны на лице запеклись. Она берет его голову на руки, прижимает к груди, качая его, словно ребенка. Слезы ручьем льются из глаз, орошая его лицо кровью. Она целует его в окровавленные губы, шепчет слова любви и утешения. И вдруг… мир вокруг нее начинает меркнуть. Сознание ускользает. Все становится далеким и размытым. — Что… происходит? — с ужасом проговаривает она. Она пытается удержаться, сопротивляться надвигающейся тьме, но тщетно. Усталость и нервное истощение берут свое. — Ник… Я… люблю… тебя… — еле как проговаривает девушка. И падает рядом с ним, бездыханным телом, прижимая его голову к своей груди. В ее глазах застывает ужас и любовь. Оба лежат без сознания на окровавленном поле битвы, словно спящие, среди хаоса и разрушения. Ангел и демон, объединенные любовью и смертью.