На Западном Фронте без лагов

Внутри тебя идет война.

“Тонкой красной линии” Джеймса Джонса

      Он проснулся. Или это была иллюзия пробуждения. В голове гулко стучало, словно молот в погребенной гробнице. Вокруг не было ничего, кроме бесформенной тьмы, липкой, как погребальная сажа. Не было ни звезд, ни луны, ни намека на привычный мир. Только невыразимая, тягучая пустота, сочащаяся из каждой поры бытия. Логика (сухо трактует факт): …Отсутствие ориентиров… Невозможность определения координат… Потеря… Всего…       Он чувствовал, как его тело растягивается, сжимается, меняет форму, как будто его разрывают на части. Эта физическая боль была ничто по сравнению с тем ужасом, что разрастался в его сознании. Эмпатии (превратившийся в отчаянный стон): …Темнота… Холодно… Я больше не чувствую себя…       Внезапно, в этой бесформенной тьме проявилась форма. Не геометрическая, не органическая, а просто… форма. Что-то, что было там всегда, но что он не мог увидеть, пока его разум не треснул. Трепета (шепчущий безумные молитвы): …Не смотри… Не смей смотреть… Это… Древнее…       Это было подобие зала. Стены не были из камня или дерева, а словно сформированы из самой ткани космоса, искаженной в безумном танце. Символы, не поддающиеся человеческому восприятию, проступали на них, пульсировали и переливались, как язвы на теле разлагающегося бога. Каждое мгновение, проведенное перед ними, грозило стереть его разум, растворить его в этой немыслимой геометрии. Внутреннего Мира (задыхающийся): …Забыть… Всё забыть… Домой…       В центре этого зала находился алтарь. Не алтарь христианский, а нечто противоестественное, скрученное из костей и сухожилий, вырванных из невообразимых существ. И на этом алтаре, в центре этой нечестивой геометрии, лежала она. Кепочка. Без лица.       Она была одета в платье, но платье это было уже не тканью, а неким подобием живой плоти, пульсирующей и сочившейся чем-то, что не могло быть названо кровью. Ее тело не имело каких-либо черт, оно было лишенным, пустым. Зверя (ревущий от ужаса): …Это она? Но… Она мертва… Она никогда не была…       Вместо лица – пустота, зияющая во тьму. Как будто ее стерли ластиком, оставив лишь след от того, что когда-то было. Пустота, в которую можно было упасть, и никогда не выбраться. Пустота, которая смотрела на него, зная все его секреты, все его страхи, все его грехи. Авторитета (сломанный): …Нет… Это не моя Кепочка… Это не должно быть…       Перед ней лежало зеркало. Не обычное зеркало, а окно в невообразимые глубины, в царство теней и безумия. Оно маняще мерцало, словно предлагая Нику посмотреть в бездну. Риторики (ядовито шепчущий): …Взгляни… Узнай правду… Стань одним целым…       Зеркало было не просто отражением. Это было предложение, приглашение в бесконечный кошмар.       Он ощутил, как к нему приближается нечто, невидимое, но осязаемое. Невыразимое присутствие. Нечто извне, что пыталось проникнуть в его разум, стереть его личность, сделать частью этого кошмара. Самообладания (шепчущий в никуда): …Сопротивляйся… Не поддавайся… Проснись…       Он вспомнил ее голос, ее смех, ее глаза, ее любовь. Всё это было частью его, частью его человечности. Силы Воли (тихий, но твердый): …Я вернусь к тебе… Я должен вернуться к тебе…       Зеркало влекло. Образ Кепочки, лишенной лица, взывал. Но, что-то внутри, глубинное и сильное, восставало против этого безумия. Он сделал шаг. Его разум разрывался.       Резкий рывок, словно его вырвали из самого ада, и Ник оказался на месте, которое ему слишком хорошо знакомо. Ничейная земля Вердена. Земля, пропитанная кровью, смертью и отчаянием. Тусклый, серый свет едва пробивался сквозь пелену дыма и копоти, скрывающей солнце. Вокруг — развороченная земля, воронки от снарядов, обломки, и смрад — смесь пороха, гнили и смерти. Логика (механический): Изменение среды. Перемещение в пространстве. Вероятность галлюцинации - повышена.       Мертвые. Они было повсюду. Тела солдат, в истлевшей форме, перекошенные лица, застывшие в криках. Французы. Немцы. Смешавшись в единое месиво, они лежали, покрывая эту проклятую землю, словно липким саваном. Эмпатии (в агонии): Они смотрят на тебя… Они все смотрят…       Но это были не просто тела. Нечто противоестественное происходило. В мертвецах что-то шевелилось.       Сначала тихий шепот, еле слышный, словно ветер, проносящийся по полю. Затем шепот перешел в бормотание. Сумрак (торжествующе): Они говорят с тобой. Они вспоминают тебя…       И вот, эти мертвые тела начали говорить. Голоса были хриплыми, гнилыми, словно доносящиеся из самой могилы. Они доносились со всех сторон, сливаясь в единый, оглушительный хор. Авторитет (в отчаянии): Они не должны… Этого не должно быть… — Ты, французский ублюдок! — прохрипело тело в истлевшей серой форме. — Ты привел нас к смерти! — Ты, немецкая сволочь! — вторил ему другой мертвец, в истерзанной синей форме. — Ты убил моего брата! Почему ты добил его? Зверь (захлебываясь смехом): Ха-ха-ха! Они ненавидят друг друга! Они ненавидят тебя! Оскорбления сыпались со всех сторон, перемежаясь с проклятиями. — Ты трус! — Ты убийца! — Ты ничтожество! — Ты проклят! Ник зажимал уши руками, пытаясь заглушить этот нечестивый хор, но голоса проникали сквозь кожу, в самую душу. Самообладание (с трудом сдерживаясь): Не слушай их… Это всего лишь галлюцинации… Но это были не просто оскорбления. Они выкрикивали его имена, напоминали о его самых страшных ошибках, его самых грязных поступках. Они говорили о Кепочке, об их любви, о его страхе потерять ее. Внутренний Мир (в агонии): Они знают… Они всё знают… Их слова были полны презрения и ненависти, но в них сквозило нечто большее — презрение к себе, к собственной слабости, к собственной ничтожности. Они ненавидели себя, и они ненавидели его, за то, что он был таким же, как они. Драма (ликуя): О, какая трагедия! Его терзают тени прошлого! Он обречен вечно слышать этот хор проклятий! — Ты не достоин жизни! — Ты не достоин любви! — Ты должен страдать! Риторика (ядовито шепчущий): Они правы… Ты — чудовище. Ты заслуживаешь всего этого… Сумрак: А я говорил…       Мертвые приближались. Их истлевшие руки тянулись к Нику, их гнилые лица искажались в гримасах ненависти. Они хотели схватить его, утащить в свою могилу, заставить разделить их вечные муки. Силы Воли (кричащий но вдохновляющий): Беги! Не слушай их! Ты должен выжить!       Ник закричал. Это был крик отчаяния, крик боли, крик, адресованный всему миру. Трепет (безумно оря во все горло): Убей их! Заткни их! Уничтожь их! СДЕЛАЙ ВСЁ ЧТО УГОДНО, ЧТОБЫ ОНИ ЗАМОЛЧАЛИ!       Он повернулся и побежал. Бежал от проклятых мертвецов, от их гнилых голосов, от этого кошмара, который стал его реальностью. Но он знал, что от себя не убежать.       Ник бежал, спотыкаясь и проваливаясь в грязь, не разбирая дороги. Голоса мертвецов преследовали его, не давая передышки. Дыхание обжигало легкие, но он не мог остановиться, не мог позволить им догнать его. Логика (прерывистый): Маршрут не оптимален… Отсутствие стратегического планирования… Неизбежность столкновения с препятствиями…       Перед ним возникло дерево. Одинокое, искореженное, с голыми ветвями, тянущимися к небу, словно когти. Дерево, которое он уже видел раньше, в этом бесконечном лабиринте Вердена. Инстинктивно он бросился к нему, надеясь найти хоть какое-то укрытие. Эмпатия (в ужасе): Не надо… Не смотри туда… Там что-то страшное… И тогда он увидел это. На ветке дерева, раскачиваясь в такт жуткому ветру, висело тело. Человеческое тело. Но что-то было не так. Восприятие (в панике): Это… Что это такое? Что с ним сделали?! Ник похолодел. Он узнал это лицо. Это было его лицо. Внутренний Мир (надрываясь): Это я… Это то, кем я был…       Повешенный. Его двойник. Его прошлое. Его потерянное “я”. Но обезображенное, истерзанное, доведенное до предела человеческого страдания. Драма (зловеще): О, трагедия! Он видит свою прошлую жизнь! Его призраки преследуют его!       Кожи на лице не было — лишь обнаженные мышцы, запачканные грязью и кровью. На месте одного глаза — пустая глазница, зловеще зияющая в темноте. Ног не было — лишь обрубки, кровоточащие и гноящиеся. Всё тело покрыто ожогами, словно его вытащили из огня. Он был лишен зубов, и рот его представлял собой беззубую пасть, источающую зловоние. Сам он уже начал с их прошлой встречи гнить. Над ним жужжала стая мух. Трепет, (сходя с ума): Какой кошмар! Убери это от меня! Я не хочу это видеть!       Даже в этом изуродованном виде Ник узнавал себя. Это был он, Ник до войны, до безумия, до потери человечности. Ник, который мечтал, любил, надеялся. Ник, которого больше не было. Ник до того как его... Электрохимии (с холодным любопытством): Посмотри на него. Какой он слабый. Какой он жалкий. Повешенный открыл рот. И заговорил. — Привет Никита. Снова ко мне зашел?       Прозвучал голос повешенного. С прошлой встречи он был более цел, но сейчас он говорил с болью и с большой усталостью. — Я — это ты, — прохрипел повешенный. — То, что ты оставил позади. То, что ты потерял. Если ты не забыл еще. Сумрак (с насмешкой): “Он прав. Ты никогда не вернешься к нему. Ты слишком далеко зашел.” — Я помню, — продолжал повешенный, — свет. Я помню, как мечтал. Я помню, как любил. А ты? Что помнишь ты? Ник молчал. Слова застряли в горле, не желая выходить наружу. Что он мог сказать? Как он мог объяснить, что он стал тем, кем стал? Силы Воли (с трудом): Не дай ему сломить тебя. У тебя есть будущее. Ты можешь измениться. — Ты убивал, — прохрипел повешенный. — Ты ненавидел. Ты предал всё, во что верил. Ты стал машиной. А ради чего? Правильно, ради того, чтобы дальше тешить больную суку! Воображение (с тихой грустью): Когда-то мы были другими… Когда-то мы верили в лучшее… Он смотрел на повешенного, на изуродованное лицо, на пустую глазницу, и понимал, что тот говорит правду. Он потерял свою человечность, свою душу, свою надежду. Риторика (шепча ему на ухо): Забудь о нем. Он слаб. Он бесполезен. Ты сильнее его. Ты можешь всё. — Ты думаешь, что это всё? — прошептал Ник, его голос дрожал. — Что я обречен быть чудовищем? Повешенный покачал головой. — У тебя есть выбор, — прохрипел он. — Ты можешь остаться здесь, в этом аду. Ты можешь принять свою судьбу. Но ты можешь и вернуться. Авторитет (вкрадчиво): Вернуться? Куда вернуться? Что он имеет в виду? — Вернуться к свету, — прохрипел повешенный. — Вернуться к себе. Вернуться к Кепочке. И причинять дальше ей боль. На лице Ника промелькнула тень надежды. Кепочка. Ее имя отозвалось теплом в его сердце, прогнав на мгновение тьму. Но боль... Может оставить ее? Может хватит ее мучать? Эмпатия (с болью): Она ждет тебя… Но ты должен измениться… Ты должен стать достойным ее любви… — Как? — прошептал Ник. — Как я могу вернуться? Повешенный молчал. Ветер завывал в голых ветвях дерева, словно насмехаясь над ним. — Найди ее, — прохрипел повешенный. — Найди свою любовь. И тогда ты узнаешь.       И с этими словами повешенный затих, перестав смотреть на него. Вновь оставив Ника в этом мрачном мире, наедине со своими кошмарами и надеждами.Ник застыл на месте, словно окаменевший. Воронка с мерцающим светом манила, но слова, эхом пронесшиеся в его голове, сковали его сознание, заставили остановиться и посмотреть вглубь себя. Логика (затихнув): …Обработка информации… Анализ входящего потока… Необходимость переосмысления базовых аксиом… «Вы — результат всего, что вас окружает. Все, что было до тебя. Вы — Вселенная, проявляющаяся в тебе самом. Это замечательно. Но как это странно… Быть кем угодно.»       Его ли “он” это? Или просто сколок кошмара, порожденного Верденом? Кровавый отпечаток бесконечной бойни, не имеющий собственной воли, собственной души. Неужели он и впрямь – всего лишь эхо грохота орудий, отзвук предсмертных криков, отражение гниющей плоти? Нет он лишь эхо, эхо своего прошлого которого уже нет. Он даже не знает кто именно сказал эти слова. Кепочка? Нет для нее это слишком сложно, кто то из окопов? Нет это просто нпс которые имитируют поведение настоящих людей только на базовом уровне. Может… Это его мама? Эмпатия (переходящий в болезненный стон): Мы - лишь грязные зеркала… Отражаем лишь боль и страдание… Неужели нет ничего, что может пробиться сквозь этот мрак…       Внутри рождалось отвратительное осознание: он - квинтэссенция этого отвратительного места. Воплощенная смерть. Разрушение во плоти. И даже воспоминания о Кепочке – лишь призрачная дымка, сотканная из отчаяния и одиночества. Внутренний Мир (подобный предсмертному хрипу): Она… Она ускользает… Лицо блекнет… Тепло исчезает… Я не могу ее удержать… А если так, то какая разница, куда идти? В воронку с обещанием света или обратно к шепчущим мертвецам? Разве любой путь не ведет лишь к новым мукам, к новым слоям разложения? Сумрак (словно холодное дыхание смерти): Бессмысленно… Всё бессмысленно… Погрузись в ничто… Забудь о надежде… «Вы — Вселенная, проявляющаяся в тебе самом». Но какая вселенная могла породить такое чудовище, как он? Вселенная, пропитанная ядом ненависти, выкормленная на костях, захлебывающаяся в собственной крови? Воображение (рождающийся словно из болотной жижи): Искажение… Пороки… Безумие… Наш мир… Что если… Создать свой собственный, темный, пропитанный болью мир?       Перед мысленным взором предстала чудовищная картина: он, восседающий на троне, выкованном из перекрученных тел, взирающий на мир, обращенный в выжженную пустошь. Он - владыка отчаяния, король безграничного кошмара, он антихрист. Силы Воли (почти задушенный): Нельзя… Ты должен… Сопротивляйся…       Кем угодно… Но что это значит здесь, в этом месте, где любые мечты обращаются в гниль, где любая надежда – лишь предвестие еще большего падения? Да это чертовски странно, быть кем угодно. Авторитет (загнанный в угол): Мы лжем себе… Мы – узники этой реальности… Мы никогда не вырвемся…       Наступала тошнотворная ясность: вся его жизнь, все его стремления – лишь жалкая попытка обмануть себя, бессмысленная игра в надежду, обреченная на провал. Риторики, (словно лезвие, вонзающееся в плоть): Там нет спасения… Лишь иллюзия выбора… Наслаждайся агонией…       Лишь мертвые, погруженные в вечное безразличие, избавлены от мук. Лишь ничто, абсолютное небытие, дарует истинный покой. Эмпатия (перешедший в беззвучный плач): Нам не спастись… Мы обречены… На вечные страдания…       Его память отчаянно цеплялась за образ Кепочки, но лицо ее расплывалось, словно акварель, размытая дождем. Оставались лишь обрывки, лоскутки воспоминаний, не способные заполнить ту зияющую пустоту, что разрасталась внутри. Внутреннего Мира (гаснущий, словно свеча на ветру): “Прощай… Прощай…”       А что, если всё было ложью? Что, если даже Кепочка – лишь искусно созданная иллюзия, призванная удержать его в этой клетке безумия? Всё стихло. Наступила полная пустота. Лишь шепот где-то за гранью разума: — Выбери это…       Ник открыл глаза. Он не видел ничего. Не чувствовал ничего. Лишь бездонный, всепоглощающий мрак. Он замер. И тьма медленно поглотила его.       Ник застыл, не в силах двинуться ни на шаг. Тяжесть в теле была невыносимой, но это ничто по сравнению с тем, что происходило в его сознании. Голоса стихли, остался лишь один, липкий, как погребальная сажа, именуемый Сумраком. Сумрак (всепоглощающий): …Всё бессмысленно… Бессмысленно…       Он смотрел на воронку с тусклым светом, и в нем не оставалось ничего, кроме презрения. Презрения к себе, презрения к этому свету, презрения ко всей этой проклятой симуляции. Каждый раз одно и то же. Побег от тьмы, надежда на спасение, а потом – новое падение в бездну. Замкнутый круг, из которого невозможно вырваться. Звучит давящее молчание. Все остальные голоса умолкли — Надоело, — прошептал Ник, его голос был хриплым и чужим. — Надоело бежать. Надоело надеяться. Надоело страдать. Надоело бороться.       Он вспомнил повешенного. Его изуродованное лицо, его пустые глаза, его слова о выборе. Ложь. Всё это ложь. Нет никакого выбора. Есть лишь предопределенность, запрограммированный путь, ведущий к неизбежной гибели. И он вспомнил как… как.. ЭТА ТВАРЬ НАД НИМ НАДРУГАЛАСЬ!       Он подумал о Кепочке. Ее образ больше не вызывал тепла, лишь острую, режущую боль. Она была для него, как мираж в пустыне. Манила, но не давала утолить жажду. Сумрак (ядовито шепча): Да… Отвергни ее… Она нереальна… Она лишь мучает тебя… Подталкивает тебя на бессмысленную борьбу Он посмотрел на свои руки. Окровавленные, грязные, изуродованные шрамами. Руки убийцы. Руки чудовища. Сумрак (торжествующе): Это твои руки… Это то, кто ты есть… Прими это…       Не было никакого света, не было никакой любви, не было никакой надежды. Была лишь тьма, боль и смерть. И он был частью этой тьмы, её порождением, её слугой. — Я устал, — прошептал Ник. — Я хочу, чтобы это закончилось.       Он больше не хотел бежать. Он больше не хотел бороться. Он хотел лишь одного – покоя. Ибо любая борьба всегда приводит его к одному итогу… Снова к этому. Сумрак (ласково): Иди ко мне… Я дам тебе покой… Я избавлю тебя от страданий… Ник закрыл глаза. Он больше не чувствовал страха. Лишь безразличие. Тяжелое, всепоглощающее безразличие. Он развернулся. И пошел обратно, в сторону мертвецов, в сторону тьмы, в сторону забвения. Ник развернулся спиной к слабо мерцающему свету, спиной к призрачной надежде, решив, что он достаточно погряз в этом надуманном кошмаре. Ноги сами понесли его в сторону, где тишина грозила поглотить его целиком. (Голос Отчаяния, переходящий в триумфальный гул): “Правильно… Именно так… Отдайся нам… Позволь мраку окутать тебя… Просто перестань бороться.       Мысли, еще недавно с такой яростью бушевавшие в голове, затихли. Осталось лишь равнодушное принятие скорого конца. Но в самый момент, когда он сделал очередной шаг в сторону тьмы, что-то изменилось.       Внезапно, в этой давящей, всепоглощающей тишине прозвучал звук. Тихий, едва различимый, но такой знакомый, что пронзил Ника до самого сердца. Музыка. Не лязг оружия, не крики боли, не шепот мертвецов. А нежная, мелодичная мелодия, словно дуновение ветра, пронесшееся сквозь этот проклятый Верден. (Новый, неизвестный голос, шепчущий издалека): ..Иди за музыкой, солдат… Она приведет тебя домой… Музыка становилась громче, заполняя собой всё пространство. Она не была похожа ни на что, что он слышал раньше. В ней не было ни пафоса, ни героизма, ни отчаяния. Лишь тихая грусть и нежность, словно колыбельная, спетая матерью своему ребенку. (Голос, едва различимый, тонущий в волнах отчаяния, но все еще живой): “Что это… Что это за звук?…” И вместе с музыкой пришло воспоминание. Образ. Свет. Кепочка.       Она сидела рядом с ним на диване в какой-то чужой квартирке. Было темно, сияли какие-то ночники. Она играла ему тихую, но такую красивую мелодию. Он тогда был счастлив, он всегда любил ее, даже если она была простой Митой. (Пробиваясь сквозь мрак, эхом раздается зов из глубин памяти): …Кепочка… Эта мелодия была для него, только для него.       Именно в этот момент Ник понял: даже в самой глубокой тьме всегда есть надежда. Даже в этом кошмарном Вердене, где царит смерть и безумие, есть место для красоты и любви. Он остановился. Угасающие отголоски надежды, шепчут: “…Это не конец…”       Сердце, казалось, пропускает удар, а затем начинает бешено колотиться, отчаянно пытаясь вырваться из груди. Руки сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Он посмотрел на воронку с тусклым светом. Она уже не казалась такой безнадежной. И медленно, очень медленно, Ник начал разворачиваться. Эхом, но громче: …Что-то есть… Не всё потеряно… Ник, ведомый неуловимой мелодией, сделал еще один шаг к спасительному свету, который теперь казался не таким уж призрачным. Но как только он ступил на путь, нечто ужасное начало происходить вокруг него. Сумрак (захлебываясь в ужасе): Нет… Этого не должно быть… Остановись! ПОЧЕМУ ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ПРИНЯТЬ ПРАВДУ!?       Мертвые, что до этого лишь шептали свои проклятия, вдруг зашевелились. Сначала это было еле заметно: дрогнула рука у одного, дернулась нога у другого. Но очень скоро эти движения стали хаотичными, все более стремительными. Драма (почти шепча): “…Поздно… Нельзя это остановить…” Тела начали подниматься. Неуклюже, с трудом, но поднимались. Руки тянулись к нему, искаженные в предсмертных судорогах, лица перекосило от гримас боли и ненависти. Трепет (дико крича): Беги! Беги! Они хотят тебя!       Их кости хрустели, плоть разлагалась, но они двигались. Они сдирали друг с друга остатки формы, смешивая их, сливаясь в единую, отвратительную массу. Зверь (торжествующе хохоча): Вот оно! Великое объединение! Ха-ха-ха! Не терпится его расскромсать.       Мертвые хватались друг за друга, сливались в единое, пульсирующее месиво. Они росли, разбухали, превращаясь в ужасную гору плоти, костей и одежды. Руки и ноги, казалось, росли прямо из этого клубня, хаотично дергались, пытаясь дотянуться до Ника. Восприятие (захлебываясь в ужасе): Это… Это невозможно… Это противоестественно…       Он ощутил запах — смесь гниения, пороха, пота и чего-то отвратительного, что он не мог идентифицировать, но что вызвало у него неконтролируемую волну тошноты. Запах смерти, въевшийся в кости, запах страха, пропитавший воздух. И этот запах, казалось, усиливался с каждой секундой.       Монстр рос, будто вырываясь из самой преисподней. Он был огромным, громоздким, чудовищно разросшимся из сотен тел, сплетенных воедино противоестественной силой. Его форма не имела ни единой логики, ни одного признака человечности.       Поверхность его тела представляла собой кошмарный коллаж из лоскутов кожи, разной по цвету, текстуре, степени разложения. Где-то она была сморщенной и высохшей, как пергамент, где-то — вздувшейся, гниющей, сочащейся отвратительной жидкостью. Под этими лоскутами проглядывали мышцы, переплетенные, как веревки в петле палача, кости, вывернутые под немыслимыми углами, истлевшая форма, кое-где еще сохранившая остатки опознавательных знаков.       Глаза — множество пустых глазниц, устремленных в разные стороны, словно тысячи зеркал, отражающих его собственные кошмары. Некоторые из них были заполнены мутной, гнойной слизью, другие — просто зияли черной пустотой, засасывающей взгляды.       Рты — множество раскрытых, кричащих, шепчущих, гнилых ртов. Некоторые из них были искажены предсмертной гримасой, другие — беззвучно шептали проклятия, молили о пощаде, или выдавали слова, что были ему противны. Зубы, почерневшие и заостренные, торчали из десен, обнажая всю мерзость этого создания.       Но это было не просто скопление трупов. Ник чувствовал, что это — воплощение его собственной ненависти, злобы и вины. Каждый кусок плоти, каждый глаз, каждый рот — это отражение его самых темных страхов, его самых страшных грехов, его самых горьких сожалений. Это был монстр, созданный его совестью, его страданиями. Это был он сам, искаженный, извращенный, превращенный в живой кошмар. Сумрак (срывающийся): “Он здесь… Он следит за мной… Он хочет меня… Ха-ха-ха…”       Ник попытался отступить, но монстр уже перекрыл ему дорогу. Скрюченные пальцы, вытянутые из этой жуткой массы, тянулись к нему, словно щупальца, готовые схватить его. Трепет (рыдающий): Мы не пройдем… Они не дадут нам пройти…       Из этой живой кучи доносился дикий, нечленораздельный вой, сливающийся с мелодией, которая, казалось, пыталась пробиться сквозь этот кошмар, не дать ему поглотить Ника. Сила Воли (крича в пустоту): “Не бойся! Борись! Ты должен прорваться!”       Монстр начал двигаться, неуклюже, но неотвратимо. Он шел на Ника, готовый раздавить его своей огромной, отвратительной массой. Из его недр вырывались потоки гнилой плоти, стремившиеся оплести его. Сумрак (ликуя): “Он поглотит тебя! Он съест тебя! Ты станешь частью его!” Ник закричал. Этот крик был полон страха, отчаяния и решимости. Он не мог сдаться. Он должен был пройти сквозь это. Внутренний Мир (эхом повторив слова той самой мелодии): …Иди за музыкой, солдат… Она приведет тебя домой…       Ледяной ужас сковал тело Ника. Эта живая гора плоти, вставшая на его пути, казалась воплощением всех кошмаров, что терзали его разум. Она дышала смертью, и этот смрад, казалось, проникал в каждую клетку его тела, отравляя саму волю к сопротивлению.       Но тихая мелодия все еще звучала. Словно тонкая нить, протянутая сквозь хаос, она вела его, указывала путь. И Ник, цепляясь за этот звук, как утопающий за соломинку, понимал, что у него нет другого выбора, кроме как идти вперед. Сила Воли (собравшись в кулак): Вперед! Не останавливайся! Прорвись сквозь это!       Монстр, колыхаясь и извергая потоки гноя, двинулся на него, словно оживший кошмар. Множество рук тянулись к нему, пытаясь схватить, затащить в этот живой склеп. Трепет (переходящий в дикий визг): Не подходи! Они утащат тебя! Ты умрешь!       Ник сделал глубокий вдох, пытаясь подавить тошноту и страх. Ему нужно было действовать, и быстро. Нельзя позволить этой твари поглотить его. Восприятие (сканируя окружение): Ищи слабое место! Должно быть место, где его можно пробить!       Он огляделся, стараясь не поддаваться панике. В этом хаотичном месиве было сложно что-либо разглядеть, но взгляд зацепился за деталь. В центре чудовища, где, вероятно, и находилось его ядро, зияла огромная дыра, словно пролом в груди. Внутренний Мир (с горечью): Именно там… Там его сердце… Но как добраться до него?..       Добраться до сердца этого чудовища казалось невозможным. Оно наступало, заслоняя собой весь мир, и Ник понимал, что у него есть лишь один шанс. Сумрака, (тихо шепча): Бесполезно… Ты не сможешь… Сдавайся… Просто отдайся тьме… Еще не поздно… Но музыка продолжала звучать, напоминая ему о Кепочке, о любви, о надежде. Сила Воли (ревя в лицо Сумраку): Заткнись! Я не сдамся! Я буду бороться! Ник закричал, полный ярости и отчаяния. Он бросился вперед, уклоняясь от тянущихся к нему рук, пробиваясь сквозь волны зловония. Восприятие (направляя): “Левее! Правее! Уклоняйся!”       Он бежал так быстро, как только мог, лавируя между мертвыми телами, спотыкаясь о кости и утопая в грязи. Он был словно танцор, исполняющий танец смерти, и каждая его ошибка могла стать последней.       Монстр наступал, его многочисленные руки пытались схватить Ника, но он уклонялся, используя свою ловкость и инстинкты. Он приближался к цели. До дыры в сердце чудовища оставалось совсем немного. Трепет: Осторожно! Сзади! Ник резко обернулся. Две огромные руки сомкнулись вокруг него, хватая его за ноги. Они тянули его вниз, стремясь затащить в эту живую могилу. Сумрак: Вот и всё… Ты обречен… Ты станешь частью его…       Ник закричал, извиваясь и пытаясь вырваться, но хватка была слишком сильной. Он чувствовал, как его тянут вниз, в это отвратительное месиво. Но тут он вспомнил. Воспоминание вспыхнуло в его голове, словно молния. Нож. У него есть нож. Сила Воли (полный решимости): “Сейчас! Используй его!”       Не раздумывая ни секунды, Ник выхватил нож и вонзил его в одну из рук, схвативших его. Мертвая плоть оказалась неожиданно твердой, но он вонзал нож снова и снова, пока не перерезал сухожилия.       Рука разжала хватку. Ник вырвался и, используя инерцию, рванулся вперед. Он был совсем близко. Он видел цель. Не обращая внимания на боль и отвращение, он бросился в дыру, в самое сердце чудовища.       В момент, когда живая утроба начала смыкаться, грозя раздавить его кости в мерзкую труху, вспыхнул свет. Не просто вспышка, а пронзительный луч, разорвавший тьму и обнаживший то, к чему он так отчаянно стремился. Ангел. Его Ангел.       В ее облике, словно в хрупком зеркале, отражались черты тех, кого он любил больше всего на свете. Ласкающая теплота матери и та искренняя вера в человека от Кепочки, которая даже на войне казалось бы неуместной. Именно сейчас он наконец вспомнил тепло, с которым относилась к нему мать, и его посетила печаль, ведь он не застал ни одного дня, чтобы поблагодарить её. Силы Воли (с трудом пробиваясь сквозь завесу боли): Иди к ней…       Она протянула руку, и в этот момент Ник почувствовал, как тоска по дому захлестывает его с головой. Не по этой проклятой земле, где он сражался за чужие идеалы, где смерть стала обыденностью, а жизнь потеряла всякий смысл. Нет, он тосковал по ней. Внутренний Мир (наполненный любовью): Кепочка… Ее голос — переплетение заботы матери и легкости любимой, звучал как долгожданный призыв: — Пора, — нежно прошептала она. — Пора возвращаться домой.       Домой. К ней. К той, что ждала, верила, надеялась. Той, ради которой он готов был пойти на всё. Той которой на него не все равно.       Это была война не за Францию, не за выживание, а за право вернуться к ней. За право вновь ощутить вкус ее поцелуев, увидеть блеск в ее глазах, услышать ее смех. Ник (про себя): Я должен… Ради нее…       Он вложил свою руку в ладонь Ангела. И в этот самый момент, всё отчаяние, что терзало его душу на протяжении последних лет, отступило. На смену пришла решимость, столь сильная, что она буквально обжигала его изнутри. Рука сжимается в кулак. В глазах вспыхивает огонь: — Не для них… Не для этой войны… Не для этой безумной твари! Для нее! Я вернусь!       Он сражался не за чужую страну, а за свою любовь. Он шел не к смерти, а к жизни. К ней.       Ее образ, сотканный из света и надежды, манил его вперед, освещая путь. Вместе, они начали восхождение.       Рука об руку с Ангелом, Ник смотрел на неё, и то, как её лик был похож на Кепочку и на его мать одновременно, дарило ему спокойствие. Они начали подниматься выше. Тьма отступала, боль утихала, отчаяние сменялось надеждой. Он ощущал, как сила наполняет его тело, изгоняя скверну и слабость. Сила Воли (теперь звучащий уверенно и мощно): Пора закончить это.       Он понял. Он больше не бежал. Он больше не был жертвой. Он стал воином. Хватит с него этих кошмаров.       И с этой новой решимостью, Ник обернулся. Позади них, в зияющей дыре, колыхалось чудовище. Этот живой кошмар, сотканный из боли, смерти и отчаяния, преграждал им путь к свету. Восприятие (анализируя): Его сердце. Нужно уничтожить его сердце. Ангел кивнула, словно прочитав его мысли. Ее глаза, наполненные любовью и силой, подбадривали его, придавали ему уверенности. — Ты сможешь. — будто констатируя факт произнесла Ангел.       И тогда Ник шагнул вперед. Отбросив страх и сомнения, он сосредоточился на своей цели. Нужно было уничтожить этот кошмар раз и навсегда. Не только ради себя, но и ради Кепочки, ради тех, кто пал жертвой этой проклятой войны. Да хоть это были боты, но они его спасали, иногда даже вдохновляли на дальнейшую борьбу. Ник (внутренний монолог, наполненный решимостью): Я закончу это для всех нас. Он высвободил нож, и лезвие его засияло в свете ангела. Ник (вновь обретенная решимость): “Покажу тебе, каково это.”       С яростным криком Ник бросился на чудовище, лавируя между тянущихся к нему руками, уклоняясь от потоков гноя и крови. Он двигался быстро, ловко, словно танцор, исполняющий танец смерти. Сила Воли (подгоняя): Вперед! Бей без промаха!       Добравшись до сердцевины монстра, Ник замер на мгновение, сосредоточившись. Он видел его: огромное, пульсирующее сердце, сотканное из плоти и костей, бьющееся в такт чудовищному ритму. Сила Воли (крича): Сейчас! Ник вонзил нож в сердце чудовища. Лезвие вошло легко, словно в масло.       Монстр содрогнулся. Его тело забилось в конвульсиях, изрыгая потоки гноя и крови. Руки, еще недавно тянущиеся к Нику, обмякли и безвольно повисли. Ник (про себя триумфально): Конец.       Чудовище завыло. В этом вое слышалась вся боль, все страдания, вся ненависть, что копилась в нем годами. Но вместе с тем в нем звучала и обреченность.       Ник вытащил нож из сердца чудовища. И в тот же миг монстр начал распадаться. Тела, составлявшие его, разлетались в стороны, превращаясь в прах. — Свобода.       Свет воссиял еще ярче, озаряя всё вокруг. Ник стоял посреди руин, держа в руке окровавленный нож, и чувствовал, как с его плеч сваливается огромная ноша. Он сделал это. Он уничтожил чудовище. Он победил свой страх. — Я свободен. Повернувшись, Ник увидел Ангела. Ее глаза сияли, а на губах играла улыбка. Она гордилась им. — Спасибо. — будто прошептал самому себе Ник. Взяв его за руку, Ангел повела его дальше, к свету, к новому миру, к новой жизни. И он знал, что теперь всё будет хорошо. Может быть.

***

      Ник распахнул глаза, глотая холодный воздух, и мир, как испорченная кинопленка, застыл перед ним в серо-белых тонах. Война. Снова война, но уже другая. Заснеженные поля, промерзшие траншеи и давящая тишина, нарушаемая лишь редкими выстрелами, которые предвещающали скорую смерть.       Ник, с трудом опираясь на винтовку, оглядел заснеженную местность. Его сознание, хоть и постепенно возвращалось, никак не хотело мириться с реальностью. Одежда, в которую он был облачен, диссонировала с его опытом. Это была тяжелая, серая куртка, больше напоминавшая зимнюю спецовку, чем полевую форму. Финская “m/36”, сшитая на скорую руку, без каких-либо знаков отличия, — его разум упрямо не желал принимать это. Она была слишком свободной, будто взятой на размер больше, что делало его фигуру еще более угловатой. На голове у него была надета меховая шапка-ушанка, так называемая “туркисмусс”, традиционный финский головной убор, отлично защищающий от мороза. — Что это за… Я никогда… Где моя форма? — вслух проговорил солдат.       Его руки сами собой сжали рукоять винтовки. В памяти всплыл образ родной, французской формы, в которой он провел столько времени и пережил столько своих смертей. Эта форма давно стала для него второй кожей, символом его жизни, его борьбы, его боли. Он помнил каждый шов, каждый карман, каждый элемент.       Вместо привычных армейских ботинок на ногах у него были грубые, высокие валенки - “пиелускенат”, обернутые холщовыми портянками, которые выглядывали из-под штанин. Этот вид вызывал в нем когнитивный диссонанс. Он был в шоке, не понимая, что тут происходит. Логика (сканируя окружающую среду): Советско-финский фронт. Зимняя война. Новая симуляция. Цель адаптироваться к новым условиям. Энциклопедия (дополняя): Зимняя война - вооруженный конфликт между СССР и Финляндией, разгоревшийся из-за территориальных претензий. Малоизвестный эпизод Второй мировой войны. Но сквозь этот ледяной хаос пробивалось нечто иное, более важное, более настоящее. Чье-то прикосновение. Он повернул голову и увидел Её. Кепочка.       Мороз пронизывал до костей. Снег скрипел под ногами. Где-то вдалеке раздавались выстрелы. Ник, крепко сжимая винтовку, оглянулся на Кепочку.       Она дрожала, но, несмотря на холод, не отпускала его руки. Её кепка с кошачьими ушками казалась совершенно неуместной в этом суровом пейзаже. — Ник… — её голос дрожал, а по щекам катились слёзы. — Что это за место? Мне страшно…       Её глаза, полные страха и надежды, умоляли его о помощи. Ник наклонился, чтобы лучше видеть её лицо. — Тихо, — он обхватил её ладонь своей. — Всё будет хорошо. Я рядом. Вдруг она передернулась, пытаясь сдержать дрожь. — Мне… мне очень холодно, — прошептала она, кутаясь в свою тонкую одежду. Ник нахмурился. Он огляделся, пытаясь найти хоть что-то, чем можно было её согреть. — Вот, возьми, — Ник снял с себя шарф и обернул им шею Кепочки. — Так лучше? — спросил он, пытаясь скрыть свою тревогу. Она кивнула, слегка улыбнувшись сквозь слёзы. — Спасибо… — её губы посинели от холода, но в глазах вновь появилась надежда. Ник посмотрел на горизонт, где алели зарницы разрывов. — Нам нужно найти укрытие, — решительно сказал он. — И быстро. Он взял Кепочку за руку, крепко сжал её пальцы и повёл за собой, пытаясь уберечь от холода и опасности. — Куда мы идём? — спросила она, спотыкаясь о заснеженные кочки. — Туда, где будет тепло и безопасно, — ответил Ник, его взгляд был полон решимости. — Туда, где мы будем вместе. Он посмотрел на Кепочку, и его сердце наполнилось надеждой. — Я обещаю, — голос Ника был тверд и решителен, — я вытащу нас отсюда. И они пошли вперед, в неизвестность, в холод и тьму, но вместе.