Наш двор

Шакал       День начался стандартно. Чтобы не проебать время, я сразу поехал в гараж, чтобы бить татухи очередным дебилам.       Спустя три часа закончил очередную татуху. Дракона, извивающегося на спине какого-то ебаната. Работа была механической, рука двигалась сама по себе, а мысли…Мысли были где угодно, только не здесь. В основном, о прошлом. И о Слепышке.       Выйдя с гаража, я сел в машину. Устало откинулся на спинку сиденья своей старой, но верной BMW. И курил. Рука немного побаливает, но я привык.       Мотор урчал, заглушая гул в голове.       Я припарковался у падика, выключил двигатель. Тишина.       Направился прямиком к падику. Ща может даже пивас наебну. Хоть его и не часто пью, но сегодня прям припёрло.       Только делаю шаг. И вижу её.       «Блять, опять эта шкура», — пронеслось в голове.       Она стояла у входа, наворачивая круги, как голодная псина. Яркий макияж, юбка еле прикрывает задницу, и это в такой холод. Каблуки, которые проваливались в снегу, короткий топ и шуба нараспашку. Карина? Арина? Дарина? Да похуй. Я даже имени её толком не помнил. Помнил, что она обожает в жопу, и не сильно приставучая.       Заметив меня, её лицо расплылось в приторной улыбке.       — Оооо, Шакальчик! Наконец-то! Ура! — её писклявый голос резанул по ушам.       Отдохнул, блять.       Я не любил, когда меня ждали. Не любил, когда на меня претендовали. И не любил, когда рушат мои планы.       Я подошёл к ней, грубо схватил за локоть, и буквально затолкал в падик. Мне лишний шум не нужен. Да и как-то хочется побыстрее от неё избавиться.       Лифт приехал сразу.       В тесном пространстве кабины она тут же прижалась ко мне, её руки поползли по моей шее.       — Я так соскучилась, Шакальчик… — промурлыкала она, пытаясь поцеловать меня в губы.       Я резко отвернулся.       Я никогда не целовался с ними. Ни с одной. Поцелуи были для чего-то другого. Для кого-то другого. Не для этих шалав, которые пересосали хуи половины города.       Я просто держал её, чувствуя, как её грудь прижимается к руке, и ждал, когда лифт доедет до девятого.       Наконец-то.       Быстро провернул ключ в двери. Открыл, и почти толкнул её вовнутрь.       — Я в душ, — бросил, даже не глядя на неё, находу раздеваясь и стягивая берцы.       Она хихикнула, думая, что я с ней играю. Но мне было глубоко поебать.       Сам рванул в ванную, включил холодную воду на полную. Ледяные струи обжигали кожу, смывая усталость, запах гаража.       Я стоял под душем, пока кожа не покраснела, пытаясь смыть и мысли. И пытаясь настроить себя на предстоящую еблю.       Голос отца. Ебучий его голос, снова зазвучал в голове: «Пидор…вонючий пидорас…»       Отмахнувшись, вышел из душа, обмотав бёдра полотенцем. Она уже была раздета. Лежала на моей кровати, распластавшись, как жертва. Её вызывающая поза, её накрашенное лицо, её приторные духи. Всё это было для меня как красная тряпка.       Я выдохнул. Тяжело. Подошёл к кровати.       — Вауу, Шакал, ты такой горячий. Я тааак по тебе сильно соскучилась! Почему ты не брал трубку? — она потянулась ко мне, её пальцы скользнули по паху.       Я развернул её на кровати, уложив на живот.       — Тихо, — прорычал я.       Её глаза расширились, но она послушно замолчала. Быстро натянул гандон, вылил смазку, и уже начал. Быстро, жёстко, без прелюдий. Сука сама напросилась, придя ко мне, ещё и нарушив все мои планы.       Она начала пискляво и громко стонать, её тело извивалось подо мной. Она выгибалась. Я слышал её стоны, но не слышал её. Я старался не думать. Старался не слышать голос отца, который стучал в висках.       «Грязный… ненормальный…ошибка…»       Я вбивался в неё, слыша как скрипит диван. Как мои бёдра и яйца бьются о её жопу. Держал за волосы. Пытался выбить из себя эти слова, эту боль. Она заваливала меня комплиментами. Её голос был приглушен моей ладонью. И я слышал лишь обрывки: «А-ах, Шакал… какой же ты…ммм… большой…классно…ещё»       Мне было всё равно. Я не чувствовал ничего, кроме физического напряжения.       Когда я кончил, снял презик, кинув куда-то на кровать, и резко отстранился. Она там ещё что-то пиздела, но мне было всё равно. Не глядя на неё, пошёл на балкон.       Холодный февральский воздух ударил в лицо. Я достал сигу, чиркнул зажигалкой, прикурил. Дым обжёг лёгкие. Я стоял, глядя на окна домов. На двор. На район. Увидел скамейку. Спящего чёрного кота.       — Слепышка, — прошептал я, и это слово вырвалось из меня само, как выдох.       — Чего? — её голос из комнаты был сонным и раздраженным.       — Съебись уже, говорю, — резко ответил я, даже не оборачиваясь.       Через несколько минут послышались шорохи, потом шаги.       — Хорошо, давай пока. Увидимся ещё, целую, — прозвучало из коридора.       Дверь хлопнула.       — Надеюсь, что нет, — пробормотал я, затягиваясь в последний раз, и туша сигу об пепельницу.       Пиздец.       Я наконец-то остался один. В квартире пахло её духами, сигами и чем-то горьким, что я никак не мог вытравить из себя.       Я посмотрел на шрам на своей руке. Я всё ещё чувствовал прикосновение холодных пальцев Слепышки. И это было единственное касание, которое не оставляло после себя привкуса грязи.

***

      После той ночи с Кариной, или как там её, я снова вернулся к своей привычной жизни.       Утро начиналось с тренировки. Решил перенести с вечера. Потом гараж, татухи, встречи с моими для обхода района.       Роль главаря требовала постоянного внимания. Демонстрации силы.       Я занимался теми же делами, что и обычно, но что-то поменялось…       Трахаться ни с кем больше не хотелось. Совсем. Я ловил себя на мысли, что даже прикосновения этих шлюх стали вызывать отвращение. Это было странно. Раньше я даже позволял им сосать мне. Трогал сиськи. Это было просто сбросом напряжения. Природой. Теперь – нет. Теперь всё это казалось мне чем-то грязным, пустым.       А ещё… ещё я заметил одну странность. Слепышки нигде не было.       Два дня.       За два дня я не видел его ни разу. Ни во дворе, ни у магазина, ни даже на скамейке с котом. Это было странно. Слепышка был частью моего негласного наблюдения. Частью моей территории. И его отсутствие тревожило. Очень.       «Бля, куда он делся?» — эта мысль сверлила мозг.       «Если его кто-то пришил…или же его кто-то…» — холодный пот выступил на спине. Второй раз, как с сестрой, я не переживу. Я не позволю.

***

      Делать было нечего, и я решил сгонять за сигами. Лифт снова был занят. Или сломан. Или хуй знает что. Поэтому я медленно спускался с девятого этажа пешком. Мои тяжёлые берцы гулко отбивали ритм по ступенькам. Шавка снова завыла. Всё как и всегда.       Но на шестом этаже я вдруг замер. Дверь Слепышки была приоткрыта.       Чё за?       Щель была совсем маленькой, но я уловил её сразу. Я бегло осмотрелся по сторонам. Никого. Подошёл ближе. И почувствовал смрад. Сладковатый, приторный, удушающий запах разложения. Запах смерти.       Сердце, которое, как мне казалось, давно уже ничего не чувствовало, вдруг сжалось в тиски. Я знал этот запах. Я помнил его.       Я осторожно открыл дверь. Она со скрипом отворилась. Квартира была погружена в полумрак. Смрад был везде. Он уже плотно пропитал воздух, мебель, стены.       Вещи были разбросаны на полу.       Я прошёл дальше, вглядываясь в обстановку.       В гостиной, на старом диване, лежала бабушка в халате. Её лицо было серым, губы синими. Глаза закрыты. Я знал, что она не спала. Она была мертва. Причём давно, судя по трупным пятнам на её теле.       А рядом, на полу, свернувшись калачиком, сидел Слепышка. Он держал окоченевшую руку бабушки, прижимал её к своей щеке и что-то тихо, монотонно шептал. Его лицо было бледным, волосы спутанными, глаза красными и опухшими от слез.       — Бабуль, ну, проснись, пожалуйста… Мне холодно, бабуль. Ты же обещала пельмени налепить… Бабуль? — голос Слепышки был тонким, прерывистым. Он плакал. Плакал, не осознавая, что держит мёртвую руку. Руку самого близкого человека, которого вдруг не стало.       Это было жалкое зрелище. Я видел много смертей, много боли, но эта картина… она пронзила меня насквозь. Слепой парень, прижимающийся к мёртвому телу, не понимающий, что происходит.       Пиздец.       — Слепышка, — тихо позвал я его.       Но он не услышал. Он был в своём собственном, страшном мире, где бабушка просто очень крепко спала, и он не мог до неё добудиться.       Я перебарывая смрад, прошёл в комнату, и опустился на колени рядом с ним, игнорируя запах, игнорируя всё.       — Слепышка, — мой голос был хриплым, но на этот раз не от сигарет. — Бабушки… её больше нет. Она… она мертва.       Слепышка замер. Его тело напряглось. Он медленно повернул голову в мою сторону. Его невидящие глаза были полны ужаса.       — Нет! Нет, ты врёшь! Она просто спит! Бабуль! — он начал трясти её руку, его голос сорвался на истерический крик. — Бабушка, вставай, пожалуйста!       Истерика. Чистая, безудержная истерика. Слепышка начал биться, его тело сотрясалось от рыданий. Я ничего не нашёл лучше, чем сделать то, что сделал бы для своей Ленки. Я перехватил его руку, отрывая от тела бабушки. Обхватил. Прижал его к себе, вжимая в свою грудь.       — Тихо, Слепышка, — прошептал я. Голос был глухим. Я оттащил Слепышку подальше от дивана, от этого трупа, от этого смрада. — Тише. Я здесь.       Он сопротивлялся, бил меня кулаками в грудь, царапался, выл, но я держал крепко. Я чувствовал, как хрупкое тело Слепышки бьётся в моих руках, как дрожит, как из него вырываются эти страшные, надрывные вопли. Я прижимал его к себе, позволяя ему выплакать всё.       Я чувствовал, как моя кофта мгновенно становится мокрой и горячей от его слёз. Его тело сотрясала такая крупная дрожь, что мне казалось, что его хрупкие косточки сейчас посыплются. Он прижимался ко мне со всей силы, ища тепла, ища защиты у того, кого весь район считал ебанутым и злым.       Я стоял посреди этой провонявшей смертью комнаты, чувствовал, как его маленькие пальцы судорожно сжимают мою спину, и молчал. Я прижимал его к себе, и вдыхал запах его волос. Они пахли чем-то простым, каким-то детским мылом. И этот запах отчаянно боролся со смрадом трупного разложения.       — Тише, Слепышка… тише, — прохрипел я, и сам удивился тому, как жалко и надтреснуто прозвучал мой голос.       Я не знал, что делать. Я умел ломать челюсти, умел вбивать краску под кожу, умел запугивать, умел трахать. Но я не знал, как утешать. Не знал, как вести себя в таких ситуациях. Поэтому я просто стоял и держал его. Обнимал так сильно, как только мог, стараясь передать ему хоть немного своей дубовой, непрошибаемой силы.       В этот момент я отчетливо понял: я его не брошу. Не знаю, зачем он мне сдался, не знаю, что я буду с ним делать, но этот пацан теперь мой. И любой, кто попробует встать между нами или причинить ему боль, узнает, почему меня прозвали Шакалом. И что слухи обо мне нихуя не врут.       Я коснулся подбородком его макушки, чувствуя, как его рыдания постепенно сменяются тяжёлым, изломанным дыханием. Он всё еще прижимался ко мне, не желая отпускать, а я… Я впервые за много лет не чувствовал себя «грязным пидором» или «ошибкой природы». Я чувствовал себя защитой.       И, честно говоря, это было пиздецки больно. Даже больнее, чем тот нож, что оставил шрам на моей руке. Но я не отстранился. Только крепче сжал руки, слушая, как в тишине его квартиры тикают старые часы.       В этот момент я не был главарём района. Не был Шакалом. Я был просто Димой, который держал в объятиях другого человека, пытаясь защитить его от боли, которую сам когда-то пережил. И в этих объятиях, среди запаха смерти и отчаяния, что-то внутри меня, давно замёрзшее, мучительно заныло. Саша       Всё было хорошо. Я жил и радовался жизни. Мы с бабушкой пекли пирожки с мясом. Я сходил в университет. А потом…Мир внезапно стал слишком тихим.       Сначала я не понял. Бабушка просто перестала отвечать. Я звал её. Тихонько, потом громче. Какое-то время, я даже не звал её, думая, что она устала и легла спать. Я сидел в своей комнате и не спал.       — Бабуль? Ты спишь?       Но ответа не было. Только тишина. Тяжёлая, давящая, какая-то звенящая.       Я сидел рядом с ней на диване, держа её за руку. Она была холодной. Очень холодной. Но я думал, что это просто оттого, что она слишком крепко спит.       Скинув вещи с кресла, я нашёл её шаль, и укрыл её, чтобы она скорее отогрелась. Выключил наощупь телевизор, чтобы не мешал ей спать.       Я уговаривал её.       — Бабуль, ну, проснись, пожалуйста. Мне холодно. Давай включим телевизор, там твоя любимая передача про огород начинается.       Я ждал. Ждал, когда она шевельнётся, вздохнет, скажет что-нибудь. Но она молчала.       Я плакал. Сначала тихо, потом сильно.       — Бабуль, ну, вставай! Я тебе свой день расскажу! Мы пельмени налепим, как ты любишь! Завтра же воскресенье, мы в ещё церковь пойдём! Ты же обещала!       Я целовал её холодную руку, прижимал к своей щеке. Она пахла чем-то сладковатым, но я думал, что это просто её духи. Или старое саше, которое она всегда клала в шкаф между полотенец.       Дни слились в один бесконечный, страшный миг. Я не знал сколько времени. Я не ел, не пил. Только сидел рядом с ней, держал её руку и плакал. Мой голос охрип, но я продолжал звать её. Просил её проснуться. Просил её хоть что-нибудь мне сказать. Хоть шёпотом.       А потом…потом в квартиру вошёл другой запах. Резкий, сильный. Запах табака, холода и чего-то ещё, что я уже знал. Запах Шакала.       Я услышал его шаги. Узнал звук его тяжёлых ботинок. Он подошёл. Я почувствовал, как он опустился рядом со мной.       — Слепышка, — его голос был хриплым, но на этот раз в нём не было злости. Только какая-то глухая, тяжёлая боль.       Я не ответил. Я не хотел, чтобы он был здесь. Не хотел, чтобы он видел как я плачу. Я хотел, чтобы проснулась бабушка.       А потом он сказал слова, которые сделали мне больно, и разорвали мой мир в клочья.       — Слепышка… Бабушки… её больше нет. Она… она мертва.       Нет! Нет, это неправда. Он мне врёт. Я закричал. Забился в истерике. Я не хотел верить. Она не могла. Она не могла меня бросить. Я бил его кулаками в грудь, пытаясь оттолкнуть, пытаясь убежать от этих слов, от этой правды.       А потом он обнял меня.       Его руки были сильными, мощными. Он прижал меня к себе так крепко, что я почувствовал, как мои ребра слегка хрустнули. Его тело было тёплым. Очень тёплым. И от него пахло сигаретами. Горько, резко. Но в этот момент это был самый лучший запах в мире. Запах жизни. Запах того, кто был рядом.       Я перестал сопротивляться. Мои силы иссякли. Я просто вжался в него со всей силы, зарылся лицом в его грудь, в его мягкую кофту. Мои слёзы хлынули потоком, горячие, обжигающие. Я чувствовал, как его кофта становится мокрой. Я плакал. Плакал так, как не плакал никогда в жизни.       Я чувствовал его сердце. Оно билось сильно, размеренно. Это было единственное, что сейчас казалось реальным. Единственное, что не было холодом и тишиной.       Я цеплялся за него. Мои пальцы судорожно сжимали его куртку, его спину. Я не хотел его отпускать. Ни за что на свете. Он был моей единственной опорой в этом рухнувшем мире. Он был теплом. Он был жизнью. Он был моей защитой и моим спасением.       Я слышал его хриплый голос, который что-то шептал мне в волосы. Слова были неважны. Важно было то, что он был здесь. Что он держал меня. Что он не отпускал.       В его объятиях я чувствовал себя в безопасности. Впервые за эти страшные дни. И я знал, что никогда его не забуду. И никогда не отпущу, если он сам меня не прогонит. А он прогонит. Я же ничтожество. Инвалид. Кому я нужен?