Наш двор

Шакал       Я держал его в своих объятиях. Не давал упасть, не давал обернуться к тому, что осталось от его единственного близкого человека. Даже зная, что он итак не увидит.       Одной рукой я прижимал его к себе, чувствуя, как его костлявые плечи всё ещё вздрагивают от истерики, а другой достал мобильник.       Голос у меня был сухой и жёсткий, когда я раздавал команды. Сначала надо бы набрать дяде.       — Пришли своих ребят. Нужен капитальный клининг. Квартира шестьдесят восемь, шестой этаж. Да, смерть. Спасибо, дядь. Обнял, — я знал, что дядя не задаст лишних вопросов и пришлёт профи, которые вытравят этот смрад и вылижут каждый сантиметр этой трёшки.       Потом была полиция, скорая, ритуальщики… Я говорил коротко, по-хозяйски, как привык на районе. Никто не смел со мной спорить. Меня знали все.       Всё это время Слепышка буквально висел на мне. Я чувствовал его пальцы, впившиеся в мою кожу через кофту, чувствовал его горячее, прерывистое дыхание у себя на шее.       Когда в дверь постучали первые службы, мне пришлось попытаться его немного отодвинуть. Мне нужно было встретить их, подписать бумаги, показать, где тело.       Я осторожно взял его за предплечья и чуть-чуть отстранил. Бля, ну и вид у него был… Глаза красные, опухшие, лицо в красных пятнах и слезах, губы дрожат. Жалкий, потерянный, словно его выкинули на мороз без одежды. Сердце предательски кольнуло. Это было больно. Понимать, что этот пацан пророс в меня за считанные дни.       Слепышка вдруг вскрикнул, коротко, по-птичьи, и снова вцепился в мои руки, не давая мне сделать и шага.       В дверь уже настойчиво долбились и звонили.       — Ш-шакал… пожалуйста, не оставляй меня одного…прошу…п-пожалуйста! — его голос сорвался на шёпот, полный такого отчаяния, что у меня зубы свело. — Я умру же тут один! У меня никого больше нет! Совсем никого! Шакал, пожалуйста!       Он дрожал так сильно, что я испугался. Не случился бы какой припадок. Я снова притянул его к себе. Резко, почти грубо. Но это была единственная форма нежности, на которую я был способен. Я зарылся лицом в его светлые, мягкие волосы. Странно, но это помогало мне успокоиться. Я вновь вдохнул тот самый запах детского мыла, который уже начал выветриваться из-за трупного смрада.       — Тише, — я закрыл глаза, чувствуя, как внутри рушится последняя стена моей крепости. — Слушай меня.       Он затих, только всхлипывая мне в грудь.       — Дима, — сказал я тихо, почти в самое его ухо.       Он замер.       — Ч-что?       — Зови меня Дима, — повторил я, чувствуя себя странно, будто сдирал с себя кожу. Это имя знали только близкие и менты в протоколах. Для остальных я был зверем. — «Шакал» — это для улицы. А ты… ты зови Дима.       Он кивнул, едва заметно, утыкаясь лбом в мою ключицу.       — Угу…       — И никуда я тебя не брошу. Слышишь? Никогда. Сейчас эти люди сделают свою работу. Мы возьмём твои вещи, самое необходимое, и ты пойдёшь жить ко мне. На девятый. Договор?       Слепышка замер, словно не веря. Он поднял голову, его невидящие, влажные глаза смотрели куда-то в область моего подбородка.       — Правда? Ты… ты возьмёшь меня к себе?       — Сказал же, не брошу. У меня слова с делом не расходятся.       Слепышка снова вжался в меня, на этот раз уже не от ужаса, а от какого-то облегчения.       — Мгм.       — Вот и славно, Слепышка. Держись за меня. Просто держись.       Я впустил тех, кто ломился. Потом стоял, обнимая его, и укрывая кожанкой, пока в квартиру заходили люди в форме, пока санитары разворачивали чёрный мешок. Пока всё оформляли и допрашивали. Я закрывал его своим телом от всего этого дерьма. И было даже заебись, что он не видел того, что происходит вокруг. А даже если бы и видел, то я не дал бы ему возможности, прижимая к себе.       Теперь это была моя зона ответственности. Мой пацан. Моя тишина посреди вечного гула.       Я понимал, что моя жизнь только что развернулась на сто восемьдесят градусов. Больше не будет просто «тренировок, гаража, района и потрахаться». Будет кто-то, о ком надо заботиться. Кого надо кормить, защищать и учить жить в мире, который таких как он не щадит.       Но, глядя на то, как Слепышка доверчиво притих в моих руках, я впервые за долгое время почувствовал себя спокойнее. Я на своём месте. И я сделаю всё, чтобы этот ангел больше никогда не плакал в пустой, холодной квартире, обнимая труп.

***

      Закончив со всеми службами, бумажками и прочей хернёй, я отправил Сашу к себе. Вечер наступил так быстро, что я и не заметил.       Я мотался между шестым и девятым этажом, как заведённый, перетаскивая пакеты и коробки со шмотьём Слепышки. Соседи, эти вечно любопытные крысы, то и дело высовывали свои носы на шум в падике. Но стоило мне только поднять голову и полоснуть по ним взглядом, двери захлопывались так быстро, будто в доме объявили про зомби-апокалипсис.       Наконец, последний пакет был переброшен через порог моей квартиры. Я закрыл тяжёлую железную дверь. И впервые в жизни провернул замки на все обороты, оставаясь внутри. Обычно, мне было поебать. Пусть заходят, если жить надоело. Но сегодня…сегодня за этой дверью находился смысл её закрыть.       В квартире было темно. Я услышал этот звук сразу. Тихие, рваные всхлипы.       Я зашёл в комнату, и замер в дверях. Сука.       Саша сидел на полу, прямо на ковре, забившись в угол между шкафом и кроватью. Он обхватил колени руками, сжавшись в крохотный, дрожащий комок. И этот звук… Эти тихие, надрывные всхлипы, от которых у меня в груди всё переворачивалось.       Ещё так неуместно лежала пачка гандонов рядом с ним, и мои грязные шмотки. Бля, хорошо, что он не видит в каком сраче находится.       Он казался совсем крошечным в моей огромной, пустой берлоге. Дрожал так, что зубы стучали.       Сука. Как же на него было тошно смотреть. Не потому, что бесил, а потому что внутри у меня всё выло от его боли. Я привык видеть кровь, выбитые зубы, сломанные ребра. Привык видеть слёзы: дебилы плакали от того, что бил татухи, на районе плакали, когда получали пизды, бабы плакали, когда трахал особенно жёстко. Но его эти жалобные, детские всхлипы пробивали мою броню лучше любого кастета.       Я вспомнил, что этот ангел ни хрена не ел два дня. Два дня в квартире с трупом, на одних слезах и стрессе. Пиздец. Как он сам там не сдох?       Я машинально развернулся, чтобы метнуться в коридор и на кухню, но тихий, севший голос Слепышки ударил мне в спину:       — Д…Дима, пожалуйста, не уходи. Мне страшно. Не бросай меня тут…       Блядство.       Я зажмурился на секунду, сглатывая комок в горле. Он меня не видит. Он слышит только мои шаги. Для него каждый мой шаг — уход в никуда.       Я молча подошёл к нему. Не стал ничего говорить, просто присел на корточки и, подхватив под спину и колени, легко поднял его на руки. Он дёрнулся, вскрикнул от неожиданности, но тут же, узнав мой запах, моментально вцепился мне в шею. Его пальцы дрожали, он вжался в меня так, будто я его сейчас с себя скину.       — Тихо, ангел, — буркнул я, неся его на кухню. — Я тут. Просто жрать хочу, и тебя покормить надо.       Я осторожно усадил его на стул в кухне, проследив, чтобы он нащупал руками край стола. Осмотрел обстановку. Мда уж… Даже перекусить было нечем. На столе было куча грязной посуды, валялись пачки от сиг, какие-то пакеты, мои эскизы и ещё прочая поебень.       Слепышка сидел неподвижно, продолжая судорожно сжимать край стола. Я полез в холодильник.       Пиздец. Пусто.       Банка старой горчицы, мазик, кетчуп, открытая банка тушёнки уже с плесенью, две банки пива и засохший лимон. Я стоял перед этим белым гробом и чувствовал себя последним ублюдком.       — Пиздец, — констатировал я. Глянул на Слепышку. Тот сидел, положив руки на стол, и пялил в одну точку. Плечи снова начали подрагивать. Слёзы текли молча, непрерывным потоком.       Я понял, что нельзя оставлять его даже на минуту, чтобы сбегать в магаз. Он тут просто захлебнётся в этой истерике.       — Так, хорош сырость разводить, — я подошёл сбоку, положил тяжёлые ладони ему на костлявые плечи и легонько сжал, успокаивая. — Сейчас закажем еду. Чё будешь?       Слепышка покачал головой.       — Ничего не хочу.       — Не спрашиваю, хочешь или нет. Спрашиваю, что будешь. Бургеры? Пиццу? Кашу, блять, манную?       — Я не… — ангел всхлипнул. — Дима, спасибо...       Я выматерился про себя. Достал телефон и открыл приложение доставки.       — Закажу все подряд. Разберёмся.       Пока ехал курьер, я не отходил ни на шаг. Помыл свою кружку «Босс» от въевшегося чайного налёта, налил ему тёплой воды и всучил в руки.       Стоило мне отодвинуться к окну покурить в форточку. Хотя обычно дымил прямо в комнате, как Слепышка поворачивал голову на звук, и в его позе появлялось такое напряжение, будто его вели на казнь.       — Здесь я, здесь, — выдыхал я дым, туша сигу о край пепельницы раньше времени. — Куда я денусь-то.       Когда курьер позвонил в дверь, Слепышка вздрогнул. Я рявкнул «открыто», забрал пакеты и вывалил еду на стол.       — Давай хавать.       Ангел слепо пошарил рукой по столу, чуть не опрокинул стакан с соком, который я ему налил. Я перехватил его руку. Моя рука была грубой, в мозолях, со сбитыми костяшками, со шрамами, а запястье Слепышки таким тонким и хрупким.       — Давай я, — я вложил ему вилку в пальцы, направил руку к контейнеру. — Вот так. Приятного.       Он кивнул и принялся есть. Я смотрел, как Слепышка механически жуёт, глотая слёзы вместе с едой, и понимал, что весь мой день, все мои планы, вся моя привычная жизнь пошла по пизде. И самое страшное, что я не хотел быть ни в каком другом месте. Мне нужно было быть здесь. С ним. Быть поводырём, быть стеной.       — Вкусно? — спросил я, просто чтобы нарушить тишину.       Саша кивнул, не поднимая глаз.       — Спасибо, Дима.       Это его «Дима» каждый раз било под дых. Я откинулся на спинку стула, глядя на этого несчастного, заплаканного, слепого котёнка, и с ужасом осознал: я готов убить любого, кто заставит его плакать хоть ещё раз. Но прямо сейчас главным врагом была сама жизнь, а ей ебало не набьёшь. Приходилось просто быть рядом.       Мы поели. Слепышку перестало трясти крупной дрожью, осталась только слабая, едва заметная вибрация в пальцах.       Я сгрёб пустые контейнеры в кучу, отодвинул их на край стола и снова закурил. Третья сига за час. Я понимал, что накурил в кухне так, что пиздец, но открывать окно настежь боялся. Застужу ещё этого мелкого. Оставил только щёлку в форточке.       Мы сидели в тишине. Гнетущей, вязкой, но уже не такой истеричной.       Я смотрел на дым, поднимающийся к пожелтевшему потолку, и думал: «И что теперь, блять?».       Плана не было. В моей жизни вообще редко бывали планы, которые шли дальше вечера текущего дня. Но сейчас ситуация была совсем ебанутой. Отвезти его через несколько дней домой? Нельзя, там пустота и воспоминания. Оставить здесь? Но у меня в квартире из развлечений только старый телевизор и набор гантелей.       Пиздец.       Ангел сидел смирно, сложив руки на коленях, как примерный ученик. Глаза у него всё ещё были красные, опухшие, и он периодически моргал, как будто пытаясь сфокусировать взгляд.       — Дима?... — тихо позвал он.       Я вздрогнул. К этому имени я всё ещё не привык.       — Чего? — отозвался я, стряхивая пепел в пепельницу.       Слепышка помялся, нервно теребя край своей футболки. Он выглядел так, будто собирался попросить у меня миллион баксов или признаться в убийстве.       — А можно… — он сглотнул, голос дрогнул. — Можно…тебя потрогать?       Я поперхнулся дымом. Закашлялся, давясь едким никотином, и вытаращился на него.       — Чё сделать? — переспросил я, когда дыхание вернулось. Мне показалось, что я ослышался.       — Потрогать, — повторил Слепышка чуть увереннее, хотя щёки его залила краска. Он поднял руки в неопределённом жесте. — Я… я тебя не вижу. Мне нужно…понять. Пожалуйста.       Я застыл. Сигарета тлела в пальцах, рискуя обжечь кожу.       Меня трогали. Безусловно, трогали. В драках. Кулаками по рёбрам, по лицу, захватами за шею, коленями по корпусу. Трогали девки. Жадно, пьяно, лапали, царапая спину ногтями, шаря руками в трусах. Но так… С просьбой разрешения? Чтобы просто «понять»? Это было дико. Это было настолько за гранью моих пацанских понятий, что я даже не нашёл, чем съязвить.       Я посмотрел на Слепышку. Тот сидел, втянув шею, слепой и беззащитный, ожидая удара или того, что я на него накричу.       — Блять, — выдохнул я, туша бычок. — Ну… валяй, раз припёрло.       Я подвинулся к нему на стуле, разворачиваясь всем корпусом. Сердце почему-то забилось тяжёлыми, глухими ударами, как перед серьёзной пизделовкой или перед боем на соревах.       Слепышка неуверенно протянул руку. Его пальцы дрожали. Он нащупал пространство перед собой, наткнулся на моё плечо.       — Ты напрягся, — прошептал Слепышка.       — Ещё бы, — хмыкнул я, стараясь не шевелиться. — Не каждый день меня ангелы ощупывают.       Слепышка едва улыбнулся и не отдёрнул руку. Его ладонь, прохладная и мягкая, скользнула по плечу вверх, к шее. Это прикосновение было невесомым, осторожным, словно он боялся, что я тут рассыплюсь.       Пальцы коснулись шеи, нащупали пульсирующую венку. Я сглотнул, и кадык дернулся под чужими пальцами. Ангел замер на секунду, словно запоминая этот ритм, а потом потянулся к лицу.       Я хотел закрыть глаза, но заставил себя смотреть. На эти опухшие, красные веки, на заложенный нос, которым он иногда шмыгал, на то, как сосредоточенно он закусил губу, пытаясь «увидеть». Смотреть, как тонкие, хрупкие пальчики, касаются моей грубой, обветренной кожи.       Он провёл подушечками пальцев по подбородку, царапаясь о трёхдневную щетину.       — Колючий, — констатировал он тихо.       — Бритва затупилась, — буркнул я. Голос сел.       Рука поднялась выше. Слепышка очертил линию скул. Жёстких, острых. Коснулся носа, который ломали дважды, и горбинка под пальцами была ощутимой.       — Ой…, — тихо Саша, задев переносицу.       — Ломали, — коротко ответил я.       Слепышка едва слышно выдохнул. Его пальцы перешли на лоб, коснулись шрама на голове. Следа от «розочки», прилетевшей в баре года два назад. Он вёл пальцами медленно, считывая моё лицо.       Я сидел ни жив ни мертв. Это было странно. Неприятно? Нет. Это было… слишком. Слишком интимно. Слишком близко. Никто никогда не касался моего лица с такой нежностью. Обычно в лицо летели кулаки.       Я чувствовал себя псом, которого впервые в жизни решили погладить, а не ударить палкой. И этот зверь внутри меня затих, ошарашенный.       Ангел, наконец, добрался до волос. Жёстких. Он запустил пальцы в волосы, совсем чуть-чуть, и вдруг его лицо, до этого сосредоточенное, дрогнуло.       — Ты…красивый, — прошептал он.       «Чего? Чё он, блять, несёт?» — пронеслось в башке. Меня называли опасным, называли уродом, пидором, животным, ошибкой природы, но красивым? Тем более пацан. У меня внутри всё перекосилось от этого слова, но я не отстранился.       — Спасибо…Дима… — тихо выдохнул он, убирая руки. — Мне показалось на мгновение, что я уснул, и снова сижу с бабушкой в той комнате…А ты тут… настоящий. И очень тёплый.       Там, где он касался, кожа буквально горела. Фантомное тепло от его пальцев осталось на моих щеках, на шее, в волосах. Я шумно выдохнул через нос, пытаясь сбросить это наваждение.       — Настоящий, куда уж деться, — прохрипел я.       Сидеть вот так, на табуретке перед ним, стало невыносимо. Слишком много ощущений, слишком много близости. Мне нужно было что-то сделать, как-то прервать эту интимную тишину, иначе я бы сам сейчас сорвался на что-то, чего не понимал.       — Чай будешь? Или ещё чего? — я резко поднялся, стряхивая с себя остатки оцепенения.       Слепышка чуть поднял голову, его лицо немного прояснилось.       — Чай…с сахаром… если можно.       — Можно, — отрезал я, подходя к плите. — Тебе сейчас всё можно, Слепышка. Только сырость больше не разводи, ладно?       Он едва заметно улыбнулся. И у меня в груди будто что-то щёлкнуло и встало на место. Напряжение, которое ломало мне рёбра последние несколько часов, немного отступило.       Я встал спиной к нему, нажимая на кнопку чайника. Упёрся руками в край столешницы, сжимая её так, что костяшки побелели и затрещали. В голове был полный бардак.       Этот вечер менял меня безвозвратно. Я чувствовал это кожей. Шакал. Главарь района. Сидит тут со слепым ангелом и ахуевает от себя.       Я думал о том, что теперь этот пацан — моя ответственность. И если ему нужно будет трогать меня сто, тысячу раз, да хоть миллиард раз, чтобы перестать дрожать и чувствовать себя живым, то я позволю. Я подставлю ему свои шрамы, своё лицо, свои руки.       «Пиздец тебе, Дима», — подумал я, глядя на пар, поднимающийся из закипающего чайника.       Но почему-то, глядя на эту отражённую в тёмном стекле окна лёгкую улыбку Слепышки, я впервые за долгое время не чувствовал себя одиноким. Теперь у меня был кто-то, ради кого стоило закрывать дверь на все замки.