Наш двор

Шакал       Весь вечер прошёл в каком-то странном, вязком ритме. Я водил Слепышку по своей хате, как маленького. Брал его тощую руку и прикладывал к косякам, к полкам, к выключателям.       — Запоминай, Слепышка. Здесь коридор, три шага — ванная. Тут кухня. Не споткнись о порог, я его завтра вообще нахер вырву, — бурчал я, придерживая его за талию.       Пару раз его накрывало. Он замирал посреди комнаты, и я видел, как его лицо искажается, а губы начинают дрожать. Он вспоминал бабушку. Конечно, ебать. Была-была, и тут резко нет. Теперь есть только я.       Я не умел подбирать слова, поэтому просто загребал его в охапку, и крепко вжимал в себя, давая почувствовать, что я здесь, что я никуда не делся.       Телефон в кармане вибрировал не прекращая. Пацаны, клиенты, какие-то шлюхи может, даже. Последние всегда были готовы со мной поебаться, чтобы поднять свой статус. Я игнорил всех. Пусть идут нахуй. Мир за дверью моей берлоги перестал существовать. Был только этот ангел, который смешно садился на корточки, чтобы не напороться на что-то, и необходимость вытащить его из темноты, которая почему-то решила прийти к этому светлому существу.       Наступила ночь. В квартире было пиздец жарко. Даже окна запотели. По привычке я скинул всё, оставшись в одних трусах, вырубил свет, и завалился на кровать. Слепышку уложил рядом.       Телефон, валявшийся где-то на полу, в очередной раз завибрировал, высвечивая имя кого-то из моих, но я даже не дёрнулся. Экран погас, снова погружая комнату в темноту.       Я лежал на спине, по привычке, закинув руку за голову. Мне было пиздец как жарко. Хоть в снег окунайся.       Слепышка лежал рядом. Сначала он жался к краю дивана, подальше от меня. Но из-за страха или хуй знает чего, он придвинулся к моему боку.       Я думал, что вот сейчас он точно сразу вырубится. Но нет.       Я почувствовал его тонкие прохладные пальцы. Он двигался осторожно, наощупь, словно боялся, что я вдруг исчезну, если он меня не будет касаться. Его ладонь легла мне на грудь, потом скользнула по рёбрам, нашаривая старые шрамы, очертания мышц. Он изучал меня, как что-то важное, ища успокоения в моём теле и силе.       Я стиснул зубы, пялясь в потолок. К такому жизнь меня не готовила. Это была пытка. Самая медленная и мучительная.       Слепышка не вкладывал в эти касания никакого подтекста, как это делали шмары, с кем я ебался. Он был как слепой котёнок, который тыкался в бок матери, чтобы найти в ней тепло и защиту.       И тут моё тело выдало предательскую реакцию…       Я — здоровый двадцатичетырёхлетний мужик, у меня кровь кипит, яйца пухнут. И, когда по моей коже вот так нежно водят пальцами… В общем, у меня встал. Жёстко, ощутимо. До натяжения ткани труханов.       Слепышка, продолжая своё изучение, случайно наткнулся на это препятствие. Его ладонь, в поисках опоры, соскользнула ниже пупка, натыкаясь на мой стояк.       Ангел замер. И даже, может, не дышал какое-то время.       — Д...Дим? — его голос в тишине прозвучал совсем тонко. — А что это у тебя такое…твёрдое?       Сука.       Меня бросило в жар. Ситуация была такой нелепой и стыдной, что я хотел провалиться сквозь диван в подвал к вонючим крысам.       Как ему объяснить? Что сказать ангелу, который даже не понимает, какую бурю вызывает в прожжённом грешнике, как я?       — Пистолет, блять, — чуть не спизданул вслух, но вовремя прикусил язык. Слепышка итак напуган, не хватало ещё про оружие шутить.       Я шумно выдохнул, чувствуя, как жар заливает шею.       — Спи, — хрипло бросил я, перехватывая его руку, и прижимая Слепышку к своей груди, укрывая его одеялом по самые уши.       Он не стал допытываться, и послушно притих. Просто устроился поудобнее, положив голову мне на плечо, и вскоре его дыхание стало ровным.       Я лежал, глядя в потолок. Лёгкие покалывания возбуждения всё ещё не отпускали, но теперь к ним примешивалось что-то другое. Тяжесть чужого тела больше не раздражала. Наоборот. Она казалась...правильной?       «Дожили, Шакал,» — подумал я с мрачной иронией. — «Лежишь в обнимку. С пацаном. Стояк ловишь. И, вместо того, чтобы сдвинуть его с себя, и пойти курить, боишься пошевелиться, чтобы не разбудить».       Я правым боком ощущал стук его сердца. Это напрягало. Пиздец как напрягало.       Но, прижимая его к себе, я поймал себя на мысли, что мне это… нравится. Нравится эта новая тяжесть на плече, нравится этот запах чая от его волос. Я начинал привыкать. К его вопросам, к его холодным пальцам, к тому, что я теперь не один.       «Сладких снов, Слепышка», — подумал я, закрывая глаза. — «Завтра будет новый день».

***

      Но долго спать я не смог. Ночью позвонил дядя. С него я просто был обязан снимать трубку.       Дядя разруливал вопросы: морг, похороны, бумаги, квартира. Без его связей я бы сейчас сам бегал по инстанциям, доказывая, что я не верблюд, а Слепышку бы уже запихнули в какой-нибудь распределитель или приют.       Добазарив с дядей, я вернулся в комнату. В темноте ангел казался совсем прозрачным. Стоило мне лечь рядом, как он тут же, не просыпаясь, буквально вжался в меня, обвив руками, как за спасательный круг. Его сердце билось часто-часто, отдаваясь мне в грудную клетку.       Лежал минут десять. Сука, не могу уснуть. В горле пересохло, дико хотелось поссать, и выкурить полпачки за раз, но я не шевелился. Я понимал: стоит мне только дёрнуться, Слепышка проснётся, затрясётся, и начнётся новая волна истерики. Я только осторожно подтянул одеяло, укрывая его поплотнее. Осторожно поправил его волосы, которые съехали на лицо.       Опустившись обратно на подушку, я смотрел в потолок, и в голове крутилась одна мысль. Назад он не вернётся.       И тут, в этой ночной тишине, навалилось прошлое. Оно всегда приходило, когда я давал слабину. А сегодня я прям пиздец вафля…       Лето. Душный, плавящийся вечер. Нам тогда казалось, что впереди целая вечность. Ленке тогда только-только стукнуло восемнадцать. Она приехала ко мне на летние каникулы. Перевезла вещи. Мы вовсю болтали, вспоминали детство. Дурачились. Я показывал ей свои работы и какие-то эскизы. Даже пару раз набросал её, сидящую на подоконнике в красивом платье, в свой скетчбук. Много гуляли, болтали, готовили, смотрели сериалы. Я даже вспомнил, как мы танцевали возле огромного телека, когда Лена была маленькой.       Она была такой...яркой, доброй, счастливой. Грезила об универе, делала какие-то дурацкие записи с наклейками в блокноте, мечтала уехать к морю.       В тот ебучий день я лежал пластом. Сожрал какую-то шаву на рынке, которую, видать, и правда, готовили из котят. Траванулся так, что кишки выворачивало. Весь день в полубреду. С перерывом на обнимашки с толчком.       И вот вечер. Солнце уже садилось, заливая комнату оранжевым светом. Я услышал, как Ленка шуршит в коридоре, натягивая свои любимые розовые фирменные кеды. Очередной подарок от отца.       — Лен, солнце…? — позвал я, едва ворочая языком. — Ты куда?       Она заглянула в комнату. Светлая, улыбающаяся.       — Ой, Димочка, прости, я тебя разбудила? Я в магазин сбегаю. И в аптеку загляну, куплю тебе что-нибудь от желудка, а то ты совсем плохо выглядишь.       Я приподнялся на локте. Голова кружилась.       — Леночка, не нужно. Я справлюсь. Давай завтра утром вместе сходим, м? Не нравится мне, что ты по темноте собралась. Ещё и с этой шма... — я запнулся, вспоминая её новую подружку, крашеную девицу с плохой репутацией, которая только и знала, что по клубам тереться. А там где тёрлись эти шмары, были и те, кто их снимал.       Но моя Лена — светлый, добрый и открытый человек. Никогда не видела грязи и того, что скрывал мой район. Да, именно мой. Поскольку я уже успел заработать тут авторитет многочисленными пизделовками, и стать главарём.       — Нееет, — Ленка задорно тряхнула пушистым русым хвостиком. — А как же наш любимый завтрак? А ещё, я же хотела мороженое из йогуртов сделать, помнишь? Я быстро! Ты даже не заметишь!       Она подошла ко мне, присела на край кровати и легонько чмокнула в лоб. От неё пахло дезодорантом с ароматом клубники и такой же жвачкой.       — Будь аккуратна, — выдохнул я, сдаваясь. — Если что, сразу убегай и набирай мне. Слышишь? Сразу!       — Не волнуйся, братик! — она помахала рукой и выскочила за дверь.       Это было последнее, что я от неё слышал. Её смех в коридоре.       Потом была ночь ожидания, когда я обрывал её телефон, а в ответ слышал только «абонент занят или находится вне зоны обслуживания».       Затем были поиски, полиция, которая разводила руками, и те самые «подружки», которые внезапно всё забыли.       А потом были похороны. Я видел Ленку в последний раз, в закрытом гробу. Мне даже не дали на неё посмотреть. Сказали: «Не стоит тебе на такое смотреть, парень».       Внутри всё заклокотало от ярости, стоило только памяти подсунуть те кадры. Ленка. Моя маленькая, светлая сестрёнка. Её ведь даже не просто убили. Эти уёбки... они запихнули её в машину прямо у магазина. Накачали какой-то херью, от которой она даже кричать не могла. Снимали на видео.       А потом...три часа ада. Три часа, пока я обжимался с толчком, пока валялся в своей кровати, мечтая о йогуртовом мороженом. Они пускали её по кругу, ломая всё, что в ней было чистого. А потом просто вышвырнули тело в лесополосу, как ненужный мусор.       Лучше бы меня. Сука, лучше бы меня тогда нашли в том лесу. Лучше бы меня пустили по кругу, резали, жгли, избивали. Я бы выдержал. Я привык к боли. Я — грязь, я — Шакал. А она была ангелом... Она даже жизни-то не видела, только мечтала о ней.       Я тогда сошел с ума. Весь район содрогнулся. Я не просто дрался. Я уничтожал. Я вырывал кадыки, ломал носы и хребты любому, кто хоть краем уха слышал об этом случае. И самое уёбищное, самое сука смешное, что за всем этим стоял ебучий Олежа Мажор. Сынок местного олигарха, у которого денег столько, что можно купить полицию, и целый наш ебучий город. Ему просто захотелось «развлечься», прислав своих шестёрок в отместку мне. И он развлёкся.       Я тогда не добрался до него. Дядя вывез меня. Увёз в другой город. Спрятал, пока всё не утихло, иначе я присел бы на пожизненное.       Но Олежа... Олежа в списке первый, от кого я хочу избавиться. И теперь, когда у меня есть Слепышка...       Я посмотрел на него, прогоняя воспоминания, от которых защипало в глазах. Он спал, смешно приоткрыв рот, и во сне всё равно сжимал край моей подушки.       «Бля, надо срочно покурить. Мозг сейчас взорвётся», — подумал я. И отлить тоже не мешало бы.       Я замер, выжидая момент. Слепышка задышал глубже, ровнее. Я начал медленно, по миллиметру, отодвигаться от него. Каждое движение, как на ебучем минном поле. Его рука соскользнула с моей груди, и я тут же подпихнул ему под ладонь свёрнутое одеяло. Он что-то пробормотал во сне, но не проснулся, только плотнее прижался к «замене».       Фух, блять.       Я осторожно вылез из кровати. Даже постоял, чтобы для закрепления. Холодный воздух сразу лизнул кожу. На цыпочках, стараясь, чтобы ни одна половица не скрипнула (а я знал каждую в этой квартире), я вышел в коридор.       Тихо, почти бесшумно, врубил свет и зашёл в толчок. Звук струи в ночной тишине казался грохотом водопада. Сука. Смывать пришлось прикрывая кнопку рукой сверху, чтобы не так резко.       Вырубил свет и пошёл на кухню. В темноте пальцы сами нашли пачку на столе. Зажигалка чиркнула, и первый глоток горького дыма немного притушил ту ярость, что клокотала в груди. Я прислонился лбом к холодному стеклу окна.       Там, внизу, спал город. Город, который отобрал мою сестру. Город, в котором жил ёбаный Олежа Мажор. И город, в котором теперь был Слепышка.       Я затянулся поглубже, глядя на свою правую руку. Шрам на запястье белел в свете Луны.       «Я не проебу тебя, Слепышка», — пообещал я пустоте. — «Даже, если мне придётся сдохнуть».       Я стоял и курил, слушая тишину собственной квартиры, и понимал, что эта тишина — самое дорогое, что у меня сейчас есть.       Я подошёл к раковине, повернул вентиль и плеснул в лицо ледяной водой. Смыл этот липкий налёт прошлого. Вытерся полотенцем и тихо, на носках, пошёл обратно в комнату.       Слепышка проснулся. Рука его шарила по одеялу, нащупывая меня. Его брови были жалобно сведены к переносице.       Я быстро и осторожно забрался под одеяло. Слепышка тут же почувствовал моё тепло и, издав какой-то тихий, довольный звук, прижался к моему боку. Его тонкие пальцы нашли мою руку, коснулись шрама на запястье и успокоились.       — Я тут, Слепышка, — прошептал я, закрывая глаза. — Здесь.       Теперь у меня была новая цель. Охранять эту тишину. И если Олежа Мажор ещё раз возникнет на моем горизонте… на этот раз я не буду ломать носы. Я вырву ему сердце. За Ленку. За те фотографии. И за то, что он когда-то заставил меня поверить, будто такие, как мы, не заслуживают любви. Хотя сам был таким же.       Я не знал, что нас ждёт завтра. Не знал, как объясню Шуту и своим, что у меня теперь живёт слепой пацан. Но в одном я был уверен. Этот ангел останется в моей берлоге. Потому что второй раз я не проебусь.