Наш двор

Шакал       Утро началось не как в диснеевских мультиках или бабских сериалах. Оно началось с шума ебучего перфоратора соседей сбоку. В понедельник. Я поморщился, еле разлепляя глаза, и посмотрел на электронные часы, что стояли на подоконнике.       Ёбаные девять утра. Сука. А эти уёбки решили, что самое оно делать ебучий ремонт в такое время. Чтоб вас самих это сверло насквозь просверлило. Твари.       Слепышка уже не спал. Он отодвинулся от меня, как только я проснулся. Без его лежания на мне уже было чёт прям не то. Он молча пялил перед собой невидящими глазами, и слегка сжимал простынь между нами.       Я скинул с себя одеяло, укрыв Слепышку, чтобы тому не было холодно, а сам сел в кровати, и стал разминать шею, которая затекла от лежания на неудобном диване в одной позе. Я так и не решился перевернуться на бок, чтобы не потревожить ангела.       — Доброе утро, Дима, — прошептал Слепышка.       Всё никак не привыкну к его этому «Дима». Я лишь хмыкнул и потянулся за телефоном, включая, и ставя его на зарядку.       Стоило экрану загореться, как телефон буквально стало разрывать от количества уведомлений и пропущенных. Пиздец.       «Шакал, ты где?»       «Тут Сивый нарисовался, базарить хочет. Мы без тебя не вывозим.»       «Шакал, бля. Ты живой там? Трубу возьми.»       «Босс, на районе слух прошёл, что тебя менты приняли. Отзовись.»       Я выругался про себя. Моё отсутствие заметили быстрее, чем я рассчитывал. Ещё бы нахуй. В нашей иерархии исчезновение вожака даже на сутки воспринималось как ЧП или проявление слабости.       Телефон в руке снова зажужжал. Звонил Шут — моя правая рука, пацан дёрганый, но верный.       Я принял вызов, вставая с дивана на прохладный пол, и подходя к окну.       — Чё? — устало произнёс я, не давая собеседнику вставить слово первым.       — Да ну нахер! — голос Шута звенел от напряжения и облегчения одновременно. — Босс! Ты где, мать твою? Мы тут уже морги обзванивать собрались. Пацаны на нервах. Сивый со своими псами у гаражей трётся, требует тебя. Пиздит, что мы якобы территорию попутали. Босс, надо решать, а то они сейчас начнут прессовать мелких или ещё чё.       — Передай Сивому, пусть завалит ебало и пьёт корвалол. Буду, когда буду, — я сбросил вызов, не дожидаясь истерики Шута, и швырнул телефон на подоконник.       Стоя возле окна, я бросил последний раз взгляд на мокрые капли на стекле, и потёр переносицу, чувствуя, как начинает пульсировать висок. Реальность, грязная и агрессивная, ломилась в моё убежище. В мою берлогу, которая впервые стала мне домом, а не местом для потрахушек и сна.       Эти вот все районные разборки, Шут с его вечной паранойей, делёжка асфальта… Какая же это всё ничтожная хуйня по сравнению с тем, что сегодня был за день…       Ангел уже сидел на краешке дивана, сжавшись в комок. Он слышал каждое слово. Мой тон, мою агрессию, моё обещание насилия. Всё это заставляло его бледнеть. Услышанное для Слепышки было в новинку, в то время как для меня — типичными буднями.       Я собирался с мыслями, зевая. И тут тишину разорвала мелодия. Какая-то дурацкая, слишком весёлая музычка, которая доносилась из кармана штанов ангела, валявшихся на стуле.       Слепышка дёрнулся, чуть не наебнувшись с дивана. Он пополз на звук, но я был быстрее, и всучил ему трубу в руки.       — Эм… Алло? — голос Слепышки дрожал так сильно, что мне стало не по себе. Контраст между нами был разительным.       — Александр! — женский голос из динамика был настолько громким, что я слышал, будто эта противная тётка сидит рядом с нами. Её голос был металлическим, не терпящим возражений. Будь она рядом, она бы получила пизды, за то, что смеет орать на ангела. — Вы почему не на паре? У Вас семинар по философии начался пятнадцать минут назад! Староста говорит, Вас даже нет в списках присутствующих. У Вас уже два пропуска, Румянцев! Вы хотите вылететь?       Ангел весь съёжился, теребя край футболки. И мгновенно побелел ещё сильнее, сжимая свой кнопочный телефон обеими руками. Я уже видел, как по его щеке ползёт слеза.       Эта сука ответит за то, что посмела довести Слепышку до слёз.       — М-марина Александровна, я… извините… я… — он задыхался, не в силах придумать ложь. Ежу понятно, что ангел не умел нагло пиздеть. В его мире прогул был преступлением, похлеще убийства.       — Я…я приболел, простите, — выдавил из себя Слепышка. — Да… справка будет. Извините.       Я стоял рядом, смотрел на всё это с какой-то странной смесью жалости и раздражения. Эта тупая сука даже не догадывалась, почему ангела нет на парах. Не знала, что за эти дни он похоронил единственного родного человека, своего опекуна, и теперь прячется от всего мира в моей однушке. У незнакомого, по сути, человека…       Первый звонок от Шута — про разборки и мою внезапную пропажу с района, второй — про отсутствие Слепышки на паре. Два разных мира столкнулись в моей берлоге. Мда уж.       — Тихо, ангел. Я разберусь.       Я осторожно взял с его рук телефон, и быстро переписал номер этой суки себе в контакты. Будь уверена, Мариночка, мы с тобой ещё пообщаемся в неформальной обстановке, и орать ты будешь совсем по другому поводу.       И тут, блять, телефон ангела в моих руках снова взрывается звонком. На экране светится: «Макс».       Я, не раздумывая, нажал на приём.       — Да? — буркнул я своим самым «приветливым» басом, от которого у нормальных людей поджилки трясутся.       — Саньчоус? — раздался в трубке развязный, дебильный голос. — А, стопэ. Ты кто вообще?       Я почувствовал, как моя челюсть сжалась до хруста. «Саньчоус»? Ты как его назвал, кусок говна? Моего ангела, и таким погонялом?       — А ты, блять, кто? — спросил я, и голос мой стал похож на скрежет арматуры по бетону.       — Лучший друг, — хмыкнул этот Макс, ни хера не почуяв опасности. — А ты кто? Ладно, хуй знает, кто ты, но там Санёчку надо бы появиться, иначе проблемы будут. Преподы злые, как собаки. Передай ему.       Я молча сбросил вызов. Рука чесалась раскрошить телефон об стенку. «Лучший друг». Ему пизда. Я найду этого ушлёпка и лично объясню, как надо обращаться к моему ангелу.       — Д…Дим…? — Слепышка сжался на кровати, чувствуя мою ярость. — Это был Макс, мой лучший друг из универа. Мы вместе за партой сидим…       — Друг? — я обернулся к нему, стараясь не рычать. — Этот обсос — твой лучший друг?       — Угу… — Слепышка опустил голову, перебирая пальцами край одеяла. — Он, конечно, меня плохими словами называет…И говорит, что я скучный, потому что не курю и не пью алкоголь. И потому что у меня не…нет девушки. Но он обещал мне помочь! Сказал, что на его дне Рождения найдёт мне кого-нибудь…       Хуя с два он к тебе на метр приблизится теперь. Урод, блять.       У меня перед глазами прямо картина встала: сидит этот никчёмный выкидыш, ржёт над слепым пацаном, издевается, «скучным» называет. Ещё и бабу ему подложить хочет, небось такую же шкуру, чтоб потом ржать всей толпой. Нашёл, сука, игрушку.       Я сел на край кровати и притянул Слепышку к себе, вжимая его лицом в свою грудь. Он был такой невинный, такой чистый в своей этой «темноте», что даже не понимал, какой мразью был этот его «лучший друг».       — Слушай меня сюда, ангел, — сказал я, поглаживая его по спине, хотя руки всё еще ходуном ходили от желания кого-нибудь убить. — Больше ты с этим Максом не общаешься. Понял?       — Но п-почему, Дим? Он же… только один со мной разговаривает там.       — Потому что он говно, ангел. А говно должно плавать в канализации, а не с тобой рядом сидеть. И твои проблемы в универе я решу, не волнуйся.       Я сильнее прижал его к себе. Он ойкнул от неожиданности, замер на секунду, словно испуганный зверёк, а потом отчаянно вцепился в меня дрожащими пальцами. Слепышка уткнулся лицом мне куда-то в живот, и его прорвало. Беззвучные рыдания сотрясали его худую спину.       Я сидел, обнимая его, и пытался успокоить. Забывшись в этом странном, хрупком моменте, я наклонился и невесомо поцеловал его в светлую, растрёпанную макушку. Губы обожгло от осознания собственного жеста. Я тут же мысленно дал себе пощёчину и резко одёрнул себя.       «Блять, Шакал, ты чё творишь?»       Чтобы сгладить этот мой выкид, который ангел, впрочем, вряд ли понял, я просто чуть отстранился и слегка, почти неуклюже, погладил его по мягким волосам.       Мой маленький Слепышка. Невинный ангел в мире уродов. Но пока я жив, ни одна мразь вроде этого Макса свою пасть на него не раскроет.       Между тем, голову разрывало на куски. Сегодня день Рождения Леночки. Моей сестры. Ком в горле от этой мысли душил так, что хотелось выть.       А ещё район. Сивый. Если Шут уже мне набрал, то надо было срочно гнать на точку и по-быстрому разруливать эту хуйню с залётными, пока там всё не полыхнуло.       И посреди всего этого пиздеца — Слепышка. Плачущий, сломанный, слепой ангел, который только что потерял всё.       Оставить его здесь одного в таком состоянии? Чтобы он накручивал себя в темноте, глотая слёзы и слушая, как за стеной делают ремонт соседи?       Блять.              В груди уже стоял тяжёлый, свинцовый ком, мешающий сделать нормальный вдох. Я знал этот ком. Он приходил каждый год в один и тот же день. Сегодня Ленке исполнилось бы… Блять. Я сжал челюсти так, что скрипнули зубы. Не исполнилось бы. Она так и осталась там, под гранитной плитой. Моя младшая сестрёнка. Моя вина. Мой вечный, незаживающий шрам.       Она осталась там, в тумане прошлого. Маленькой, красивой и смеющейся. А я остался здесь, гнить в этом районе.       Каждый год в этот день меня накрывало так, что хотелось либо вскрыть кому-нибудь горло, либо самому исчезнуть.       Гладя по спине Слепышку, я думал над сегодняшним днём. План вырисовывался сам собой. Сначала сгоняем с Шутом. Я раскидаю эти районные проблемы. Быстро, жёстко, без лишних соплей. Потом надо заехать за цветами. И на кладбище. К Ленке.       Брать ли ангела на кладбище? А почему нет. Пусть посидит в машине, там тепло. Включу ему печку, музыку тихонько. Главное, чтобы был рядом, под присмотром. Я не уберёг сестру, но этого пацана я в обиду не дам.       — Так, Слепышка, слушай меня, — хрипло проговорил я, выпуская его из объятий. — Я сейчас поеду один. По делам. Сиди тут, и никому не открывай. Я тебя закрою снаружи. Я быстро всё решу, вернусь, и мы поедем по моим делам. Хорошо?       Он послушно кивнул, вытирая лицо тыльной стороной ладони.       Я по-бырому стал надевать «броню»: чёрная футболка, джинсы, чёрные носки и моя неизменная кожанка.       Забежал на кухню, и расставил еду и воду так, чтобы к ним у Слепышки был быстрый доступ.       Я уже стоял в коридоре, но обернулся. Слепышка стоял в дверях, всё ещё полусонный, с растрёпанными волосами и этим своим ангельским выражением лица.       Я подошёл к нему, обнял за плечи.       — Давай, ангел, не скучай. Я быстро.       Уже открывая дверь, я взглянул на него, такого беззащитного, такого маленького в этой огромной квартире, и внутри всё сжималось. Как же он тут один останется?       Спускаясь по лестнице на выход, я вспоминал, как закрывал за собой дверь на все обороты. Как он сидел на кровати, сжав одеяло. Как стоял сейчас в проходе, и слёзы замерли в его белёсых, покрасневших глазах.       «Быстрее бы всё закончить», — долбила одна и та же мысль. Мне нужно было вернуться. Проверить, не разбил ли он чего, не испугался ли тишины, не начал ли снова плакать по бабушке.       Раньше район был для меня всем. Теперь он казался ебучей помехой, которую нужно было устранить, чтобы поскорее оказаться в своей тихой берлоге.       Воздух на улице после квартиры со Слепышкой казался слишком сырым и тяжёлым. Я застегнул куртку, чувствуя, как внутри всё ещё вибрирует то странное, щемящее тепло, которое оставлял во мне ангел. Это тепло мешало. Но и одновременно, оно пиздец как подстёгивало.       У падика, прислонившись к своей «девятке», ошивался Шут. Как обычно, в руках пачка кислых мармеладок. На стекле его колымаги красовалась пафосная наклейка «Shoot» с пушкой. Дешёвые понты, которые я никогда не понимал, но не лез.       — Не, Шут, на твоём корыте я не поеду. Уж извиняй, — бросил я без приветствия, даже не замедляя шага в сторону своей бэхи.       Шут подавился мармеладкой, поспешно запихивая пачку в карман.       — Ой, Босс, ты такой бываешь бесючий. Прям повадки мажора… — проворчал он, но тут же наткнулся на мой ледяной взгляд. — Ой, ну, в смысле, блять, богатенького... ну, ты понял. Прости…       Я ничего не ответил. Сел за руль, и дождавшись, пока Шут примостится на пассажирском, и пристегнётся, резко рванул с места.       В салоне привычно пахло «ёлочкой», а две миниатюрные боксёрские перчатки, подвешенные к зеркалу дальнего вида, начали ожесточённо биться друг об друга на каждом повороте. Этот глухой стук ритмично отбивал время, которое я сейчас тратил не на Слепышку. И это бесило больше всего.       — Ну, чё, весь район сегодня с утра обзвонил? — спросил я, стараясь не улыбаться.       — Ой, босс, иди нахуй, — Шут только махнул рукой. — Вы с Ярым прям одинаковые.       Я промолчал. Он типо, блять, сказал мне сейчас в лицо, что я такой же пидор, как Ярый, который под мусора лёг?       — Вот любите вы меня стебать за пробежки на холоде, — продолжил Шут, потирая руки. — Никакого нахуй спорта с вами. Пиздец.       А, фух, он об этом.       Шут сидел тише воды, ниже травы, но его так и подмывало что-то сказать.       Наконец, когда мы уже приближались к гаражному кооперативу, он не выдержал:       — Босс, ты это… злой какой-то сегодня. Даже злее обычного. Смотри, не пришиби Сивого сразу, нам ещё надо узнать, кто за ним стоит.       — Посмотрим, — коротко бросил я, и мы вышли из машины.       Мы подкатили к гаражам в промзоне. Место гиблое, серое, пропитанное запахом бензина и старой вражды. У гаража №14 уже собралась толпа. Мои пацаны расступились, освобождая дорогу. Кто-то кивал с уважением, кто-то испуганно отводил взгляд. Я шёл молча, чувствуя, как холодный ветер лижет шею и руки.       Шут привычно держался по правую руку. Мы зашли в открытый гараж. Посреди этого гадюшника, на старом табурете, восседал сам Слава Сивов. Сивый, блять. Он выглядел как откормленный хряк. Жирный, потный, морда лоснится, шеи почти нет. Сивый в последнее время слишком много на себя брал. Увидев меня, он криво ухмыльнулся, харкнул под ноги и демонстративно не встал.       — О-о, явился! — голос Сивого был хриплым и надменным. — А мы уже заждались. Слышал я, Шакал, ты в няньки заделался? Пригрел у себя какого-то убогого?       По гаражу прошёлся шёпот. Мои пацаны переглянулись. Шут за моей спиной напрягся.       — За калеками приглядываешь, сопли им вытираешь… — продолжал Сивый, распаляясь от собственного «остроумия». — А район кто крышевать будет? Или ты пацанов кидаешь ради этого убогого? Может, ты и сам теперь таким же немощным стал?       В гараже вдруг повисла такая тишина, что было слышно, как капает масло из какой-то колымаги. Пацаны Сивого переглянулись. Они ждали моей реакции. Они думали, я сейчас начну как-то оправдываться или тереть за «понятия».       Сивый, видя моё молчание, решил, что я поплыл. Он резко встал, его жирное пузо, вывалившееся из-под затёртой грязной кофты, колыхнулось.       Я не стал ждать. Один короткий, жёсткий удар в печень, и Сивый, хрюкнув, потерял равновесие. Я перехватил его за шкирку, как паршивого кота, и со всей дури приложил лицом о багажник стоявшей рядом ржавой «жиги». Раздался сочный хруст. Услада для ушей. Это либо металл промялся, либо его челюсть сказала «до свидания».       Я не отпускал его. Прижал его морду к холодному железу, чувствуя, как под пальцами расползается горячая юшка.       — Слушай сюда, кусок сала, — прошипел я ему в самое ухо. — Ещё раз твой гнилой рот откроется в сторону меня и моей жизни, я тебя на запчасти разберу, и по этим гаражам в багажники раскидаю. Понял меня, сука?       Сивый только что-то нечленораздельно замычал, пуская кровавые пузыри на багажник. Я отшвырнул его в сторону, и он мешком завалился на бетон.       Я обернулся к его «шестёркам». Те застыли, как вкопанные. Никто даже не дёрнулся. Они увидели, что Шакал никуда не делся. Власть и авторитет — это не про то, с кем ты спишь или кого за руку водишь. Это про то, насколько быстро ты можешь сломать человека, если он перейдёт черту.       — Район под контролем, — бросил я, вытирая руку о тряпку, валявшуюся на верстаке. — Кто сомневается — подходите, объясню персонально.       Я развернулся и пошёл к выходу. Шут только усмехнулся, поправляя куртку.       — Всё? — спросил Шут.       — Всё. Поехали.       Разобравшись с Сивым, я не стал сразу уезжать и задержался ещё на какое-то время, чтобы перетереть с местными, и окончательно расставить все точки над «ё».       Когда я, наконец, уже во второй раз вышел на улицу, Шут уже привычно ждал меня у машины.       Стоило мне подойти, как он тут же услужливо протягивает мне пачку моих любимых Parliament Night Blue. Я молча кивнул, вытянул сигарету, тут же чиркнул зажигалкой и глубоко затянулся, впуская в лёгкие едкий дым.       Шут вообще, порой, вёл себя как преданный пёсик. Он постоянно устраивал мне какие-то мелкие подгоны. Даже в моей бэхе я то и дело находил в бардачке закинутые им конфеты, сигареты или шоколадки. Чем был богат, тем и раскошеливался.       Ей-богу, ещё чуть-чуть, и я начну думать, что он склеить меня пытается. Но это всё, конечно, были шутки. Я прекрасно понимал, что таким неуклюжим образом Шут просто выражает свою благодарность за всё, что я для него сделал. Сам по себе он был парнем скромным, но в узком кругу тех, кому безоговорочно доверял, часто раскрывался как очень весёлый и свойский пацан.       Мы стояли, курили в тишине, спадая с адреналина, как вдруг на территорию гаражей плавно вкатила какая-то неоправданно дорогая для этих мест тачка. Показались огни фар, машина мягко подкатила к нам и замерла. С пассажирского сиденья, как ошпаренный, выпрыгнул Шустрый, весь так и лучась энергией. А следом за ним, с водительского неспешно выбрался незнакомый тип. Дверцы хлопнули.       — Шакал, живой! Ура! — радостно заголосил Шустрый, направляясь к нам. — Здарова, пацаны. А я тут это… в общем, знакомьтесь, это Ромка. Кликуха — Глюк. Шарит за компы и прочую хуйню.       Я невольно затянулся сильнее, окидывая незнакомца оценивающим взглядом. Этот Роман выглядел вполне себе ничего: стильно одетый брюнет со светло-голубыми, почти прозрачными глазами. Рома был высоким. Даже выше меня, что уже само по себе создавало определённое давление. Держался он как-то… иначе. Не как уличная шпана, а как человек, который знает себе цену, но при этом не боится замарать руки.       Я протянул ему левую руку для приветствия, предусмотрительно спрятав правую, изуродованную шрамом, глубоко в карман куртки. Мы обменялись крепким рукопожатием, и я коротко кивнул.       Затем Рома сделал шаг в сторону Шута, протягивая руку и ему.       И тут произошло странное. Шут внезапно замер, уставившись на Глюка так, будто перед ним разверзлись небеса или появилось нечто сверхъестественное. Он завис, тупо пялясь на нового знакомого и игнорируя протянутую ладонь. Пауза затянулась до неприличия.       Я не выдержал, повернулся и ощутимо толкнул Шута в плечо:       — Паша, блять!       Шут вздрогнул, словно очнувшись от транса, и заморгал.       — Ой… эм… да, привет, — скомкано пробормотал он. — Приятно познакомиться.       Шут как-то дёргано и неловко пожал Роме руку, после чего тут же отдёрнул свою, спрятал её в карман, и нервно стал покусывать губы, отводя взгляд. Рома, наблюдая за этой реакцией, ничего не сказал. Лишь слегка, едва заметно ухмыльнулся уголком губ.       — Вы чего тут забыли вообще? — поинтересовался я, стряхивая пепел, и переводя взгляд с Шута на Шустрого.       Шустрый, как обычно, не мог устоять на месте. Он переминался с ноги на ногу, то и дело поправляя куртку, словно у него где-то в жопе застрял моторчик.       — Да мы чёт с Ромкой едем по делам, туда-сюда, и тут я бац, твою тачку вижу! — оживленно затараторил он, активно жестикулируя. — Думаю сначала: ну всё, Тёмыч, приглючило тебя, переработал. Тормознули, присмотрелся — ан нет, не приглючило! Реально ты и Шут. Ну, мы и завернули поздороваться.       Я коротко, без особых эмоций кивнул, принимая этот сбивчивый доклад. Мой взгляд скользнул в сторону Шута. Тот стоял непривычно тихо, ссутулившись чуть больше обычного, и изредка, исподлобья, бросал быстрые, почти вороватые взгляды на этого новенького, Глюка. И как только Рома поворачивал голову в его сторону, Паша тут же резко отворачивался, делая вид, что его внезапно очень заинтересовала белая кирпичная кладка соседнего гаража.       Странно. Чё это с Пашей сегодня? Прям сам не свой. Обычно он либо травит байки, либо просто спокойно стоит рядом, как верная тень, а тут мнётся, как школьница на первом свидании.       Я мысленно вздохнул. Разбираться с душевными терзаниями напарника времени не было. Пора было закругляться. Мне ещё нужно было заехать за Слепышкой, забрать его и выдвигаться с ним на кладбище. Дел по горло.       Мои размышления прервал Шустрый. Он выудил из кармана завибрировавший телефон, уставился в экран и расплылся в какой-то совершенно дебильной, блаженной улыбке.       — О, эт, пацаны! — радостно возвестил он, не отрывая взгляда от мобильника. — Там Настя хавчик намутила. Пишет, всё горячее. Кто-то хочет сосиськи с картохой? Погнали к нам, пожрём по-человечески!       Я замер, чувствуя, как внутри меня начинает закипать глухое раздражение.       «Сосиськи». Меня аж передёрнуло. Какие, нахуй, «сосиськи», блять? Ну как, блять, так можно говорить взрослому лбу? Это слово резануло по ушам так, словно кто-то резко провёл ножом по тарелке.       Я глубоко затянулся, пытаясь успокоиться.       «Блять, пиздец, убейте меня нахуй», — пронеслось в голове.       Я не выдержал. Выдохнул дым прямо в сторону Шустрого и ледяным тоном спросил:       — Тём, вот скажи мне честно… ты внимательно читал упаковку?       Шустрый наконец оторвался от телефона и непонимающе уставился на меня, хлопая глазами.       — Какую упаковку? Ты о чём вообще, Шакал?       — С сосисками, Тёма. Упаковку с сосисками, — с нажимом произнёс я, чеканя каждое слово. — Там разве есть, блять, мягкий знак?       Шустрый завис на пару секунд, шевеля губами, видимо, пытаясь визуализировать в уме эту злосчастную этикетку.       — Эээ… ну, нет. Вроде нет, — неуверенно протянул он.       — Так какого хуя ты говоришь с мягким знаком?! — рявкнул я, теряя остатки терпения.       Шустрый ничуть не смутился. Он лишь беспечно пожал плечами, пряча телефон обратно в карман:       — Да не знаю, привык просто. Вкусно же звучит! Так это, чё? Идём к нам или как? Настюха ждёт.       — Нет, я не пойду к вам, — внезапно резко и категорично отрезал Шут, делая шаг назад.       Шустрый примирительно выставил руки вперед.       — Да чё ты вот начинаешь, Паш? Нормально же посидим. Ну, обещаю, больше мы тебя одного на кухне не оставим, честно-честно!       Паша нервно хмыкнул, и в его голосе проскользнул откровенный яд:       — Да уж, спасибо. Мне было просто невероятно приятно сидеть там. Сначала лицезреть, как она к тебе лезла весь вечер за столом, а потом вы пошли ебаться, пока я, как дурак, сидел на кухне и гладил Чарли, пытаясь абстрагироваться от ваших стонов…       Шустрый ни капли не покраснел. Ещё бы. Наоборот, он усмехнулся с видом эксперта по всем жизненным вопросам сказал:       — Так мог бы взять и погулять с ним! Тебе и моей таксе вообще полезно побольше гулять на свежем воздухе, знаешь ли. Кровообращение улучшает!       Шут, окончательно выйдя из себя, лишь раздражённо отмахнулся от Тёмы, пробормотав что-то нечленораздельное. И в этот же момент его взгляд снова, словно магнитом, потянуло к Роме.       Глюк всё это время стоял молча, не вмешиваясь в нашу перепалку, лишь внимательно сканируя каждого из нас своими прозрачными глазами. Когда Паша снова мельком зыркнул на него, Рома не отвёл взгляд. Он смотрел прямо на Шута, и на его губах вновь появилась та самая едва заметная, чуть снисходительная, но при этом какая-то слишком понимающая ухмылка.       Шустрый, как всегда, решил включить эдакого умудрённого жизнью батю, хотя сам порой творил ту ещё дичь. Его тормозил только Ярый, которого Шустрый уважал и побаивался.       Он хлопнул Пашу по плечу, заглядывая в глаза с какой-то приторной сочувственностью: «Да и найти бы тебе кого-нибудь, Паш. А то чёт ты сам не свой в последнее время».       Шут стоял так близко ко мне, что наши куртки почти соприкасались. Он даже не дёрнулся, только голова чуть опустилась, прячая взгляд. И тут я уловил его тихий, ядовитый шёпот, предназначавшийся, кажется, исключительно самому себе, но резанувший мне по ушам:       — Уж лучше я буду один, чем ебаться с бывшей.       Я лишь хмыкнул про себя, никак не выдав, что услышал его этот бубнёж. Паша умел хранить свои раны под маской, но иногда они всё-таки вырывались наружу вот такими вот фразами.       А на фоне всей этой драмы Рома решил устроить театр одного актёра. Видимо, окончательно заскучав от наших разборок, он неспешно выудил из кармана мятую пачку сигарет, достал одну, чиркнул зажигалкой и затянулся с таким картинным пафосом, будто мы тут не на холодной улице среди гаражей стоим, а снимаемся в криминальном сериале, где он — главный герой, наблюдающий за вознёй массовки. Этот его оценивающий взгляд сквозь сизый дым немного бесил, но мне было откровенно не до него.       Меня жрала изнутри совсем другая паранойя. Слепышка. Перед глазами так и стояли картинки одна хуже другой. Вдруг он там поскользнулся и утонул? Или убился где-нибудь на кухне, воткнув в себя нож? Или сидит сейчас, забившись в угол, ревёт в три ручья, а может, и того хуже — решил сотворить с собой какую-нибудь непоправимую дрянь на эмоциях. Сердце колотилось о рёбра, как сумасшедшее. Нужно было сваливать.       К тому же, на заднем сиденье моей тачки медленно, но верно засыхал букет, который Шут успел купить, пока я перетирал с пацанами. Огромная охапка белых хризантем, так похожих на ромашки. Которые обожала Лена, но только теперь их было чётное количество.       Каждая минута, которую мы тратили тут на пустые разговоры и хуйню, казалась мне предательством.       — Всё, пацаны, мне пора, — резко бросил я, обрывая этот затянувшийся цирк.       Я не стал дожидаться, пока Шут закончит свои внутренние монологи. Просто схватил его чуть ли не за шкирку, как нашкодившего кота, и буквально впихнул на пассажирское сиденье своей бэхи. Дверь захлопнулась с глухим стуком.       Странная хуйня. После недавней драки меня почему-то отпустило. Тот адреналиновый мандраж, который обычно мешает сосредоточиться, сейчас наоборот прочистил мозги. Кровь ещё гудела в висках, костяшки саднили, но руки были твёрдыми. Я вполне мог вести машину сам, хотя ещё полчаса назад был уверен, что за руль придётся сажать Шута.       Пока я обходил тачку, чтобы сесть за водительское, краем глаза наблюдал, как Паша прощается с пацанами через опущенное окно. Он жал руки, коротко кивал, бросал дежурные фразы. Но когда очередь дошла до этого Ромы, Шута вдруг снова замкнуло. Он словно подвис, рука замерла на полпути, а во взгляде промелькнуло что-то сложное. Он выглядел растерянным, каким-то тоскливо-грустным и… ещё каким-то. Хуй его знает, я так и не смог разобрать эту эмоцию.       «Блять, странно это всё», — пронеслось у меня в голове, пока я падал на сиденье и вставлял ключ в замок зажигания. Движок недовольно рыкнул и ожил.       Но думать о чужих переглядках сейчас не было ни времени, ни желания. Меня жрала изнутри совсем другая тревога. Слепышка. Он сидел сейчас в моей берлоге, запертый снаружи на все замки, и ждал меня. Нужно было срочно гнать домой, забирать его и везти с собой на кладбище. Пусть не выходит, пусть хотя бы просто посидит в закрытой машине, пока я буду у могилы. Похер, главное, чтобы был рядом, в поле моего зрения. Так мне точно будет спокойнее.       — Ну, погнали, — мрачно бросил я, ударив по газам и выруливая с обочины.       А чё там за странные искры летали между Пашей и Ромой, спрошу потом. Если, конечно, до этого вообще дойдут руки.       Когда мы проезжали мимо гаража №6, я невольно повернул голову. Старая память резанула по глазам. Я вспомнил, как когда-то мы приволокли туда Ярого — рыжего главаря с соседнего района. Тогда я ненавидел его. Считал его выскочкой, мешающим серьёзным делам. Но добивать его не хотелось. И видеть, как он откинется прямо здесь, на моей территории тоже.       Я вспомнил ту фотку, которую мне скинули анонимно. Ярый и этот его мент. Целуются. Я тогда сплюнул от отвращения. «Пидор», — подумал я тогда, подражая голосу отца. А потом… потом я видел, как этот мент ворвался в гараж. Без оружия, без страха, поебать ему было на всех нас. Он подхватил избитого, окровавленного Ярого на руки так бережно, словно тот был самым ценным, что есть в этом гребаном мире, и потащил к скорой.       Я тогда не понимал. А сейчас…       Сейчас я поймал себя на том, что сжимаю руль до хруста в суставах. Я ведь делаю тоже самое. Прячу Слепышку. Оберегаю его. Кормлю с ложечки и готов убить любого за кривой взгляд в его сторону.       «Что это? Любовь?» — мысль обожгла изнутри, как глоток чистого спирта.