Наш двор

Шакал       Я нехотя оторвался от его губ, но не отпустил. Моя ладонь всё ещё покоилась на его затылке. Пальцы запутались в мягких, как пух, волосах, прижимая ангела к себе. Я чувствовал, как бешено колотится его сердце прямо под моей ладонью, прям как у пойманного воробья.       Саша выглядел… невероятно. Да, именно это слово точнее подходит. Растрёпанный. Щёки пылают густым румянцем, даже уши стали красными. Он часто и рвано дышал, приоткрыв рот. И его губы, которые я только что целовал, были влажными и чуть припухшими.       — Вот так ты, значит, хотел меня поцеловать? — спросил я, понизив голос до хриплого шёпота. Мне нравилось видеть, как он смущается. Как он весь светится этим своим внутренним ангельским светом.       Саша замер, его ресницы мелко дрожали. Он на секунду замялся, а потом едва слышно, почти на одном выдохе, ответил:       — Да…       Осторожно пальцами я чуть приподнял его подбородок, заставляя «смотреть» на меня.       — Почему не сделал этого раньше? — я не издевался, мне реально было важно знать, что творится в этой светлой голове.       — Ну… я не… — он запнулся, и его румянец стал ещё сильнее. — Я никогда раньше не целовался…ещё и…       — С парнем? — закончил я за него.       Саша совсем притих, опустив голову, и тихонько выдохнул:       — Да.       Внутри меня всё перевернулось, как бывает в стиралке, когда та делает оборот. Я — первый. Для него всё это в первый раз… Это я привык ко всему этому. К этой грязи, быстрым перепихонам, пьяным впискам. А он — нет. Для него вот поцелуй — уже целое испытание.       — Ты вот сейчас поцеловался со мной, — я медленно провёл большим пальцем по его нижней губе, чувствуя её мягкость. — И как тебе? Не противно? Не страшно?       Саша выдохнул, и замолчал на несколько секунд. Я видел, как он обдумывает ответ. Как он прислушивается к себе. А потом он поднял голову, и на его лице расплылась такая искренняя, такая чистая смущённая улыбка, что у меня в груди что-то окончательно сдавило.       — Мне… — он сглотнул, — я хочу ещё.       Я улыбнулся. Широко, по-настоящему, зная, что он не видит моей ухмылки. Не видит того, как в этот момент во мне окончательно сдох Шакал. В зеркале сейчас отражался бы просто влюблённый придурок.       — Хорошо, — я обхватил его за плечи, накрывая своим телом, и зарываясь лицом в изгиб его шеи. — Иди ко мне, ангел.       Я снова притянул его к себе, вжимая в матрас, чувствуя, как его тонкие руки доверчиво обвивают мою шею. Больше не было никаких вопросов. Не было дяди с его конвертами. Не было района. Не было прошлого. Были только его губы. Его тепло под моей огромной футболкой и эта тишина, которую я теперь готов был охранять вечно.       Если он хочет ещё, то я дам ему столько, сколько он потребует. Весь мир положу к его ногам, если он попросит. Но сейчас мне хватало того, что он просто здесь, со мной. Мой. До последней клеточки кожи. Саша       Дима придавил меня своим телом. Таким тяжёлым, но совсем не страшным, а каким-то очень надёжным. Как будто меня укрыли самым тёплым и приятным одеялом в мире. Его губы снова и снова накрывали мои, и внутри меня всё пело и кружилось.       Мне так понравилось… Но в голове, как заноза, сидела горькая мысль: я ведь совсем не умею. Я только мешаюсь, путаюсь в губах и дыхании. Ему, наверное, скучно со мной. Наверное, он делает это просто из жалости, потому что я такой… никчёмный и слепой.       Когда он отстранился, я почувствовал его мягкий поцелуй в лоб. Его рука осторожно, почти невесомо погладила меня по волосам. В фильмах, которые мы слушали с бабушкой, так всегда прощались. Это точно был конец…       Я весь сжался, чувствуя, как в груди разрастается холодная, липкая пустота. То самое чувство, что меня снова бросят одного…       — Дим… — прошептал я. Голос дрожал и казался чужим.       — Чё? — отозвался он совсем рядом. Я чувствовал его горячее дыхание на своих губах. Оно пахло утренним теплом и Димой.       — Ты… ты теперь меня выгонишь, да? — слова давались с трудом. Горло сильно сдавило. — Отдашь меня куда-нибудь? В интернат или обратно в бабушкину квартиру…       Я зажмурился, хотя это ничего не меняло.       — Я же… я же тебе не нужен, — всхлипнул я. — Я приношу только проблемы. Я даже не вижу, куда иду. Я всё порчу. Я хотел поцеловать тебя, потому что… хотел сказать «спасибо»…За всё, что ты для меня сделал. За душ, за шоколадку, за то, что не бросил… Но я же понимаю. Я тебе не нужен.       Слёзы начали литься сами собой. Горячие, солёные. Я лежал на спине, и они ручьями стекали к вискам, щекотно попадая в уши. Это было так глупо и жалко. Я хотел быть сильным ради него, но я только плакал, сжимая пальцами его футболку на себе.       Мне казалось, что сейчас он встанет, вздохнёт с облегчением и скажет, что машина уже ждёт меня внизу. Что сказка закончилась.       Я ждал его слов как приговора, чувствуя, как его тяжёлое тело всё ещё придавливает меня к кровати, не давая окончательно рассыпаться на кусочки. Все эти приятные искорки в теле потухли, оставив только солёный вкус слёз и страх, от которого кружилась голова. Шакал       Слушать это было… блять… как будто мне кастетом по рёбрам вмазали. Со всей дури. До хруста. Каждое его слово, каждый этот всхлип пробивал меня насквозь. Он лежал такой маленький, такой сломленный. И эти его слова про «ненужность»… Они меня просто в ярость приводили. Не на него, а на весь этот ебучий мир, который заставил его так думать.       Я чувствовал, как его слёзы текут по моим пальцам, когда я до него дотронулся.       — Замолчи, — выдохнул я, и тут же осёкся. Слишком грубо. Я сжал челюсти так, что зубы скрипнули. — Саш… сука… то есть… нет. Помолчи, слышишь? Просто послушай меня.       Я рывком поднял и притянул его к себе, буквально вжимая в свою грудь. Он попытался было сжаться, спрятаться, но я не дал. Я зарылся носом в его волосы. Они всё ещё пахли тем самым дегтярным шампунем и немного сном.       — Какое «отдам», а? Что ты несёшь? — я старался говорить тише, но голос всё равно сорвался на хриплый рык. — Ты хоть понимаешь, что ты для меня сейчас? Я годами… блять… я годами жил как зверь. Ничего не видел, кроме этой грязи на районе. А ты пришёл и как будто свет включил в этой долбанной темноте. И показал, что всё не так плохо.       Я чувствовал, как он мелко дрожит у меня в руках. Мои ладони, привыкшие к тяжёлому железу и чужим глоткам, сейчас с какой-то запредельной осторожностью вытирали его щёки. Я большими пальцами смахивал эти его бесконечные слёзы, пытаясь хоть немного успокоить.       — Ты — не проблема, Саш. Ты…ты — мой смысл. Понимаешь? Единственное, ради чего мне хочется возвращаться в эту пустую квартиру. Если бы не ты, я бы сейчас где-нибудь на пустыре кости кому-нибудь ломал или сам под пули лез.       Я ещё сильнее зарылся лицом в его макушку, вдыхая его запах. И прижимая его к себе.       — Никуда ты не уйдёшь. И никто тебя никуда не заберёт. — я запнулся, подбирая слова попроще, — Я своё не отдам. Никогда. Ты теперь часть моего дома. Часть меня.       Я почувствовал, как он перестал так сильно содрогаться. Его ладошки робко коснулись моих плеч.       — И не надо мне никаких «спасибо», Саш. Ты просто… — я снова чуть не выругался от избытка чувств, но прикусил язык. — Ты просто будь рядом. Ешь свои шоколадки, надевай мои футболки, занимай хоть всю кровать. Только не смей говорить, что ты мне не нужен. Ты мне нужен больше, чем… чем вообще всё в этом городе.       Я отпрянул и стал целовать его мокрые веки, щёки, покрасневший нос, собирая остатки слёз. Мне хотелось буквально впитать его боль в себя, чтобы ему стало легче. Чтобы он наконец поверил, что здесь, в этой берлоге, он — самое ценное, что у меня теперь есть.       — Мой, — прошептал я ему в самое ухо. — Слышишь? Весь мой. И хрен я тебя кому отдам.       Я прижал его так крепко, как только мог, не боясь уже, что сделаю больно. Не сделаю. Никогда. Саша выдохнул мне в шею, и я почувствовал, как он понемногу расслабляется, принимая мою защиту. Теперь я точно знал: ни одна мразь к нему не подойдёт. Саша       Дима осторожно коснулся моих щёк. Его большие пальцы мягко повернули мою голову к себе. Я замер, чувствуя, как всё лицо горит от его близости. А потом он снова поцеловал меня. На этот раз поцелуй был долгим, тягучим. Я изо всех сил старался повторять за ним. Я ловил каждое движение его губ, пытаясь понять, как это — «правильно», прижимаясь к нему так сильно, что, казалось, мы проросли друг в друга.       Мне на мгновение показалось, что всё горе, все мои страхи — всё это осталось где-то там, за дверью. Здесь был только Дима. Мой Дима.       Но вдруг тишину разрезал резкий, негромкий звук. Телефон.       Дима вздрогнул и отстранился. Я сразу почувствовал, как по коже пробежал холод. Я даже покрылся мурашками. Его тепло исчезло так внезапно, что я едва не всхлипнул. Я слышал, как он копошится, нащупывая телефон где-то недалеко. Как тяжело и зло он дышит.       — Да, Шут, — голос Димы изменился. Он больше не был тем нежным голосом, которым он шептал мне про «ангела». Он стал жёстким, колючим. — Чё? Кто приехал?       Я замер, вслушиваясь в каждый звук. Дима молчал, но я чувствовал, как воздух вокруг него уплотняется.       — Блять… — Дима зло выдохнул. — Какого хрена ему тут надо?...Понял. Скоро буду.       Кровать качнулась. Дима встал.       Я дёрнулся, мои руки испуганно зашарили по одеялу, пытаясь найти его, удержать.       — Д-дим? Ты… ты уходишь? — мой голос сорвался на шёпот, полный ужаса.       — Надо, Саш. Появились дела на районе, — бросил он, и я услышал, как он быстро натягивает одежду. Шорох ткани, звон ключей. Каждый этот звук меня пугал.       — Пожалуйста… Дим, — я приподнялся, протягивая руки в пустоту. — Не уходи. Мне… мне страшно.       Его квартира тут же показалась мне огромной, пустой и враждебной. Без Димы это были просто чужие стены, полные острых углов и пугающих звуков. Я ещё не до конца знал, где здесь что находится. Я не знал, как снова быть одному в этой тишине.       — Дим, — я всхлипнул, нащупав край его куртки, когда он подошёл ближе. — Не оставляй меня одного. Пожалуйста. Я… я боюсь, что ты не вернёшься. Или что за мной придут…       Я вцепился в грубую кожу его куртки. Сильно, крепко. Я готов был умолять, ползать на коленях, лишь бы не оставаться в этой темноте без его дыхания рядом. После того, что он только что сказал мне… после тех поцелуев… остаться одному было всё равно что умереть. Шакал       Я стоял посреди комнаты, сжимая в руке телефон так, что пластик жалобно похрустывал. В голове был настоящий грёбаный рой. Олежа. Мажор. Эта мразь всё-таки рискнула притащить свою богатую жопу обратно в мой район.       Имя, которое я похоронил под тоннами бетона, крови и прожитых лет, вдруг всплыло, как утопленник.       Перед глазами потемнело. Вместо этой комнаты и тёплого Саши на кровати, я вдруг увидел дорогую гостиную в особняке отца. Увидел себя. Тогда ещё просто Диму Шакальского, сына влиятельного человека, подростка в брендовых шмотках, который до дрожи боялся своего секрета.       Воспоминания ударили под дых. Наши отцы были партнёрами, воротили миллионами. И вот однажды случился тот ебучий ужин в нашем коттедже. Всё чинно, дорого, лицемерно. Мажор пришёл со всей своей «идеальной» семьёй: отец-олигарх, мать в бриллиантах и старший брат Антон — такой же пидорас, как и сам Олег.       Две богатые семьи, звон бокалов, фальшивые улыбки родителей. И мы с Олегом, сбежавшие в мою комнату под предлогом «поиграть в приставку».       Я помнил тот вечер поминутно. Мы дурачились, о чём-то спорили. Затем включили какой-то фильм, но никто не смотрел на экран. Сидели на диване, и рука Олега легла мне на ногу. Сначала на колено, потом выше, поглаживая бедро. Моё сердце тогда готово было проломить грудную клетку. Я решился. Повернулся и поцеловал Олега. И тот ответил. Не оттолкнул, не ударил. Ответил так, будто тоже этого хотел.       В тот момент я был самым счастливым человеком на свете. Мы целовались. Первый раз. Неуклюже, жадно. Мы трогали друг друга везде, и мне казалось, что я наконец-то нашёл кого-то, кто меня понимает. Что я не один в этом грёбаном золотом склепе. И что мои чувства к нему взаимны.       Но Олежа оказался тварью похлеще своего папаши.       Уже на следующее утро Олег, испугавшись потери карманных денег и статуса, всё рассказал своему отцу. Свалил всё на меня. Сказал, что я его совратил, что сам он не при делах. А дальше отец Олега позвонил моему…       И после всего этого, мой отец тогда швырнул мне ту папку в своём кабинете. Ту самую, с фотографиями.       Оказывается, этот старый параноик поставил в моей комнате скрытые камеры. Он смотрел. Он видел всё. Мой первый поцелуй, мои чувства, мою уязвимость. Мой секрет…       — Пидор. Грязный, вонючий пидорас, — его голос до сих пор иногда звенит у меня в ушах. — Ты не мой сын. Ты — плевок в нашей фамилии. Убирайся.       Олежа тогда даже не защитил меня. Стоял в стороне, опустив глаза, играя роль невинной жертвы.       Меня же вышвырнули из жизни, лишили всего.       Единственная, кто тогда осталась рядом, была Лена. Моя младшая сестрёнка. Она тайком носила мне еду, в закрытую комнату через служанку. Просовывала деньги, через дверную щель. Успокаивала, когда я выл от боли предательства и одиночества в какой-то съёмной конуре. Лена была моим лучиком света.       А потом не стало и её.       Я ненавидел Олега не просто за Ленку. Я ненавидел его за то, что когда-то, в той другой жизни, он был моей первой любовью… Сука, я ведь реально в него тогда влип. До дрожи, до потных ладоней, до тупого щенячьего восторга, когда он просто смотрел в мою сторону.       Пиздец.       И вот зачем он сейчас притащился? Зачем? Ярый уже давно свалил из города вместе со своим ментом. Делить нам с Олежей больше нечего, кроме старой ненависти. Если он приехал, чтобы я наконец доделал то, что не успел тогда — превратить его лицо в кровавое месиво, то это он по адресу.       Но Саша…       Я посмотрел на это зарёванное, дрожащее существо, которое вцепилось в мою кожанку. Внутри всё болезненно сжалось. Оставить его здесь одного? В его состоянии? Нет, сука, исключено. Он же с ума сойдёт от каждого шороха в подъезде. Но и брать его с собой на разборки — это пиздец какой риск.       А ещё этот стояк. После наших поцелуев в штанах всё ломило так, что хотелось просто запереться в ванной на полчаса. Но времени не было. Ебучий Олежа ждать не будет.       — Так, всё, — выдохнул я, принимая решение. — Одевайся.       Саша замер, часто моргая своими невидящими глазами.       — Я… я с тобой?       — Да. Одного я тебя тут не оставлю, у тебя же паника начнётся через пять минут. Будешь в машине сидеть, под замком. Но зато рядом, — я начал быстро стаскивать с него свою огромную футболку, заменяя её на его тёплый свитер. Штаны и носки положил рядом.       Саша слушался беспрекословно. Его пальцы всё ещё дрожали, когда он пытался попасть в рукава. Пока он одевался, я метнулся на кухню. Схватил первый попавшийся пакет и начал сгребать туда всё, что видел: пару плиток шоколада, упаковку конфет, вчерашнюю его булочку, сок, воду.       «Как на пикник, блять, собираюсь», — зло подумал я, но знал, что это нужно. Если мне придётся застрять на тёрках, он должен быть занят. Должен чувствовать, что я о нём позаботился.       — Оделся? Всё, пошли, Саш. Держись за меня.       Я вывел его из квартиры, прижимая к своему боку. Закрыл хату. Мы спустились к моей тачке. Я усадил его на заднее сиденье, накинул на него свой старый плед, который всегда валялся на задних сиденьях.       — Так, держи. Вот пакет. Тут шоколадки, сок. Сиди тихо, двери я заблокирую. Окна не открывай. Я буду рядом, ты меня услышишь, если что. Понял?       Саша кивнул, обнимая пакет со сладостями, как спасательный круг. Он выглядел таким маленьким в глубине кожаного салона. Некоторые мои пацаны его уже видели, когда я его забирал, но светить им лишний раз перед всей бандой я не собирался. Ну его нахуй. Пусть думают, что это мои личные дела.       Я захлопнул дверь, сел за руль, заблокировал замки. Мотор взревел.       «Ну что, Олежа, — подумал я, вцепляясь в руль до белизны костяшек. — Посмотрим, зачем ты вернулся. Но если ты хоть краем глаза взглянешь в сторону моей машины… на этот раз тебя никакой папаша не спасёт».       Я рванул с места, чувствуя, как за спиной тихо дышит Саша. Теперь я был спокоен. Он под моим надзором. Мой ангел. И пизда тому, кто встанет на нашем пути.       Я подъехал туда, куда сказал Шут. Припарковал машину у старого, обгоревшего остова бывшего клуба. Чёрные провалы окон смотрели на меня как пустые глазницы. Место дрянное, пропитанное запахом гари, который не выветрился даже за долгие годы. Мне не нравилось это место, потому что оно было на отшибе. И тут всегда было мрачно и холодно. Даже, вон, снег до сих пор не растаял.       Прежде чем выйти, я привычным жестом проверил травмат и сунул его за ремень под джинсы. Холодный металл привычно лизнул кожу. Повезло, что Саша не видит. Не хватало ещё, чтобы он запаниковал, завидев пушку. Она мне, скорее всего, не понадобится, я привык решать дела руками, но от такой крысы, как Олег, можно ждать любой подлянки.       Саша сидел на заднем сиденье тише воды, ниже травы. Эта его покорность и тихий ужас, который я чувствовал кожей, и пугали, и заставляли сердце сжиматься. Этот пацан… он реально теперь без меня не мог. Проебать его теперь — это как самому себе пустить пулю в висок.       Надо было его чем-то занять, чтобы он не сидел в этой звенящей тишине и не накручивал себя. Что бы?...Точно. Я достал свой телефон и наушники.       — Саш… — сорвалось с губ само собой. Блять, я реально привыкаю называть его только по имени.       Саша вздрогнул, плечи напряглись.       — Я постараюсь побыстрее, — я протянул ему наушники. — Взял бы тебя с собой, но там сейчас будет…небезопасно. Воткни в уши, там моё музло. Сиди, ешь шоколад, и ни о чём не думай. Понял?       Саша лишь всхлипнул, кивнул и дрожащими руками начал нащупывать наушники. Я увидел, как он стал разворачивать шоколадку, и обёртка в его пальцах ходила ходуном.       Я вышел из машины и тут же заблокировал двери. Проверил тонировку. Снаружи нихрена не было видно. Мой ангел был надёжно спрятан от чужих глаз.       Из соседних машин уже вываливали мои пацаны. Шут подлетел первым, даже не дожидаясь, пока я заговорю. Всучил мне в руку пачку сиг. Золотой человек, честное слово. Обожаю его за это. Вот прям как знал, что у меня внутри всё клокочет.       Я прикурил, жадно затягиваясь горьким дымом.       — Где этот уёбок? — хрипло спросил я у Шута.       — Там, у самого входа. Прикинь, на Порше подрулил, пидорас херов.       Я сплюнул и пошёл к заброшке. У входа действительно стоял новенький Порше, блестящий. Нелепо смотрящийся в этой серой промзоне. И сам Олежа уже ошивался рядом.       Стоило мне его увидеть, как к горлу подкатила тошнота. Этот его ухоженный вид, шмотки, которые стоят больше, чем всё имущество в этом районе. Ублюдский прокол в брови, который я когда-то целовал… Он весь был каким-то фальшивым, кричащим о своих деньгах.       И когда-то я был в него влюблён? Серьёзно? Да я бы сейчас себе за это руки оборвал и глаза выколол. Смотреть на него было мерзко. Особенно после того, как я всё утро обнимал Сашу. Чистого, искреннего, настоящего.       Олежа замер, выслеживая меня взглядом. Его лицо растянулось в этой его фирменной, надменной ухмылочке, от которой у меня кулаки сами собой сжались до хруста.       Я сплюнул окурок под колёса его вылизанного «Порше» и смерил Мажора ледяным взглядом.       — Классная тачка, Олег. Жаль только, что парковка тут хуйня полная. Случайно кирпич на крышу ёбнется, и твой папочка очень расстроится. Деньги-то небось его?       Олежа, который в жизни не опускался до мата, считая это уделом быдла, лишь тонко улыбнулся. Его физиономия в свете серого неба выглядела как маска.       — О-о-о, Дима-а-а… Ну, наконец-то. А ты всё такой же злой. И красивый, — протянул он, обходя машину.       От этого его «красивый» меня чуть не вывернуло. Раньше, блять, я бы от этих слов в облаках летал, а сейчас… сейчас мне хотелось просто заехать ему в зубы, чтоб эта голливудская улыбка цвета унитаза осыпалась на асфальт. Пацаны за моей спиной, чувствуя мой настрой, напряглись. Шох засунул руки в карманы, и я знал, что там у него пальцы уже сжаты в кулаки. Шут тоже переступил с ноги на ногу, готовый по первому моему знаку разбить Мажору его идеальный нос.       — Ближе к делу. Чё надо? Ярый давно съебался отсюда, так что зря ты бензин жёг, — отрезал я.       — А мне Ярый и не нужен. Мне нужен ты. Разве ты забыл, Дима, как мы…?       — Никаких нахуй «мы» никогда не было! — я шагнул вперёд, сокращая дистанцию. — Либо уёбывай прямо сейчас, либо я за себя не ручаюсь. Мне плевать, сколько у твоего отца связей и бабла, здесь — моя земля.       Олежа не испугался. Этот урод всегда был уверен в своей неприкосновенности. Он подошёл ещё ближе. Медленно, по-хозяйски оценивая меня взглядом: от берцев до шрама на кисти. Я стоял как вкопанный, не шевелясь, хотя внутри всё орало: «Въеби ему!». Но холод от пушки, и страх за Сашу меня отрезвляли.       — Димочка, я слышал, что ты теперь не один, — вкрадчиво произнёс Олежа.       Я моментально подобрался. Сердце пропустило удар, но рожа осталась каменной.       — Да, видишь парней за моей спиной? Или ты там совсем ослеп от бабла и наркоты?       — Нет-нет, я не про твоих этих псов, — Олежа качнул головой, и его серёжка в брови противно блеснула. Он махнул рукой в сторону Шута и остальных. — Я про то, что ты присматриваешь за мальчуганом. За особенным таким. Милый бедняжка, совсем ничего не видит…       Всё. Это был предел. Если он сейчас продолжит, я его прикончу прямо здесь, на глазах у всех. А мне нельзя в тюрьму. Мне нельзя оставлять Сашу.       — Всё, парни, сваливаем, — громко скомандовал я, разворачиваясь на пятках. — Нам больше нечего тут делать. Разговор окончен.       Пацаны мгновенно кивнули и, не задавая вопросов, пошли по машинам. Они привыкли: если я сказал «уходим», значит, так надо.       — Он милый, Дим! — крикнул мне в спину Мажор, и в его голосе прорезались мерзкие, жадные нотки. — Смотри, там не сломай. Я прям захотел посмотреть на вас вдвоём… Хочется глянуть, как ты, такой цепной пёс, лижешь руки этому калеке.       Я шёл к машине, впиваясь ногтями в ладони до боли. Мне стоило титанических усилий не обернуться и не выпустить всю обойму травмата в него.       Я вспомнил Ярого. Вспомнил, как Мажор со своей сворой чуть не забил его до смерти, когда узнал про него и Эдуарда. Тогда я оказался рядом чисто случайно, вырвал окровавленного Ярого из их рук.       Я тогда не понимал их связи, но понимал одно — Мажор превращается в ебанутого, когда видит чью-то искренность.       И теперь он нацелился на Сашу…       Я дошёл до своей машины, чувствуя, как меня потряхивает от сдерживаемой агрессии. Пискнул брелок сигнализации. Я сел за руль, хлопнув дверью так, что машина вздрогнула, и ударил по рулю.       — Уёбище, — прошипел я.       В зеркале я видел, как Мажор стоит у своего сверкающего корыта и провожает нас взглядом. Гнида. Он думает, что нашёл мою слабую точку. Он думает, что Саша — это моя уязвимость. Но он ошибается. Саша — это моя сила.       Саша сидел сзади, съёжившись, в наушниках, из которых едва слышно доносился тяжёлый бит. Он почувствовал, что я вернулся, и его плечи немного расслабились.       Я посмотрел на него в зеркало заднего вида. Мой. Хрупкий. Слепой. И абсолютно беззащитный перед такими, как Олежа.       Я дождался, пока последняя машина моих пацанов скроется за поворотом, и только тогда завёл мотор. Внутри пахло Сашей. Этим тонким, едва уловимым ароматом чистоты, который теперь перебивал даже запах моих сигарет.       Я повернулся назад. Саша сидел в той же позе, в какой я его оставил. Плечи втянуты, голова опущена. В руке он сжимал развёрнутую шоколадку, от которой был откусан лишь крошечный, едва заметный кусочек. Словно маленькая птичка поклевала и упорхнула.       Я осторожно протянул руку и коснулся его колена. Он вздрогнул, плечи дёрнулись вверх, и я услышал, как он судорожно вдохнул.       — Тише-тише, это я, — мой голос после разговора с Мажором звучал хрипло, но я старался сделать его максимально мягким. — Поехали домой, ангел. Нас больше никто не потревожит.       Я осторожно забрал у него свой телефон и наушники. Мы сорвались с места, обдав «Порше» Мажора облаком пыли и гравия. Зеркало заднего вида отразило удаляющуюся заброшку и этот ебучий «Порше» с таким же владельцем. Внутри всё ещё клокотала ярость, но я заставлял себя дышать ровно. Саше не нужно было чувствовать мою злость. Он и так был напуган до предела.       Мы ехали молча минут десять. Я следил за дорогой, а сам то и дело косился назад. Саша понемногу расслаблялся, плед сполз куда-то вниз.       — Что-нибудь хочешь покушать? — спросил я, когда мы выехали на проспект. — Или… вообще, что-то хочешь? Просто скажи. Любой каприз.       Саша долго молчал, перебирая пальцами край пледа. Потом он едва слышно произнёс:       — Хочу… хочу попробовать шаверму. Там во дворе, парни так вкусно рассказывали… а бабушка никогда мне не разрешала. Говорила, что это отрава.       Я невольно хмыкнул. Шаверма. Надо же. После всего этого дерьма с Мажором, просто какая-то ебучая шава.       — Будет тебе шаверма, Саш. Самая большая и самая вкусная, какую найдём. Что-то ещё?       Саша замялся. Я видел в зеркало, как его щёки снова начали розоветь. Он прикусил губу, а потом выдавил совсем тихо, почти шёпотом:       — И… ещё… тебя поцеловать. Можно?       Сердце в груди сделало кувырок. Я снова улыбнулся. Широко, открыто, по-настоящему. Хорошо, что он не видел этого выражения лица. Но мои бы, если бы спалили, то решили, что я окончательно ебанулся.       — Хорошо, — ответил я, чувствуя, как внутри разливается тепло, выжигая остатки ярости на Мажора. — Будет тебе и шава, и поцелуй. Всё будет.       Саша вдруг шмыгнул носом и вытер глаза рукавом куртки. Плакать он перестал. На его лице появилось что-то похожее на робкое ожидание счастья.       Я прибавил газу. Сейчас домой. В берлогу. Где я смогу закрыть дверь на все замки и доказать ему, что он — самое лучшее, что случалось со мной в этой грёбаной жизни. И никакой Олежа, никакие призраки прошлого не посмеют встать между нами.       Когда мы приехали, Саша, видать, от переизбытка эмоций просто отрубился под звуки телека.       Пока он дрых, я, чтобы не сойти с ума от мыслей о Мажоре, начал метаться по берлоге. Разобрал вещи Саши, закинул стирку. Гул машинки меня всегда немного успокаивал. Перемыл гору посуды, вытер стол. Заказал через приложение самую лучшую шаву, что нашёл в городе. Пусть ест. Пусть у него всё будет самое лучшее.       Потом я покурил на балконе, выдыхая злость вместе с дымом, и вернулся в комнату. Лёг рядом, просто глядя на него. Через пару минут он зашевелился, захлопал ресницами, будто пытаясь сориентироваться.       — Дим… ты тут? — шепнул он совсем тихо.       — Тут-тут, ангел, — я коснулся его руки. — Проголодался?       — Угу… — Саша замялся, на его губах появилась робкая улыбка.       Я не выдержал и тоже улыбнулся. Широко, во всю рожу, зная, что он не видит этого моего позорного счастья.       — Хорошо. Шава уже едет. И поцеловать — это мы сейчас устроим.       В его голосе послышалось что-то детское, наивное:       — Просто я слышал, что шаверма вкусная… но бабушка никогда не разрешала. Говорила, что это вредно и для желудка плохо.       Он слегка всхлипнул, когда упомянул её. Я притянул его к себе, обнимая крепко, вжимая в себя.       — Всё, Саш. Ты теперь со мной. И Дима разрешает тебе всё, что ты хочешь. Хоть десять шаверм, хоть гору шоколада. Понял?       Саша улыбнулся, прижимаясь к моему плечу. Я, как и обещал поцеловал его. Мягко. Мы сидели в обнимку.       А потом вдруг выдал такое, от чего у меня сердце в пятки ушло:       — И ты… и ты даже, как Максим обещал, найдёшь для меня девушку?       Я стиснул зубы так, что челюсть свело. Блять. Максим. Этот еблан со своими «советами». Упоминание этого дружка-урода сейчас было как соль на рану.       Но хуже всего было другое…       До меня дошло, как обухом по голове. Саша же не гей. Он вообще слов таких не знает. Понятий этих. Для него мир простой и прямой. Он — парень, значит, по логике вещей, у него должна быть девушка. То, что он целуется со мной — для него это просто близость с человеком, который его спас и любит. Он не видит границ. Не знает ярлыков.       И мне стало так больно. Сука. До хруста в рёбрах. А если он и правда захочет девушку?..       Если я сейчас его всему научу: как ласкать, как целовать, как любить, а он потом скажет: «Спасибо, Димочка, ты лучший друг, а теперь я пойду искать ту, о которой Макс говорил». Я же просто сдохну на месте. Буду смотреть, как он уходит под руку с какой-нибудь шмарой, а сам останусь в этой пустой квартире…       Пиздец.       Я столько фантазировал о нас, столько всего намечтал, что совсем не подумал о нём. О его настоящей природе. Это мне с ним заебись, а ему…       И ведь ирония судьбы, блять. Природа Сашу зрения лишила, зато по мужской части наградила так, что ахуеть просто. Я это сам воочию видел и чувствовал. Смешно, сука, и страшно одновременно. С таким «хозяйством» он бы любую бабу с ума свёл.       Я смотрел на него и думал: «Как бы он меня самого этим всем не трахнул…»       А потом понял. Глядя на его чистую, доверчивую улыбку, на его слепые глаза. Да похуй. Если ему это будет нужно, если он захочет быть главным, если он захочет попробовать — я даже прогнусь под него. Шакал, которого боится весь район, подставится под этого парнишку, если это сделает Сашу счастливым. Лишь бы он был со мной. Лишь бы не уходил.       Я сглотнул ком в горле и погладил его по волосам.       — Посмотрим, ангел. Давай сначала с едой разберёмся. А там видно будет.       А про себя подумал: «Никакой тебе девушки, Саш. Я тебя так любить буду, что ты про всех девок мира забудешь. Ты — мой. И я сделаю всё, чтобы ты никогда не захотел искать кого-то другого».

***

      Звонок в дверь вырвал меня из этих дебильных загонов. Курьер притащил пакеты, от которых за километр разило жареным мясом и лавашом. Я всё разложил на столе. Положил перед Сашей шаву, салфетки. Всё как полагается.       Саша замер. Он осторожно стал разворачивать фольгу, потянул носом воздух, потом медленно, будто боясь, что лаваш его укусит, поднёс шаву ко рту. Куснул один раз, малюсенький кусочек. Прожевал. Потом ещё один.       — Ну, чё, как тебе? — спросил я, открывая свою колу.       — Вкусно… — он улыбнулся, и на щеке у него остался след от соуса. — Спасибо, Дима.       — Да не за что. Не я ж готовил. Я в кулинарии вообще не шарю.       — Но ты мне это купил. Спасибо! — он вдруг посерьёзнел. — Дима, я обещаю, что я тебе потом обязательно верну деньги. Вот как только…       Меня аж перекосило. Внутри всё вспыхнуло какой-то злой обидой. Блять, ну, какое верну? Кому? Мне? Благо он не видел, как у меня желваки заходили, и как я кулак сжал.       — Так, ангел, — я постарался, чтобы голос звучал твёрдо, но не слишком страшно. — С этой секунды ты больше не произносишь и даже в мыслях не думаешь о деньгах, ясно?       — Но я…       — Без «но». Понял меня?       — Х-хорошо, Дим, хорошо… — Саша втянул голову в плечи, его улыбка сразу погасла. — Прости пожалуйста, не злись на меня…       — Да не злюсь я, — я выдохнул, чувствуя себя последним мудаком. Я осторожно провёл чистой ладонью по его волосам. — Я просто хочу, чтобы ты усвоил: мне на тебя не жаль ни копейки. Ты жрёшь меньше, чем моя бэха бензина. Это вообще ни в какие ворота. Так что ешь спокойно и не еби мне мозг этой бухгалтерией.       Саша снова робко улыбнулся и продолжил жевать. Я свою шаву заглотил в три счёта и просто молча пялился на него, допивая колу. А в башке опять завертелась эта сраная карусель: «А если он реально бабу захочет? Если припрёт по-взрослому?»       Сука-а-а… Это же будет такой удар под дых. И ведь я его насильно держать не стану. Нахуй мне это надо, чтобы он со мной из жалости или страха сидел?       Пиздец.       Да и я вообще на себя в зеркало смотрел? Кто я? Шакал. Потасканный жизнью. Ебанутый на голову. Какой нормальный человек вообще захочет со мной жить, терпеть мои заскоки? Про любовь я вообще молчу, это слово в моём лексиконе всегда было где-то рядом с «фантастикой».       Надо было покурить. Срочно. А то я сейчас сам себя сожру.       — Дим? — позвал он, почувствовав, что я встаю.       — Ща, ангел, я курить на балкон. Не теряй.       — Стой, Дим… — он протянул руку, шаря в воздухе.       — Чё такое?       — Можешь обнять меня? — спросил он так тихо, что я едва расслышал.       — Прям ща?       — Угу.       — Доешь сначала, чудо.       — А я уже всё, — он отложил остаток шавы.       — Ну, иди тогда ко мне.       Я подошёл, сгрёб его в охапку, прижал к себе. Он был такой тёплый, пах хлебом и каким-то своим, особенным уютом. И тут я почувствовал, что футболка на моей груди намокает. Опять заплакал.       — Саш? — осторожно его позвал. — Ты чего опять сырость развёл?       — П… прости, — он всхлипнул, вжимаясь в меня ещё сильнее. — Просто… Дим… я… я кажется тебя люблю…       У меня дыхалка просто отказала. Воздух в лёгких застрял, как пробка в дешёвом шампанском. Я перестал гладить его по спине. Рука просто замерла на полпути. Мысли в голове неслись как бешеные: «Он не знает, о чём говорит. Он просто запутался. Он благодарен, вот и путает берега».       — Как друга? — выдавил я, надеясь на этот спасательный круг.       — Нет-нет… — он замотал головой, размазывая слёзы по моей футболке.       «Ну, может, как батю, — подумал я судорожно. — Или как бабушку. Как кого-то, кто его защитил».       — Я люблю тебя как… Как бабушка дедушку любила… Сильно-сильно…       Сука…       Сравнение, конечно, так себе, но я понимал, что для него это был эталон. Самое дорогое, чистое и вечное, что он вообще знал о чувствах в своей жизни.       Блять… Блять. Что у меня с сердцем? Оно так лупит по рёбрам, что, кажется, сейчас выскочит и упадёт на пол. Я реально думал, что сейчас сдохну. От этих слов, от его тепла, от того, как он доверчиво прижимается ко мне, не зная, что я — конченая мразь.       Я не знал, что сказать. Мой язык, который обычно виртуозно покрывал матами любого врага, сейчас просто присох к нёбу. Я просто стоял, сжимая в объятиях это маленькое, слепое сокровище, и чувствовал, как у самого в глазах подозрительно щиплет.       «Люблю тебя сильно-сильно».       Пиздец тебе, Шакал. Теперь ты точно никуда не денешься. Теперь ты за него не просто убьёшь. Ты за него в клочья разорвешь весь этот ёбаный мир. Саша       В комнате пахло чем-то удивительным — жареным мясом, хлебом и чем-то пряным. Дима сказал, что это и есть шаверма. Бабушка всегда говорила, что это «отрава» и «грязь». Но из Диминых рук это казалось самым вкусным угощением на свете. Я ел осторожно, стараясь не капать, хотя пальцы всё равно стали липкими.       Мне было так неловко. Дима тратит на меня столько денег… Бабушка всегда считала каждую копейку, говорила, что я — лишний рот, хоть и любила меня. А Дима… он просто покупает всё, что я захочу.       Когда я заговорил о том, чтобы вернуть деньги, в комнате будто похолодало. Я не вижу Диминого лица, но я чувствую, как воздух вокруг него становится тяжёлым и колючим, когда он сердится и злится.       Я так испугался. Сердце заколотилось где-то в горле. Вдруг он передумает? Вдруг решит, что я слишком проблемный, слишком дорогой, и выставит меня обратно в ту темноту, где нет его голоса и его тепла?       Но он не выставил. Он тронул мои волосы. У него такие большие, сильные ладони, но со мной он всегда такой аккуратный. Его голос ворчал, он говорил про свою машину и про то, что я мало ем, но я слышал за этим ворчанием что-то другое. Что-то, от чего в груди становилось горячо.       Когда он собрался уходить курить, мне стало страшно. Глупо, ведь он просто идёт на балкон. Но когда он не рядом, мир снова становится огромным, пустым и пугающим. В этой пустоте нет опоры. Мне так сильно захотелось, чтобы он обнял меня… просто чтобы почувствовать, что он настоящий. Что он здесь.       — Иди тогда ко мне, — сказал он.       Я прижался к нему, и мир сразу встал на место. От Димы пахло колой и чем-то мужским, надёжным. Его футболка была немного жёсткой, но это было самое лучшее место на земле. Я уткнулся ему в грудь и услышал, как быстро бьётся его сердце. Тук-тук, тук-тук. Так же быстро, как моё.       Слёзы полились сами собой. Я не знал, как это объяснить. Это не была та боль, когда меня обижали в университете или когда ругалась Екатерина Петровна. Это была какая-то полная, огромная нежность, которая просто не помещалась внутри меня. Она распирала всего меня, мешала дышать.       Я вспомнил, как бабушка рассказывала про дедушку. Она всегда улыбалась, когда говорила о нём, и голос её становился таким мягким и нежным. Она говорила, что любовь — это когда ты не боишься быть слабым рядом с кем-то. И что это важнее всего на свете.       Максим говорил, что мне нужна девушка. Что любовь — это с девушками. Но у меня никогда не было никого, кроме Димы, кто бы так обо мне заботился. И мне было всё равно, что он мужчина. Какая разница, если только рядом с ним я чувствую себя живым?       — П… прости, — прошептал я, чувствуя, как мокрая ткань Диминой футболки холодит мне щеку. — Просто… Дим… я… я кажется тебя люблю…       Я почувствовал, как он замер. Его рука, которая гладила меня по спине, остановилась. В комнате стало так тихо, что я испугался. Вдруг я сказал что-то ужасное? Вдруг так нельзя?       — Как друга? — спросил он. Голос у него был странный, севший, будто ему трудно говорить.       — Нет-нет… — я сильнее зажмурился.       Как же ему объяснить? У меня нет других слов. У меня нет опыта, как у Максима или у других ребят. У меня есть только бабушкины рассказы и мои чувства.       — Я люблю тебя как… Как бабушка дедушку… сильно-сильно…       Это было самое святое, что я знал. Самое чистое. Я хотел сказать ему, что готов быть с ним всегда, что мне никто больше не нужен. Ни те девушки, о которых говорил Максим, ни кто-то другой. Только Дима. С его колючим голосом, его сильными руками и его добрым сердцем, которое он так старательно прячет от всех, но не от меня.       Я прижался к нему ещё крепче, боясь, что он сейчас оттолкнёт меня. Но он молчал. И это молчание было таким тяжёлым и длинным, что я снова начал дрожать, ожидая его приговора.