Наш двор

Шакал       Утро началось паршиво. В горле пересохло, а в голове стучала одна-единственная мысль: «Курить». Я, будучи сонным, аккуратно пошарил по тумбочке — пусто. В пачке, смятой ещё вчера, только табачная крошка. Сука. Злость накрыла мгновенно. Я совсем забыл про запасы.       Повернулся, и посмотрел на Сашу. Он спал, обвив меня руками и ногами, как маленькая коала, уткнувшись носом мне под лопатку. Его дыхание было тихим, почти невесомым. Я осторожно, сантиметр за сантиметром, выбрался из его объятий, стараясь не продавливать матрас. Заменил себя подушкой, которую он тут же прижал к себе, не просыпаясь, и встал с кровати.       Заебись.       Вышел из комнаты. Оделся на ходу, и метнулся в ближайший круглосуточный. Купил сразу пять пачек и пакет всякой жратвы, чтобы подольше не вылезать. На крыльце магазина я жадно прикурил. Первая затяжка пошла так глубоко, что меня аж слегка повело. Стоял, вдыхая холодный утренний воздух и дым, пытаясь привести мысли в порядок.       Когда я вернулся и открыл дверь, тишина квартиры встретила меня не миром, а надрывным, захлёбывающимся плачем.       — Блять… — прошипел я, бросая пакеты прямо в прихожей.       Разулся за секунду и рванул в спальню. Саша сидел на кровати, сжавшись в комок, и буквально зарывался лицом в мою футболку, которую я оставил на подушке. Его трясло так, что диван ходил ходуном.       — Ангел? — позвал я, задыхаясь от быстрого шага.       Саша вздрогнул, его лицо было мокрым, глаза — красными и опухшими.       — Д-дима? Ты тут? Это правда ты? Я… я проснулся, а тебя нет. Холодно… Я думал, что это был сон. Что ты меня бросил…там…       Я выдохнул, чувствуя, как сердце, которое ещё секунду назад было каменным, плавится от жалости и злости на самого себя.       — Дурёныш, ну, куда ж я тебя брошу? Говорил же уже. За сигами бегал. Вот, трогай, я тут, — я присел на край, и он моментально, на ощупь, вцепился в мою куртку.       Он не просто обнял меня. Он буквально залез на меня, усевшись на колени и вжимаясь всем телом, будто пытаясь слиться со мной. Я прижал его к себе, гладя по спине, чувствуя, как его рыдания постепенно стихают, сменяясь рваными вздохами.       Мы посидели так ещё какое-то время. Всё было хорошо. Он успокоился. Но у меня была другая проблема. Неделя воздержания — ни секса, нихуя нормального. Даже те быстрые разрядки в одиночку, никак не помогали. В штанах ломило так, что искры из глаз летели. Поцелуи с Сашей только подлили масла в огонь.       — Ну, чё? — слегка придвинув его ближе к себе, глядя на него сверху вниз. — Будешь ещё за меня сырость разводить? И по любому поводу в слёзы?       Саша только слегка покачал головой и слабо улыбнулся.       — Нет… просто…мне стало снова страшно.       Я вздохнул, переплетая наши пальцы, и осторожно его поглаживая.       — Ангел, ты пойми… — я замялся, подбирая слова. — Будь моя воля, я бы от тебя вообще ни на шаг не отходил. Сидел бы тут, шоколадки тебе скармливал.       Саша сжал мою руку в ответ, его пальцы были прохладными и тонкими.       — Но, Саш… — Блять. Голос дрогнул, но я продолжил. — Я тут не просто так штаны протираю. Я — главарь. Подо мной дохуя людей, район, тёрки всякие… Олежа вон вылез, как прыщ на жопе. Плюс я татухи бью, это мой хлеб. Я не могу запереться с тобой в четырёх стенах навечно.       Я наклонился ниже, чтобы он чувствовал моё присутствие каждой клеточкой.       — Поэтому, Саш, ты должен привыкать быть без меня. Хотя бы понемногу. Я всегда буду возвращаться, слышишь? Что бы ни случилось, я приду домой. Но ты не должен впадать в панику, как только закрывается дверь. Понимаешь меня?       Я смотрел в его пустые глаза и молился, чтобы он понял. Чтобы он перестал чувствовать себя брошенным каждый раз, когда мне нужно сгонять за сигами. Или смотаться по делам. Потому что видеть его в таком состоянии — для меня была пытка похлеще любой пизделовки.       Саша медленно, почти неуверенно кивнул. Его тонкие пальцы всё ещё сжимали мою ладонь.       — Понимаю, — тихо прошептал он, и в его голосе уже не было надрыва. — Я… я буду стараться.       Я выдохнул с таким облегчением, словно скинул с плеч тонну груза. Вот так просто. Вот так чисто. Это ангельское существо не умело хитрить.       — Вот и молодец, — я поцеловал его в лоб. — А теперь поспи. Или просто лежи. Там на кухне завтрак. Потом поешь.

***

      Следующие несколько часов прошли в странном, но таком привычном для нас теперь покое. Саша лежал на кровати, свернувшись калачиком, и что-то слушал в наушниках. Я слышал еле уловимое шуршание. Наверное, он перебирал обёртки от своих шоколадок.       Из-за его слепоты, наушники, которые я ему купил, были для него целым миром — аудиокниги, музыка, подкасты. И я был рад, что он нашёл себе такой островок покоя.       Я же сидел рядом, за столом, с головой ушедший в работу. Блокнот, карандаши, стёрка. Я бегло набрасывал эскизы для будущих татух. Черепа, хищные птицы, кельтские узоры… Моя работа была мрачной, как и моя жизнь до Саши. Но даже сейчас, когда я пытался сосредоточиться на витиеватых линиях, мысли то и дело норовили увести меня в другое русло.       Иногда, особенно ночью, когда Саша уже мирно спал, прижавшись ко мне, меня накрывал тот самый сон. Один и тот же, снова и снова.       Я видел её — свою сестру. Мою Леночку. Последний раз. Улыбающуюся, наивную, добрую до такой степени, что это было опасно. Опасно для неё и для этого ебучего мира. Она собиралась, весело махая мне рукой, а я… я почему-то отпустил её. Не пошёл следом, не забил хер на своё состояние, не удержал, не почувствовал беду. Позволил каким-то шлюхам, которые крутились вокруг Мажора, сыграть на её доброте, заманить куда-то. А потом…       Я вздрагивал от этих воспоминаний. Пот прошибал до самых костей, даже, если в комнате было прохладно. Я молча доставал сигарету, прикуривал прямо в кровати, не обращая внимания на риск. Тяжёлая затяжка. Смотрел в потолок, а потом… потом прижимал к себе Сашу. Он лежал на моей голой груди, спал так мирно, что казалось, он вообще не знаком со злом. Его тепло, его невинность были для меня единственным спасением от того жуткого сна, от этой вечной боли.       Затем, я вдыхал его запах, чувствовал его мягкие волосы на своей коже, его ровное дыхание. И каждый раз думал: «Я не позволю этому повториться». Саша был похож на неё. Своей чистотой, своей наивностью. И я не мог проебать его так же, как проебал сестру. За ним я буду стоять до последнего вздоха.

***

      Спустя часа два мне позвонил Шут. Дела звали. Выход из квартиры дался с боем. Саша вцепился в дверной косяк, его лицо снова пошло красными пятнами от слёз, и мне стоило огромных усилий не развернуться и не остаться с ним. Но я должен был. Район сам себя не причешет.       — Я вернусь через час, Саш. Слышишь? Ровно через час. Просто сиди и слушай свою книжку. Дверь никому не открывай, даже если будут говорить, что от меня. Понял?       Он кивнул, шмыгая носом, и я, наконец, заставил себя выйти.       Обход на удивление прошёл быстро. Шут отчитался по сборам, я раздал пару зуботычин особо дерзким малолеткам, которые решили, что пока Шакал занят «домашними делами», можно расслабляться.       Мысли всё равно тянуло домой. К Саше.       К тому моменту, когда я зашёл в свой подъезд, я уже буквально считал минуты до того, как снова почувствую запах его волос. Как обниму его. Как поцелую.       Я так заебался за весь день ходить, что принял решение ехать на лифте. Зашёл, и нажал на кнопку девятого этажа. Двери закрылись, кабина скрипнула, и нехотя поползла вверх. Блять, когда же нам уже поменяют этот ебучий старый лифт?       Я пребывал в своих мыслях и ждал, когда уже доеду. Но на седьмом лифт дёрнулся и остановился. Двери разъехались.       Я даже не поднял глаз, пока в лифт не ввалилось облако дешёвого, приторно-сладкого дыма. От этого запаха у меня сразу запершило в горле.       — Ого, Димочка! Привет, — раздался противный голос.       Я скосил взгляд. Лиза. Моя бывшая. Одна из тех, кого я считал своей, пока меня не было на районе. Та самая, что набила себе на заднице «Димкина соска», надеясь, что я это оценю. Когда я уезжал тогда с дядей в другой город — он там дела улаживал, а я, пока ждал, напился в какой-то компании и, разозлившись на весь мир, впервые попробовал потрахаться с парнем. В роли актива, само собой. Мне даже зашло, хоть и было дико после бесконечных слов отца о «мужиках».       Но боль от его слов жгла так сильно, что я решил: нахуй всё. Вернулся на район, хотел было вернуться к Лизе. Забыться. Стать «нормальным», построить семью. А она, сука, не теряла времени зря. Распускала слухи, плела интриги за моей спиной, настраивала пацанов. С Шустрым, оказывается, даже два раза успела перепихнуться, пока меня не было. Даже к Шуту подкатывала, но его так просто не сломать. И он единственный, кто меня не сдал, не предал.       Сейчас она стояла в дешманском леопардовом полушубке, который был нараспашку, а под ним была кофта с таким вырезом, что её грудь без лифчика буквально вываливалась наружу при каждом вдохе.       — Для тебя — Шакал, — отрезал я, глядя в коричневую, расписанную маркерами, стенку лифта. — И вообще, не дыши в мою сторону, воняешь как парфюмерный склад.       — Ты чего такой грубый? — она игриво надула губы, сделав шаг ближе, распахивая полушубок таким образом, чтобы показались её ноги в шортах, под которыми были чёрные ажурные колготки. — Совсем по старым временам не скучаешь?       Я не успел ответить, как её рука с длинными чёрными ногтями бесцеремонно опустилась на цепочку джинсов, а затем мне на пах. Она медленно, по-хозяйски очертила член через ткань, словно проверяя, на месте ли.       Меня передёрнуло. Не от желания. От брезгливости. После чистоты Саши, после его робких, искренних касаний, эта дешёвая провокация вызывала только тошноту.       — Руку убери, — процедил я сквозь зубы.       — Почему? — она подалась ещё ближе, притираясь ко мне бедром. — Тебе же тогда нравилось. Я же знаю, что ты голодный, Димка…       Я не стал повторять. Просто перехватил её кисть и сжал. Грубо. Так, чтобы дошло через её затуманенный жаждой внимания мозг. Лиза пискнула, её лицо перекосилось от боли.       — Дим, ты больной, что ли?! Ай! Отпусти! Что с тобой? — она задёргалась, пытаясь вырвать руку.       — Я сказал — убрала лапы, — я отшвырнул её руку так, что она ударилась о стенку лифта. — Ещё раз коснёшься меня без разрешения — я тебе эти когти с мясом вырву. Поняла?       Двери, наконец, открылись на моём девятом. Лиза стояла, прижимая ушибленную руку к груди, и смотрела на меня как на долбоёба. В её глазах была обида пополам с недоумением. Она ведь привыкла, что я — тот самый Шакал, который не пропустит ни одной юбки. Что Шакал всегда готов.       Но она не знала, что тот Шакал сдох. Умер. Его больше нет.       Я вышел из лифта, даже не обернувшись на её возмущённые крики в закрывающиеся двери. Пиздец. Как я вообще мог когда-то тратить время на таких? Эти шмотки, этот взгляд, эта тупая самоуверенность…       Я дошёл до своей двери, достал ключи. Руки немного подрагивали, но не от злости, а от желания поскорее зайти внутрь. Там, за этой дверью, был другой мир. Тихий. Без дешёвых духов и гнилых слов.       Я повернул ключ в замке. Внутри — тишина. И ожидание. Я закрыл за собой дверь, запер на все замки. Наконец-то домой. К нему. К тому, кто видел во мне не «голодного Димку», а просто Диму. К моему Слепышке.

***

      Слухи — такая же зараза, как и любая болезнь. Они ползут по району, как вши по собаке, и остановить их бывает почти невозможно. Когда я вернулся после той дурацкой встречи с Лизой, я сразу почувствовал, что что-то не так. Пацаны смотрели как-то странно, обходя меня стороной, шептались за спиной. Шут, верный мой Шут, подошёл первым, его лицо было хмурым, как грозовое небо.       — Босс, тут такое… — начал он, но я его прервал.       — Знаю, Шут.       К вечеру каждый обсос на углу считал своим долгом обмусолить новость о том, что Шакал «сдал назад» или вовсе «оперился». После встречи с Лизой пополз шепоток: «пидор», «петух», «с пацаном живёт». Шептались, что один главарь под мента лёг, а второй — вот, Шакал — тоже себе кого-то нашёл.       Я слышал это всё. Каждую усмешку, ловил каждый косой взгляд.       И главный вопрос, который висел в воздухе, как смрад: «Кто район держать будет, когда главари пидоры?»       Ебланы. Насколько же они тупые, если думают, что мои чувства к Саше делают меня слабее? Что они могут поставить под сомнение мой авторитет?       Я прошёлся по району, как обычно. Зашёл в пару точек, проверил, как идут дела, раздал пару поручений. И каждый раз, когда я видел, как кто-то шепчется за моей спиной, я просто подходил. Не кричал, не угрожал. Просто подходил. Разговоры были короткими. Я не бил. Я просто смотрел. Смотрел так, как будто видел их насквозь, видел их страх, их жалкие попытки казаться крутыми. И говорил, спокойно, но с такой интонацией, что кровь стыла в жилах.       Люди знают: Шакал — это закон. И мой закон сейчас — Саша. Мой ангел. И пусть они там шепчутся, пусть подозревают. Я им покажу, что такое настоящая сила. И что любовь — это не слабость. Это самая мощная броня, которая у меня теперь есть. И если кто-то посмеет её сломать… они пожалеют, что вообще родились на этот свет.       Я уже вышел во двор к магазину, где обычно тёрлись самые длинноязыкие. Увидел троих. Сидели на кортах, ржали. Стоило мне подойти, как двое заткнулись, а третий, Косой, не успел вовремя закрыть свою пасть.       — …говорят, Шакал теперь по мальчикам, — донеслось до меня.       Тут я уже просто не мог не ударить. Я не стал ждать. Шагнул вперёд, схватил его за воротник куртки и приложил в бетонную стену. Двое других вжались в лавку, не смея дышать.       — Повтори, — выдохнул я ему в лицо. — Что ты там про меня вякнул?       Косой хрипел, пытаясь глотать воздух.       — Шакал… я… это не я… это на районе говорят…       Я сжал его горло так, что он посинел.       — Мне плевать, что говорят на районе. Я спрашиваю тебя. Кто я?       — Т-ты… Шакал…       Я ударил его коленом в печень. Он сложился пополам, хрипя и пуская слюни на ботинки. Я развернулся к остальным. Те сидели молча, боясь шевельнуться.       — Ещё раз услышу хоть один звук в свою сторону, хоть одну шутку про «петухов» — язык вырву и заставлю сожрать. Поняли?       Они только часто-часто закивали.       Я пошёл дальше. В точку, где собирались старшие. Там было тише, но напряжение висело такое, что можно было резать ножом. Один из моих, Пыльный, решил, что он слишком крутой, чтобы молчать. Когда я вошёл, он сидел на столе, лениво сплевывая семки на пол.       — Слышь, Шакал, — выдал он, глядя в сторону. — Пацаны спрашивают, чё за дела. Говорят, ты себе грелку на ночь завёл. Не по понятиям это как-то…       Я не дослушал. Схватил со стола тяжёлую стеклянную пепельницу и впечатал ему прямо в челюсть. Раздался отчетливый хруст кости. Пыльный свалился со стола, заливая пол кровью. Я наступил ему тяжёлым ботинком на грудь, вдавливая рёбра внутрь.       — По понятиям — это когда ты рот открываешь только по делу, — процедил я, глядя на остальных, кто замер по углам. — А когда ты несешь хуйню про своего главаря, это называется смертный приговор.       Пыльный что-то мычал через выбитый зуб, захлёбываясь юшкой. Я надавил сильнее.       — Слушайте все. Мне срать на ваши слухи. Мне срать, чё там Лиза начесала или чё вам привиделось. Я — Шакал. Я держу этот район не хуем. Мои кулаки не стали мягче, а моя память — короче. Кто решит, что я «не такой» — пусть выходит и скажет мне это сейчас в лицо.       Тишина была гробовой. Никто не двинулся.       — Значит так, — я убрал ногу с груди Пыльного. — Ещё один шепоток про «пидоров» или «петухов» — и я начну вырезать целыми квартирами. Мне терять нечего, а вам ещё, думаю, жить хочется.       Я вышел на улицу, закурил. Костяшки пальцев ныли, но я чувствовал, как страх снова окутывает район. Это было правильно. Пусть ненавидят, пусть подозревают, но и пусть боятся.       О Саше я не сказал ни слова. Он был слишком чистым, чтобы его имя пачкалось об этих мразей. Для них я оставался тем же зверем. И если они думали, что я стал слабее, то сегодня они получили кровавый урок, который запомнят надолго. Рот на замке — целые зубы. Это был единственный закон Шакала.       Закончив с разборками, я отправился обратно. Думал, сейчас бы к Саше, к его спокойному, чистому присутствию. Но надо было ещё забрать квитанции со второго этажа. Дядя давно меня просил, а я всё откладывал. Всегда стараюсь сделать это быстро, чтобы не задерживаться.       Бегло всё запихнул в карман. Нажал кнопку, вызвал лифт. Двери распахнулись.       Внутри стояли двое. Тётя Люба — бабушка Лизы, милая, полная женщина с добрыми глазами и улыбкой, от которой обычно веяло пирожками. И сама Лиза. Вся в своём привычном дешёвом блеске, с этим её приторным парфюмом, от которого в горле першило. Грудь снова вываливалась, взгляд липкий, как патока.       Я обвел их взглядом, и меня передёрнуло. Не хватало ещё этого, чтобы вместе с ними ехать. Развернулся, чтобы пойти по лестнице, но тётя Люба меня окликнула.       Блять.       — Ой, Димочка, здравствуй! Чего это ты? Давай с нами! — её голос был добродушным, без всякой задней мысли. Старая женщина просто хотела с кем-то поболтать в лифте.       Я вздохнул. Отказывать тёте Любе — это как ребёнка обидеть. Мой район, я его держу, а тут бабуля. Нельзя. Я скривился про себя и шагнул внутрь. Встал в углу, максимально прижимаясь к стенке, подальше от Лизы.       Двери закрылись и лифт поехал вверх. Тишина, которая разрывалась лишь скрипом лифта и дыханием тёти Любы.       Но тут Лиза, почувствовав мою близость, подалась вперёд. Её тело, горячее и навязчивое, прижалось к моему боку. Запах дешёвого парфюма стал невыносимым.       — Димочка, ты же помнишь нас? — прошептала она мне прямо в ухо, и её голос был полон сладкой фальши. — Помнишь, как нам было хорошо, когда мы были вместе? Помнишь, как я была девушкой главаря района?       Её рука скользнула вниз, и я почувствовал, как она, игнорируя мои попытки отстраниться, тянется к моему паху. Но на этот раз рука просто ложится на джинсы, а вот вторая слегка сжимает жопу.       Меня охватила злость. Неистовая, чёрная ярость. Я хотел оттолкнуть её, вырваться, разбить ей эту ухмылку. Но места в лифте было катастрофически мало. Тётя Люба рядом, подпирает собой, загораживает выход.       Лиза, чувствуя мою неподвижность, осмелела.       — Ты же помнишь, как я хотела… — её пальцы продолжали своё грязное дело.       Я сжал челюсти так, что заболели зубы. Глаза сами собой зажмурились на секунду. Как же меня бесило это всё. Её слова, её прикосновение. Мне было противно от самого себя, что я вообще когда-то мог на неё смотреть. После Саши, его чистоты, его наивности, это было как окунуться в помойную яму.       Я вырвал свою руку, оттолкнув её так резко, что она чуть не упала.       — Отвали, — процедил я сквозь зубы. — И чтоб я тебя больше не видел.       Двери открылись на моём этаже. Я вылетел из лифта, как будто там горело. Противно. Отвратительно. Внутри всё кипело.       Я влетел в квартиру, как ураган, хлопнув дверью так, что, кажется, вся наша панелька содрогнулась. Я снял кожанку, бросил её куда-то на пол, разулся, и сел на пол. Дышал тяжело, пытаясь унять бурю внутри. Грязь Лизы, её мерзкие прикосновения, тот запах — всё это требовало выхода.       И тут вышел Саша. Он двигался вдоль стены, робко, как всегда, но его присутствие сразу же успокоило. Он сел рядом со мной на пол, даже не спросив, что случилось. Просто уткнулся мне в шею, обнял своими тонкими руками.       Я обнял его в ответ, прижимая к себе. Его тепло, его спокойствие — это всё, что мне было нужно прямо сейчас. Весь этот смрад, вся эта злость. Всё начало отступать.       Потом я отстранил его. Нежно, но сильно, чтобы он почувствовал, что я здесь. Что я настоящий. И поцеловал. В этот раз поцелуй был другим. Не яростным, не полным желания, а полным всего того, что я чувствовал. Нежности, благодарности, и той странной, новой любви, которая росла во мне.       Саша отвечал неумело. Его губы были чуть влажными, дыхание сбитым, но мне было всё равно. Мне не нужна была его «правильность». Мне нужен был он. Его неуклюжие попытки, его искренность. Мы целовались долго, влажно, пока я не почувствовал, что пар из меня окончательно выходит.       — Всё, Саш, — сказал я, отстраняясь, но не выпуская его. — Хватит. Пойдём чай пить. Ты же на полу простынешь. И почему ты опять без носков ходишь?       Саша покраснел, его уши стали пунцовыми. Он улыбнулся. Такой застенчивой, такой милой улыбкой.       — Чего лыбу давишь? — спросил я, щекоча его под рёбрами. — Или забыл, кто здесь главарь?       Он рассмеялся. Звонко, заразительно. Этот звук стал для меня самым сладким лекарством. Все эти разборки, все эти слухи, вся эта грязь — всё это куда-то ушло. Растворилось в его смехе. Я смотрел на него, чувствуя, как внутри разливается тепло. И понял, что ради этого смеха я готов на всё.