Наш двор

Шакал       — Дим… — Саша потянул меня за край футболки, когда мы уже сидели на кухне и ждали, когда уже наконец закипит этот ебучий чайник. — Я хочу твои носки. И…твою кофту. Такую большую, приятную, можно?       Я замер с зажигалкой в руке. Посмотрел на него. Он сидел, поджав под себя босые ноги, сжимая пальцы ног, смешной, лохматый после моих щекоталок, и смотрел в никуда своими туманными глазами.       — Ох, ангел… — я шумно выдохнул, пытаясь скрыть за ворчанием то, как у меня внутри всё перевернулось от нежности. — Совсем обалдел? Будешь же как в мешке ходить. Ладно. Только не хнычь больше, базар?       — Хорошо, — он просиял.       Пришлось повиноваться. Я притащил ему с комнаты свои самые тёплые шерстяные носки и ту самую толстовку, которая больше всего подходила под его описание.       — На, укутывайся, — буркнул я, наблюдая, как Саша натягивает на себя мою серую толстовку.       На нём она смотрелась как платье. Рукава свисали ниже колен, что пришлось подворачивать аж в три раза. Плечи съехали куда-то к локтям. Саша стал выглядеть ещё меньше, ещё беззащитнее. Носки тоже пришлось подвернуть. Но Саша вцепился в ткань, вдыхая мой запах, и, кажется, стал самым счастливым человеком в нашем сером дворе.       Он забрался с ногами на кухонный диван, поджал колени к груди, полностью скрываясь в ткани, и прикрыл глаза.       — Тепло…— выдохнул он.       — Ещё бы, — я сел рядом, обнимая этот тёплый «свёрток».       Саша тихо посмеялся в ворот толстовки. А мне снова стало странно, и непривычно спокойно.       А на районе тем временем кипели страсти. Лиза, обиженная моим отказом и позором в лифте, опять принялась за старое. Она пыталась настроить пацанов против меня. Даже переспала с парочкой «авторитетных» из соседнего сектора, явно нашёптывая им в постели, что Шакал «сгнил» и «променял пацанские понятия на слепого мальчишку».       Но это ей не помогло. Мои кулаки и недавние разбитые рожи тех, кто вякал лишнее, говорили громче её сладкого шёпота. Мой авторитет был нерушим. И по большей части держался не на словах, а на страхе и силе. Пацаны понимали: если я за своего пацана готов глотки рвать, то за район я тем более всех в порошок сотру.       А точку в истории Лизы поставила тётя Люба. Она застукала внучку в их же квартире с какими-то залётными торчками, которые драли её в два ствола. Пожилая женщина, которая всю жизнь тянула эту шалаву, не выдержала. И оно было понятно. Тётя Люба просто выставила её вещи за дверь и сказала, что внучки у неё больше нет. И после этого, Лиза исчезла с района так же быстро, как и её дурацкие слухи.

***

      Но беда пришла оттуда, откуда не ждали.       Сука.       Через неделю, когда мы с Сашей спокойно ужинали и смотрели (точнее, я смотрел, а он только слушал) какой-то фильм, в дверь сильно постучали. Не наш стук. Не пацанский. Наглый, требовательный.       Гостей мы не ждали. Жестом, который Саша, ясен хуй, не увидел, я велел сидеть тихо и пошёл открывать.       На пороге стоял мужик. На вид лет пятидесяти. Одутловатое лицо, красные прожилки на носу, дешёвая коричневая кожаная куртка, от которой разило перегаром и сыростью.       — Ну, здорово, — прохрипел мужик, пытаясь заглянуть поверх моего плеча. — Долго же я искал эту халупу. Но соседи у бабки языкастые, быстро подсказали у какого бандита живёт слепой мальчуган.       — Чё надо? — я перегородил проход плечом.       По всей видимости это был Валерий — отец Саши. Тот самый, что бросил семью хуй знает сколько лет назад, и ни разу не прислал ни копейки. А теперь вот стоит прямо передо мной, слегка пошатываясь.       — Я к сыну. Дело есть, — мужик икнул, пытаясь снова заглянуть мне за плечо. — Сашка! Ты тут?       Через какое-то время Саша, услышав голос из коридора, появляется и замирает посреди комнаты. Его лицо мгновенно становится белым, как мел. Он узнал этот голос. Голос человека, который бросил их с бабушкой, когда узнал, что сын не будет видеть.       — П-папа? — прошептал он, побелев как полотно.       Валерий немного прошёл в коридор, оглядывая мою берлогу завистливым взглядом.       — Ну здравствуй, сынок. Неплохо устроился, я погляжу. А там, у бабки, ремонт забабахали? Я ходил, проверял. Дверь новая, окна…— он мерзко усмехнулся, обнажая жёлтые зубы. Фу, блять. — Короче, расклад такой. Бабка померла. Я — прямой наследник по первой очереди. Квартирка-то моя по закону. Ремонтик — это ты молодец, спасибо. Как раз свою Сонечку обрадую.       Саша сжался ещё больше, едва удерживаясь на ногах. Он крепко вцепился за стену. Мне безумно хотелось убить этого «папашу» прямо здесь и сейчас.       — А я?...— только и смог выдавить мой ангел.       — А ты, — Валерий брезгливо посмотрел в его незрячие глаза, — инвалид. Тебе как раз государство койку в интернате выделит. Там тебе и место. Уход, кашка, нянечки. А хата теперь конфетка, грех не заехать, и новую жизнь не начать. Так что, давай, не скучай. Документы на опеку я уже узнавал, как оформить, чтобы тебя сбагрить поскорее.       Я почувствовал, как внутри меня просыпается зверь. Тот самый, который не просто бьёт, а рвёт на части.       — Значит так, «наследник», — я вышел в подъезд, вышвырнув Валерия туда же, и прикрыл за нами дверь. — Послушай меня очень внимательно.       Я взял его за горло и немного приподнял, впечатывая в стену. Мужик засучил ножками, глаза повылезали из орбит.       — Квартира — Сашина. И она останется Сашиной, пока я так хочу. Ты про него вспомнил только когда квадратные метры учуял? Так вот, забудь. Считай, что сына у тебя нет, и матери нет. И никогда не было. И ни в какой интернат он не поедет.       — Ты кто такой?! Щенок! Я милицию вызову! Я собственник! — хрипел Валерий, пытаясь вырваться, но я держал крепко. — У меня все права! Я сын! Я на эту хату все права имею!       Я усмехнулся. Зло. По-звериному. И сжал пальцы сильнее, чувствуя, как он хрипит.       — Вызывай хоть милицию, хоть Господа Бога. Я — Шакал. И я здесь закон. Уёбывай отсюда, пока я тебе кости не пересчитал. И забудь дорогу к сыну.       Я швырнул его к лестнице. Мужик, спотыкаясь и что-то невнятно мыча от страха, понёсся вниз так, что только пятки сверкали.       Я зашёл обратно, захлопывая дверь и поворачивая замок на два оборота. Саша стоял у стены, дрожа всем телом в моей огромной серой кофте. Я опустился перед ним на корточки, беря его холодные ладони в свои.       — Дим… он… он меня заберёт?       — Никто тебя не заберёт, слышишь? Ни в какой интернат ты не поедешь. И квартиру эта мразь не получит. Я завтра же всё оформлю через своих людей. И переговорю с дядей.       Я поднялся, сгребая его в охапку, и прижимая к себе. Чувствуя, как он постепенно расслабляется, утыкаясь носом мне в плечо.       — Ты мой, Саш. И дом этот твой. А ту квартиру… пусть стоит. Может, когда-нибудь ты захочешь туда вернуться, но только со мной. Понял?       — Понял, — прошептал он, крепче сжимая пальцами мою футболку.       Я гладил его по голове, понимая, что теперь наступил новый пиздец, который необходимо было решать как можно скорее. Внутри прямо всё кипело. Простой угрозой здесь не обойтись. Отец Саши был из тех трусливых, но жадных крыс, которые тут же чуют наживу — свежий ремонт, пустая жилплощадь.       Эту войну за наследство и свободу Саши я просто не имею права проиграть. Саша       В нашей квартире с Димой было так тихо и хорошо. Я сидел на кухне и пил чай, стараясь не проливать на стол. Я слышал, как Дима ходит по комнате, и мне от этого было спокойно. Но вдруг в дверь постучали. Стук был громкий и какой-то злой. Дима так резко встал и пошёл открывать, что мне стало очень-очень страшно.       Я замер. Кто это мог быть? Это точно не дядя Димы. У него свои ключи. А может это кто-то из друзей Димы?       Я сидел в кухне совсем тихо, прислушиваясь к звукам, и отпивая чай маленькими-маленькими глоточками, чтобы даже так не шуметь.       Потом я не выдержал. Мне очень хотелось узнать, кто там пришёл. Я поставил кружку, встал и на цыпочках, прижимаясь к стене, пошёл вдоль неё на звуки голосов. Стена была прохладная, а пол под ногами чуть-чуть скрипел. Я остановился у самого входа в коридор, когда стена закончилась, переходя в угол.       Я слышал, как Дима говорит своим «опасным» голосом, а потом… Папа? Сердце забилось где-то в горле. Да, это точно был его голос. Я его не слышал очень давно, но сразу узнал.              Неужели он пришёл за мной? Неужели он соскучился и любит меня? Сейчас он скорее подойдёт, обнимет меня и поцелует. И мне станет не так страшно.       Но папа почему-то говорил плохие и страшные слова.       —...Слыхал, бабка померла? — его голос был грубым. — Квартирка-то теперь свободна. Я как законный наследник пришёл… А пацана чё, инвалид же, ему в интернате лучше будет, под присмотром. А в хату я сам заеду, обживаться… ремонт, говорят, там хороший забабахали.       У меня внутри всё похолодело. Почему он про бабушку так плохо говорит? Она же была такая добрая, она меня вырастила… И почему он хочет меня отдать? В интернат… Я слышал про такие места...Но там темно и нет Димы. Значит, он пришёл не за мной, а за квартирой? Ему что совсем-совсем не жалко, что меня там не будет?       Мне стало очень больно в груди, как будто туда насыпали битого стекла. Я хотел заплакать, но боялся, что они услышат.       Потом был шум, топот, и Дима сильно захлопнул дверь. Замок щёлкнул, и стало очень тихо. Я стоял, вцепившись в косяк двери, и не мог пошевелиться. Дима вернулся, я почувствовал его шаги. Они были тяжёлые.       Он подошёл ко мне. Его горячие ладони взяли мои, и стали осторожно сжимать и греть.              — Дим… он… он меня заберёт? — я спросил это совсем робко, голос дрожал.       Папа...он сказал… в интернат. Я не хочу туда, Дима. Пожалуйста, защити.       Дима ничего не сказал сначала. Он просто подошёл и сгреб меня в охапку. Сильно-сильно сжал, как будто хотел спрятать от всего мира. Я уткнулся носом в его футболку, она пахла домом и спокойствием.       — Никто тебя не заберет, слышишь? — Дима говорил мне прямо в волосы. — Ни в какой интернат ты не поедешь. И квартиру эта мразь не получит. Я завтра же всё оформлю через своих людей. Мы сделаем так, что он даже близко не подойдёт.       Я стал понемногу успокаиваться. Его руки были такие большие и тёплые, что страх начал уходить. Я расслабился и просто висел на нём, прижимаясь щекой к его плечу.       — Ты мой, Саш, — прошептал Дима, и я почувствовал, как он меня поцеловал в макушку. — И дом этот твой. А ту квартиру… пусть стоит. Может, когда-нибудь ты захочешь туда вернуться, но только со мной. Понял?       — Понял, — прошептал я в ответ.       Я крепче сжал пальцами его футболку. Теперь я знал: пока Дима рядом, никакой папа и никакой интернат мне не страшны. Дима меня защитит. Он меня не отдаст. И мне стало так хорошо, что я наконец-то смог выдохнуть. Шакал       Этот алкаш, Валерий, оказался тупее, чем я думал. Он реально решил, что может пободаться с Шакалом на его же районе. Видимо, белка в его башке окончательно сожрала остатки мозга, если таковой был, и инстинкта самосохранения.       Через пару дней после нашей первой «беседы» он притащил двоих своих собутыльников. Таких же облезлых алкашей, которые возомнили себя карателями. Они караулили меня у подъезда в темноте. Обознались, правда. Накинулись на пацана из моей свиты, который был в такой же куртке, как у меня. Шут их там же и разложил, пока я выходил из машины. Я даже руки марать не стал. Просто смотрел, как они ползают в остатках снега и молят о пощаде.       Но Валерий не унимался. Он решил пойти «по закону». Накатал какую-то бумажульку, нанял такого же пропитого юриста.       Только он не учёл одного. У меня есть дядя. А у дяди есть не только деньги, но и зубастые адвокаты, которые такие дела щёлкают как семечки. Мы подняли всё. Мы нашли тётю Галю, соседку и лучшую подругу бабушки Саши. Она под запись подтвердила, что этот «папаша» не появлялся в жизни матери и сына десятилетиями, не прислал ни копейки, и она сама видела, как бабушка дрожала над каждым рублём для Саши. Туда же прикрепили хулиганство, показания соседей.       Финальная встреча произошла в коридоре нотариальной конторы. Валерий выглядел паршиво — трясущиеся руки, серая рожа. Когда наш семейный адвокат выложил перед ним все справки, свидетельские показания и счета за ремонт, которые оплачивал мой дядя (официально — как благотворительный взнос для инвалида), мужик понял, что хаты ему не видать как своих ушей.       Валерий выхватил папку, пробежался глазами по первому листу и побледнел. Он сорвался. Вскочил, опрокинув стул, и уставился на Сашу, который сидел рядом со мной, вцепившись в мою руку. Саша был в той самой моей серой кофте, которая была ему до колен, и выглядел совсем маленьким.       — Да подавитесь вы! — выплюнул Валерий, и его голос сорвался на визг. — Тьфу! Нет у меня сына. И квартиры этой проклятой мне не надо. Пусть сгниёт там.       Он уполз, проклиная нас обоих, но это было уже неважно. Я проводил его взглядом, прижимая Сашу к себе, и гладя его руки.       Адвокат протянул мне папку.       — Кстати, Дима, — сказал он спокойно. — Мы нашли это в старой шкатулке бабушки, когда тётя Галя помогала разбирать документы.       Это был лист бумаги, вырванный из тетрадки в клеточку. Кривым, прыгающим почерком, с ошибками, но абсолютно чётко там было написано: «...В здравом уме...всю мою трёхкомнатную квартиру и вещи завещаю внуку моему, Александру. Сыну моему Валере ничего не давать, он предал нас. Галя подтвердит. Пусть Сашенька живёт в тепле и по совести». И подпись. Дата — за месяц до её смерти.       А рядом лежало нотариально заверенное завещание. Это была последняя воля, которую ни один суд не смог бы оспорить. Можно было бы постараться, но мой дядя и его адвокаты не дадут до этого дойти.       Я вывел Сашу на улицу. Он всё ещё мелко дрожал. Я усадил его в машину, включил печку на полную и обнял.       — Всё, ангел. Всё закончилось. Квартира твоя. И никто, слышишь, никто больше не посмеет тебе ничего сказать.       — Дим… — он уткнулся мне в плечо. — Мне всё равно на квартиру. Главное, что ты …рядом.       Я закрыл глаза, вдыхая запах его волос.       — Ради тебя я готов на всё, — пообещал я. — Но только попробуй ещё раз выйти без носков в коридор на грязный пол — и никто тебя не спасёт.       Саша тихо хмыкнул, прижимаясь ко мне сильнее. Мы поехали домой. В мою берлогу, которая теперь была и его домом тоже. А та, пустая и отремонтированная, стояла как символ его победы над прошлым. Символ того, что теперь у него есть защита, которую не пробить ни злобой, ни законом.

***

      Ебучий Валерий, оказался не просто тупым, а самоубийственно наглым. Несмотря на то, что в суде мы его размазали. Благодаря деньгам моего дяди, грамотной работе адвокатов и нотариусов, показаниям тёти Гали и той самой записке из бабушкиной шкатулки. Он всё равно решил, что последнее слово останется за ним.       Мы только вернулись домой. Саша всё ещё сжимал в руках папку с документами, подтверждающими, что квартира теперь официально его. Он был вымотан, бледен и почти не выпускал край моей куртки. И тут — звонок. Резкий, длинный, как будто кто-то навалился на кнопку.       Я открыл. На пороге стоял Валерий. От него несло дешёвым пойлом и бешенством неудачника.       — Ты чё, думал, самый умный? — прохрипел он, пытаясь ввалиться в квартиру. — Нашёл лазейку, щенок? Хату отжал? Да подавись ты ей!       Он перевёл взгляд на Сашу, который стоял чуть позади меня, вцепившись в дверной косяк.       — Пидор ты мелкий, Сашка! — выплюнул он, и его рожа исказилась в мерзкой ухмылке. — Тьфу! Вся порода гнилая. Связался с этим… Приятно тебе, небось, под мужиком пищать, а? Слепой, так хоть задницу свою пристроил?       В голове как будто граната взорвалась. Белая вспышка ярости затопила всё. Я не помню, как сделал шаг вперёд.       Резко вцепился ему в горло и приложил затылком о дверной косяк так, что штукатурка посыпалась. Валерий хрюкнул, а я уже вбивал кулак в его пьяную физиономию. Раз, второй, третий. Под моими костяшками что-то хрустнуло. Нос ушёл набок. Я потащил его на лестничную площадку, подальше от Саши, и повалил на бетон лестничной клетки.       Я бил его методично, страшно, выбивая из него это гнилое дыхание. Ударил ботинком под рёбра, услышал сухой треск. Я хотел его убить. Прямо здесь. В этом грязном подъезде, за каждое слово, которое он посмел бросить моему ангелу.       — Сдохни, мразь… — рычал я, замахиваясь для последнего удара, который должен был размозжить ему висок.       — Дим… — тихий, надтреснутый голос Саши из-за двери. — Пожалуйста. Не надо. Пойдём… домой. Пожалуйста.       Я замер. Рука, сжатая в кулак, дрожала так, что суставы ныли. Тяжело дыша, я посмотрел на это окровавленное месиво у своих ног. Валерий только мычал, захлёбываясь кровью, слюнями и соплями.       Я брезгливо вытер руки о его же пиджак.       — Если ты ещё раз, — голос мой был похож на скрежет металла, — хоть взглянешь в эту сторону… я тебя живьём в лесу закопаю. Уползай.       Я захлопнул дверь и долго стоял, привалившись к ней спиной. Сердце колотилось как бешеное. В прихожей было тихо. Саша сидел на банкетке, сжавшись в комок, спрятав ладони в рукава моей огромной кофты.       Я подошёл к нему, сел на корточки и притянул к себе. Его била крупная дрожь. Я обнял его, прижимая к своей груди, пытаясь передать ему всё своё тепло, всю защиту.       — Всё, — шептал я, зарываясь носом в его волосы. — Всё, Саш, он ушёл. Его больше нет.       Прошло минут десять, прежде чем Саша немного расслабился в моих руках. Он поднял голову, его невидящие глаза были полны слёз и смятения.       — Дим… — начал он совсем тихо. — А… а что такое то слово? Ну… которым меня папа назвал?       Меня как током ударило. Сука. Я выругался про себя самыми грязными словами, какие знал. Как этот ублюдок вообще мог вслух произнести такое при нём? Как он мог запачкать его слух этой помойкой?       — Ничего, Саш, — я сжал его плечи чистой рукой чуть крепче, чем нужно. — Это просто злое слово. Отец твой — конченая мразь. Не думай об этом.       Я смотрел на него. Чистого, невинного, в моей кофте, которая едва не спадала с его плеча. И внутри меня поднялась совсем другая волна. Горькая и жгучая.       Потому что ебучий Валерий, сам того не зная, попал в самую больную точку. Я хотел Сашу. До боли в зубах, до дрожи в пальцах. Я хотел целовать его не просто в лоб и губы. Я хотел чувствовать его каждой клеткой. Хотел трогать и ощущать его везде. Хотел, чтобы он стонал под моим телом. Но в то же время мне было не по себе. Мне казалось, что я такой же мерзкий, как его отец, если вплетаю свои грязные, животные мысли в образ этого ангела.       Как я мог хотеть его так… по-настоящему, зная, что он даже не понимает сути тех оскорблений? Я чувствовал себя хищником, который пригрел на груди добычу и теперь боится сорваться и сожрать её.       — Пойдём в комнату, — я поднял его на руки, стараясь не думать о том, как удобно его тело ложится в мои объятия. — Тебе надо поспать.       Я уложил его на кровать, накрыл одеялом по самый подбородок. Даже свет выключил, хотя ему-то какая разница. А сам сел рядом на пол, прислонившись спиной к матрасу. Я буду охранять его сон. От отцов, от Мажоров, и, самое главное — от самого себя. Пока я не научусь любить его так, чтобы не чувствовать себя при этом грязным зверем.       Сидел на полу, слушал его дыхание. Оно было рваным, неспокойным. Прошло минут двадцать, я уже думал, что он провалился в сон, как вдруг:       — Дим? — голос совсем тихий, как шелест бумаги.       — Чё такое, ангел? Спи давай. Я тут, никуда не делся.       — Я хочу… рядом с тобой. Можно?       Я выдохнул в темноту, прикрыв глаза. Господи, как же он ко мне привязался. И ведь я сам, сука, привязался к нему точно так же. Если он сейчас исчезнет, я этот город по кирпичам разберу, но сдохну от пустоты.       — Иди сюда, — я откинул одеяло и забрался на кровать.       Он тут же прилип. Обхватил меня руками, уткнулся носом в подмышку. Выдохнул так облегчённо, будто его только что из петли вытащили. Я подождал, пока он согреется, а потом осторожно высвободился.       — Сейчас, Саш. Покурю, в туалет схожу и вернусь. Жди.       Вышел на балкон, прикурил. Руки всё ещё подрагивали. То ли от злости на этого ублюдка Валерия, то ли от того, как Саша на меня действует. Каждое его прикосновение — как ток.       Вернулся из толчка, скинул штаны, залез под одеяло. Саша моментально, как по команде, перекатился на мою сторону и прирос к боку.       В комнате было тихо, только холодильник на кухне шумел. Я почти провалился в какую-то тяжёлую полудрёму, как вдруг он зашевелился.       — Дим… — его голос прозвучал в самой темноте. — А то слово… ну… это из-за того, что я тебя поцеловал?       Меня как ледяной водой окатило. Сон смыло напрочь. Я в очередной раз проматерил себя последними словами. Этот ангел, этот чистый пацан лежит и думает, что он «испорченный», что он какой-то «не такой» из-за того, что потянулся ко мне со своей благодарностью.       Пиздец.       А я? Я лежал рядом, чувствуя, как от его близости, от его тепла в трусах снова становится тесно. Ох, блять. Даже сейчас, после этого кошмарного дня, у меня уже полувстал. Я чувствовал себя последней тварью. Животным.       «Отец его прав», — промелькнуло в голове злой искрой. — «Только не про Сашу. Про меня».       Саша-то, может, видит во мне просто спасителя. Того, кто согрел, накормил, защитил. Ну, любит, да — как единственную опору в мире. А я? Я его люблю до хруста в рёбрах, но я и трахнуть его хочу так, что зубы сводит. Сука-а-а. Как мне ему это объяснить, не напугав, и не подтвердив слова того урода?       Надо было брать всё на себя.       — Саш, послушай меня, — я повернулся к нему, нащупал его лицо в темноте и мягко провел ладонью по щеке. — То, что этот ублюдок вякнул — это он про меня. Понимаешь? Это я… я виноват. Если кто здесь и «такой», то это я. Ты чистый, ангел. Ты просто хотел сказать спасибо, и в этом нет ничего плохого. Вообще ничего.       Я замолчал, подбирая слова. В груди жгло.       — Тебе не за что себя винить. Ты просто… — я запнулся. — Слушай, а ты сам… что ты чувствуешь, когда я тебя целую? Или когда я рядом? Тебе это… ну, точно не противно?       Я затаил дыхание. Мне было до ужаса страшно услышать ответ. Но если там есть хоть капля того, что чувствую я… тогда я не знаю, как мне сдерживаться дальше.       Да, он мне уже признавался. Но вдруг он передумал?       Я смотрю на его губы и хочу его так, что челюсть сводит. Сколько я протяну с той мыслью, что хочу его трахнуть? Хочу, чтобы он был моим полностью.       Бля, если я напугаю его своим поведением, то я никогда себе этого не прощу. Я сглотнул ком в горле.       — Скажи мне честно, Саш. Вот прямо как есть. — мой голос сорвался на хрип.