Наш двор

Шакал       Мы живём с Сашей вот уже несколько недель вместе. Я прямо даже до сих пор в ахуе, что у нас за такой короткий промежуток времени получилось создать что-то наподобие отношений.       Но у него их и так не было. А я просто не хотел. Точнее, я хотел, но не с девушками.       Саша держится молодцом. Много чего он делает сам, без моей помощи. Больше не разводит сырость на пустом месте, как раньше. Да, его может немного иногда перемкнуть, и он немного всхлипнет, но не прям до полноценной истерики. Да и я всегда рядом.       С момента нашего трения членами через трусы прошло время. Просто дохуя по моим меркам. Я дрочу везде, где только можно. Чувствую себя подростком, который впервые познал дрочку. Не знаю, как член до сих пор не стёрся в нулину. Это загадка даже для меня самого.       Хуй знает, как сам Саша терпит эти моменты. Может он тоже, по-ангельски, где-то там себя трогает. Я не знаю. Не слежу за ним. Но, если я начну об этом думать, то станет только хуже.       А мне и так хуёво. Держусь из последних сил. Но надолго меня так не хватит. Клянусь вам. Когда-то я окончательно потеряю контроль…       Я сидел на кухне. Время уже было за полночь. Саша давно спал. Лежал на диване, свернувшись калачиком под пледом, тихо сопя и периодически вздыхая во сне.       А вот мне было не до сна.       За последние недели я прочитал столько всего, сколько, наверное, не читал за всю свою предыдущую жизнь. Хотя нет. Пизжу. Мама же с детства приучала меня к чтению. Но я о том, что ночью, когда Саша засыпал, я ставил на телефоне минимальную яркость и лез в инет. Читал форумы про слепых, статьи, рекомендации, блоги людей, которые потеряли зрение или были слепыми от рождения. Читал, как правильно организовать пространство, чтобы человек не спотыкался, не бился, и не жил в постоянном напряжении.       Я не хотел, чтобы Саша чувствовал себя в нашей берлоге гостем или, того хуже, обузой.       Сначала я просто стал чаще убираться. Никогда не думал, что буду таким задротом по части порядка. Но теперь, сука, если я передвину стул хоть на пять сантиметров и не скажу ему об этом, то чувствую себя последней мразью. Потому что Саша доверяет этому пространству, как самому себе.       Да и вообще, жизнь со слепым — это не кино с красивыми кадрами. Это, блять, жёсткая дисциплина. Если ты поставил берцы не в тот угол или, не дай бог, оставил дверцу шкафа открытой, то считай, ты совершил покушение на ангельское существо. Я понял это быстро, когда Саша пару раз впилился лбом в кухонный фасад. Сердце тогда чуть не встало. Я ещё долго потом ненавидел себя за это.       Раньше у меня быт был по настроению. Иногда гора посуды, иногда носки и вещи по всей хате. Теперь, я каждый день проходился по всем углам. Чтобы ни одна вещь не валялась на полу. Чтобы Саша мог спокойно ходить босиком и не бояться наступить на что-то острое или твёрдое. Я убрал все низкие табуретки и стулья, которые раньше стояли где попало. Теперь они всегда на своих местах.       Я переставил мебель. Когда-то диван стоял так, что от него до кухонного стола было узко. И Саша постоянно задевал угол бедром или коленом. Теперь я всё отодвинул, сделал широкие проходы.       Поставил несколько ночников с тёплым светом. Не для него, для себя. Чтобы ночью видеть, где он идёт, если вдруг остановится.       Купил специальные выпуклые наклейки на всё: на микроволновку, на плиту, на стиралку. Сидел, блять, весь вечер, обрезал эти ебучие пупырышки, чтобы он мог на ощупь понять, где «старт», а где «пиздец, всё сгорит к хуям».        Толстыми силиконовыми накладками я обклеил буквально всё: от острых углов до дверных косяков. На всех шкафах и ящиках прилепил рельефные наклейки, чтобы он сразу понимал: здесь посуда, там одежда, вон там его учебные материалы.       Ванную я тоже перекроил. Повесил дополнительные поручни. Возле унитаза и в душе. Купил нескользящий коврик и яркий контрастный бортик, чтобы он лучше чувствовал край ванны.       Посуду я, блять, сменил полностью нахрен. Тяжёлые кружки с огромными ручками. Глубокие тарелки с высокими стенками. Чтобы ничего не проливал. Всё теперь стоит в одном месте. Холодильник я тоже перелопатил. На каждой полке строго свои продукты: молоко — правая дверца, йогурты — второй уровень, колбаса и сыр — нижний ящик. Если я, сука, поставлю майонез туда, где должны быть яйца, то Саша полчаса будет шарить руками по холодным полкам. И вид у него при этом будет пиздец какой потерянный.       К плите я его вообще не подпускаю. Ну его нахер. Чай он наливает сам. Я купил ему специальный индикатор. Такая голубая хрень, которая цепляется на чашку, и пищит, когда вода доходит до края. Первый раз Саша чуть не выронил посуду от испуга. Теперь привык.       Иногда, когда Саша спал, я проверял каждую комнату на наличие препятствий. Закрывал глаза. Спотыкался, бился, матерился шёпотом, а потом переставлял и переделывал всё снова и снова, до тех пор, пока всё не станет идеальным и комфортным для него.       Я, Шакал, который когда-то мог разбить человеку лицо за косой взгляд, теперь тайком изучал, как правильно вести незрячего человека под руку, чтобы ему было комфортно, а не унизительно. Как не надо хватать его за запястье, а лучше предлагать локоть. Как важно проговаривать все свои действия.       Временами мне становилось смешно и горько одновременно.       Я делаю это всё молча. Не хвастаюсь. Не говорю ему «смотри, как я для тебя постарался». Просто хочу, чтобы он чувствовал себя дома. Чтобы не жил в постоянном страхе удариться или что-то сломать. Чтобы он не боялся ходить. Чтобы мог свободно вставать ночью попить воды и не считать шаги с замиранием сердца.       Этот хрупкий, слепой, невероятно добрый пацан перевернул всю мою жизнь. Да так, что неделю назад я на своём правом предплечье набил тату: маленький ангел, который закрывает себе глаза крохотными ладошками. Это была моя первая татуировка, и я знал, что она — первая и единственная, которая действительно имеет значение. Это был мой личный символ Саши, моя вечная память о том, кто изменил мою жизнь.

***

      Саша выходит, щупая стену. Он уже привык к этой квартире, двигается уверенно, но всё равно иногда замирает, прислушиваясь.       За завтраком он обычно слушает очередной свой учебный курс, который я ему настроил. Надел наушники, сидит, брови сдвинул. Серьёзный такой, пиздец. А я стою напротив, курю в форточку и смотрю на него. Моя татуировка на предплечье, тот самый ангел с закрытыми глазами, начала шелушиться. Чешется, сука, неимоверно. Но мой гель меня очень выручает.       — Дим, а можно потрогать? — он вдруг снимает наушники, будто почувствовав мой взгляд.       — Что потрогать, Саш?       — Ну… татуировку. Ты же говорил, что набил что-то тогда.       Я докуриваю и подхожу к нему. Сажусь на корточки и подставляю руку. Его тонкие, чуткие пальцы осторожно касаются моей кожи. Он ведёт ими по контуру, по свежим коркам, пытается «увидеть» рисунок.       Блять, это очень приятно.       — Это… крылья? — шепчет он, и его лицо озаряется такой улыбкой, что у меня в груди всё просто к чертям разрывается.       — Да, крылья, Саш. И ручки. Маленький ангел закрывает глаза ладонями. Чтобы не видеть всё то дерьмо, что творится вокруг.       Саша замирает. Его пальцы останавливаются прямо на рисунке.       — Это...в честь меня?       — В честь тебя, ангел. В честь кого ещё-то?       Он смеется. Тихий такой, чистый смех.       Потом был обед, какие-то дела по дому. Я учил его резать хлеб так, чтобы не поотхреначивать себе пальцы. Стоял сзади, держа его руки своими, чувствуя его спину своей грудью. Обычный, блять, быт. Скукотища для любого нормального пацана с района. Но для меня это было важнее всех разборок.       Вечером, когда мы уже валялись на диване, Саша приткнулся ко мне под бок. Он стал намного смелее после той ночи. Больше не дрожит, когда я его обнимаю, наоборот, сам ищет контакта.       — Знаешь, — шепчет он, — я по звуку твоего дыхания понимаю, в каком ты настроении. Сейчас ты добрый.       Блять, ну, вот и как его не любить? Я глажу его по голове, чувствуя, как внутри всё завязывается в узел от этой нежности.       Быт — это тяжело. Пиздец как тяжело. Это выматывает. Это постоянный контроль. Но когда он засыпает на моём плече, зная, что в этой квартире он в полной безопасности, я понимаю, что это лучшая работа, которую мне когда-либо поручала жизнь.