Одиночество вдвоем

Чанбин не мог поверить, что сморозил такую глупость! С другой стороны, а кто мог ожидать от Сынмина столь драматичной реакции на отказ? В конце концов можно было договориться на другую дату или вовсе не торопить события. Со хотел было бежать за музыкантом, поймать за шкирку и притащить обратно, но официант некстати принес заказанный Кимом напиток. В результате, Чанбин остался сам допивать пиво и размышлять о дальнейших планах покорения столь чувствительного человека. Сынмин переключает песни одну за другой, в то время как внутреннее состояние кричит о необходимой помощи. Каждый вдох дается с трудом, черная дыра стремительно распространяется на все тело, а еще парня не отпускает чувство голода. И привлекает вовсе не еда, нет, она тут не причем. В Киме бесконечное, всепоглощающее желание внимания и любопытства. Как он там? Чем занят? Обижается или забыл? Организму приходится несладко, слабость не покидает с того момента, как Сынмин выскочил из душного бара на улицу, где его встретил вечерний весенний ветер. Парень так и прогуливался до дома с зардевшими щеками и смутным пониманием собственного поведения. Сколько не отрицай, Ким признает, что Чанбин его зацепил, привлек своей загадочностью и даже холодом. Бушующие комплексы от прошлого опыта совсем не помогают мыслить здраво, парню искренне хочется закопать себя глубоко в землю и притвориться чем-то неосязаемым, тем, кому все равно на бытие, переживания и собственную никчемность. «Почему меня так легко сломать? Блять, тошно от себя», — парень прогуливает пары на следующий день, как всегда, прячась подальше от риска быть обнаруженным в подобном состоянии. В момент раздражающей до дрожи тревоги получаются лучшие строки новых песен. Сынмин пишет без удовольствия, создание нового сродни терапии у психолога. Выворачивающее наружу все самое гнилое, то, от чего люди бегут, когда узнают тебя поближе. Странность, необъятная токсичность или всего на всего нервное напряжение — это то, что спрятано слишком хорошо, однако так легко обнаружено парнем с запахом сигарет. Ким весь день лихорадочно чешет кожу на щеке, рвет бумагу и пьет горький эспрессо. Голова некстати начинает побаливать в районе висков почти под самую ночь, когда пора ложиться спать и хоть там укрыться от собственного я. Конечно, парень понимает, что дело не в улыбающемся Джисоне и не в спокойном Чанбине. Сынмин был таким всегда, с самого детства, эта невротичность росла годами и только крепче закрепляла свое влияние. И лишь наращенный панцирь помогает защищаться от чужого столь болезненного влияния. Ким опирался на Хана, теперь на Феликса, ведь довольно удобно, когда рядом есть защитник от всех невзгод. Так как же Со Чанбин, сам того не понимая, задел болевую точку внутри музыканта? — Привет, — с виной в голосе говорят за спиной. Что-то горячее слегка касается плеча, и это оказывается обычный картонный стаканчик. Ким голос по началу не узнает, поэтому безмятежно оглядывается назад. — Что хотел? — недружелюбно бросает в ответ музыкант. Сынмин радуется, но не подает виду, не хочется производить впечатление легкодоступного человека. Чанбин опускает глаза и протягивает напиток. — Извини, что так получилось. Я не хотел спешить, мы же можем двигаться постепенно? Если ты не против, — уверенность парня напросто поражает, Ким еще ничего не решил, как Со уже предлагает продолжать отношения. Сынмин с легким недоверием принимает напиток, окидывает Чанбина колким взглядом. После волнения за неизвестность приходит недовольство. — Я не знаю, мне такое неинтересно, — музыканту не по себе, а что если путы Чанбина окутают его еще сильнее и от этого будут зависеть все чувства? Сынмин не готов вновь растворяться в человеке, плыть в чужих объятиях и лишиться насыщения от самого себя, ведь получается нужен будет рядом кто-то еще. — Одно новое свидание. Обещаю, что тебе понравится и захочется еще, — твердо произносит Чанбин, он даже смотрит прямо, а не как всегда по сторонам. «Черт, конечно я захочу еще», — повторяет с издевкой Сынмин у себя в мыслях. Какой же этот Со упрямый, что делает более привлекательным. Музыкант отпивает напиток и им оказывается травяной чай. Возможна ли таким способом подколка? Мол «успокойся и не убегай»? Ким не уверен, но ему смешно, отчего молча ухмыляется. — Что? — уточняет Чанбин, замечающий эмоцию на лице музыканта. Сынмин не отвечает, отворачивается в сторону и делает еще один глоток. — Нет, — решение не из простых, Ким говорит без колебаний, поскольку все еще находит мужество не поддаваться очарованию Чанбина, на что тот хмурится и делает широкий шаг вперед, ближе к музыканту. — Не надо спешить, еще успеешь отказать, — он говорит невозмутимо, в глазах читается внутренний стержень, какого нет у Сынмина. Музыкант шумно выдыхает, поджимает губы и немного сильнее вжимает пальцы в стаканчик. — Блять, я же говорил, что не готов к серьезным отношениям, — устало отвечает Ким. Чанбин проводит ладонью по затылку, чем сам выдает свое волнение. — Почему? — на Сынмина накатывает дискомфорт от столь личных объяснений о его чувствах. Музыкант произносит слова почти шепотом, слишком нехотя. — Потому что я люблю независимость. Я не хочу быть привязанным, мне достаточно переспать, ясно? — Чанбин давит своим взглядом, он стоит чересчур близко, отчего у Сынмина нервно дрожат пальцы. — Я не буду навязчивым, мне самому не нравится ходить парой, поэтому мы можем соблюдать личное пространство друг с другом, — мгновенно находит решение парень. Сынмин заливается смехом, как же глупо и неловко все звучит… — Перестань нести чушь, я не хочу держать тебя в голове, окей? Это меня бесит больше всего, — грубость выскальзывает на раз два, словно хлыстом бьет по лицу. Чанбин наконец уводит взгляд в сторону и молчит, музыкант же мысленно готовится к окончанию диалога. — Сынмин, еще один раз и я отстану. Просто дай мне шанс, — Ким поднимает брови в недоумении. Он уже надеялся, что качок сдался или хотя бы немного задумался, а надо ли ему эти отношения с Сынмином. — Серьезно? Ты такой настырный, — честно говоря, музыканту приятно. Чанбин усмехается, принимая реакцию за согласие и даже позволяет себе дотронуться до чужой ладони своей. — Я узнал твой номер, напишу позже, не игнорируй, — Со на прощание покрепче сжимает чужие пальцы, а затем разворачивается и уходит так, словно ничего страшного не произошло. Сынмин ощущает себя счастливым, отчего-то на сердце растут цветы, а розовая клетка вокруг никак не смущает. Сможет ли Чанбин вылечить музыканта своим непоколебимым спокойствием и уверенностью? Или их история очередной урок, что от всех нужно держать дистанцию? Ким еще не знает, он вообще не понимает, что на самом деле творится глубоко внутри, там, где навязчиво скребут демоны.

***

Джисон возникает перед Хенджином неожиданно, будто выпрыгивает из-под земли. Без всякого предупреждения, яркий, как звезды в ясную летнюю ночь. Он приходит на репетицию, практически подскакивая, громко хлопает дверью танцевального зала. — Киви, привет! — Хан улыбается во все зубы, когда замечает на себе взволнованный взгляд танцора. До этого Хенджин вновь был скрыт под слоями сладкого наваждения, тонких линий и ощущения напряженных мышц. Хван дергаными движениями останавливает музыку, пока Джисон бесцеремонно осматривает зал, чем отпугивает привычно наблюдающих поклонников. Хенджин неловко прислоняется к одному из подоконников, с его лица буквально скатываются капли пота. Джисон приближается медленно, как грациозная кошка, он одет с иголочки в кожаную куртку на пуговицах и серые широкие джинсы, на голове все тот же синий цвет, который пестрит все ярче с каждым шагом стилиста. Хенджин мнется на месте, нервно поджимает нижнюю губу, и тогда Хан сам становится инициатором взаимодействия. Стилист прислоняется сбоку рядом, без всякого стеснения заглядывает танцору в глаза, пытаясь понять в чем дело. — Привет, — только и выдавливает из себя Хенджин. Он случайно касается мизинцем руки Хана, а потом убирает ладонь в карман застиранных штанов. Интуиция четко дает понять, что Хван о чем-то переживает, Джисон не показывает беспокойства, но ситуация напрягает. — Скучал? Как насчет прогуляться сегодня вечером? — тон стилиста спокоен, хоть и все тело сосредоточено, отчего-то вдвоем больше неуютно, как прежде. Хван уводит взгляд куда-то в пол, перебирает собственные пальцы, к тому же чересчур долго молчит. — Что-то произошло? Те парни опять доставали? — Хан говорит негромко, помня о прослушке, бесцеремонно толпящейся за стеклом. Хенджин позволяет себе маленькую, едва заметную улыбку. — Нет, все нормально. Знаешь, я недавно узнал кое-что о тебе, хоть и случайно, — Джисон вскидывает брови от удивления. Черт возьми, все ж таки слухи как инфекция, залезут, сука, везде! — Так, рассказывай, — с нажимом произносит стилист. Он склоняется ближе к танцору, Хенджин ощущает давление чужого тела, как бедро Хана прислоняется к его собственному. Хван говорит: называет имена, места, даже погоду и запах, который почувствовал от Чанбина. История оказывается не очень долгой, при том скомканной. Под конец Джисон усмехается и отодвигается на некоторое расстояние. — Сынми-и-ин, — протягивает имя стилист и заливается хохотом. У Хана не находится слов, чтобы его как-то охарактеризовать, нет желания даже ругаться и злиться. — Кто? Тот парень с гитарой? — непонимающе переспрашивает танцор. Джисон кивает, находясь в приступе смеха. — Ты правда занимаешься чем-то нелегальным? — у танцора голос предательски осторожный, выдающий настороженность и неодобрение. Джисон оборачивается на вопрос с ехидным выражением лица, тем, которое Хенджин ранее не видел. Хан вновь ступает ближе, глаза его горят чем-то угрожающим, танцор наоборот делает шаг назад. — Киви, моя жизнь не такая сладкая, как я ее показываю в блоге. Я не только пью дорогой американо и рекомендую носить конструктивизм, но и зарабатываю тяжелым трудом, — Джисон сам не знает почему, однако его раздражает печальный взгляд напротив, нет, он скорее разочарованный! Нет ничего более унизительного, чем глаза полные сожаления. — Есть же другие пути, что если тебя поймают? Заработать судимость… — речь обрывается тем, что Джисон толкает Хенджина в слепую зону, где их никто не увидит. Тяжелая ладонь опускается на бледную шею, не шибко длинные, зато крепкие пальцы вжимаются в тонкую кожу танцора. — Слушай сюда, Хван Хенджин. Я не намерен слушать нравоучения, особенно от тебя, — сквозь зубы, зло произносит стилист. Хван чувствует холод стены и горячее, твердое тело впереди. Его разрывает от болезненных эмоций, слух цепляется за скрип кожи на плечах стилиста. — Ты не понимаешь, насколько опасно… — делает еще одну попытку образумить Хван, на что получает давление большого пальца над ключицей. — Это ты не понимаешь, насколько опасно меня провоцировать, Хенджин. Давай каждый будет заниматься своим делом. Я не хотел грубить, но мы не в тех отношениях, чтобы ты мне указывал, — Хвану слова звучат как удар под дых. Он с трудом находит силы схватиться за чужое запястье. — Может я хочу, чтобы наши отношения стали такими, — хватка Джисона ослабевает, хоть и остается на своем месте. Стилист окидывает танцора подозрительным взглядом, словно не верит в сказанное. — Какими такими? О чем ты? — агрессия слегка рассеивается от неожиданного предложения. Тогда Хенджин обретает энергию оторвать чужую ладонь с шеи и накрыть губы стилиста своими. Ошарашенный Хан не двигается, застывает на месте и плавится под мягкими и интимными касаниями. Хенджин отпускает запястье, накрывает щеки Хана теплыми ладонями и тянет ближе. Губы Джисона до умиления аккуратные, столь нежные и ласковые, несмотря на жестокость их владельца. Танцор целует по очереди каждую, делает все осторожно, столь деликатно и с обожанием. Хан не отвечает взаимностью и не отталкивает, скорее пробует на вкус. Когда поцелуй затягивается, Хван понимает, что пора прекращать столь пленительный контакт. Он отступает первым, неуклюже опускает руки с чужих щек. На лице танцора читается смущение и удовольствие. Глаза у Джисона замыленные, какие-то странные, словно в густом тумане. Он делает глубокий вдох, с задумчивостью облизывает обцелованные губы. — Хан, я испытываю к тебе чувства, — признается танцор.