2.
12 апреля 2026 г., 21:53
Вой раздался, как и всегда, далеко-далеко в лесу, но был таким пронзительным, что Манчон, как и всё это время, снова вздрогнул и приподнялся на своём скудном ложе. Этот волк не давал ему покоя. Странно, у него сложилось ощущение, что этот вой, который почти каждую ночь раздавался из лесу, со стороны первой времянки, никого, кроме него, почему-то не тревожил. Он пытался заговорить об этом с Ёнджуном, но тот лишь пожал плечами.
— Я сплю, — холодно сказал он. — И тебе советую. Не уверен, что у нас будет возможность так неплохо выспаться, когда нас поделят волки.
Он злобно сжал зубы и нахмурился. А Манчон тогда неожиданно остро почувствовал, как ему жаль Ёнджуна: он был самым красивым из них, и даже Ночь Добычи не сделала его хуже, и даже запах его, несмотря на то, что он тогда пережил, почти не изменился, хотя, как шептались, тогда его поимели многие из молодых воинов, нашедших убежище невинных. И теперь, говоря о волках, Ёнджун всегда предполагал лишь худшее, больше всего боясь того, что насиловать его будут по трое. Как-то он пытался рассказать Манчону о том, каково это — когда двое трахают тебя в зад, а один суёт свой член тебе в рот, но не выдержал, разрыдался дико и страшно, и Манчон тоже едва сознание не потерял от нахлынувших воспоминаний. Тогда они поклялись друг другу, что, если волки попробуют с ними вот так, терпеть они не будут, найдут, как с этим покончить, забрав с собой хоть одного из насильников.
— Под Серыми соснами выспимся, — тихо вздохнув, откликнулся Манчон, приобнимая подрагивающего товарища. — Эй, так ты точно ничего не слышишь?
Ёнджун помотал головой и ушёл, а Манчон хотел было пристать с вопросами к Минхо, но тот как назло миловался с Джисоном где-то за поленницей: там этот щекастый сучий потрох ласкался со всеми, кого приближал к себе, так что пришлось повременить. А потом передумал спрашивать — не до того было.
Но сейчас, снова услышав этот страшный, полный боли и тоски вой, Манчон сжал лицо руками и глухо, тихо, сдерживая всхлипы, зарыдал. Его трясло, он не понимал, что с ним, но чувствовал, что больше не может терпеть, больше не может вот так — страдать от своих мыслей и страхов в одиночестве.
— Скорей бы, — стуча зубами, шептал он, — скорей бы уже. Давайте, твари, давайте, раздерите нас уже, придите и убейте, заберите по шатрам — и попробуйте… только попробуйте!
Вой снова пронзил ночную тишь, и Манчон, накрывшись с головой, вжался всем телом в тощее одеяло, что было подложено вместо матраца.
— Нет, нет… — шептали холодные бледные губы. — Только не это, только не это, пожалуйста, только не… опять…
Сон накрыл его мутным, пахнущим чем-то кислым и страшным туманом, и там, в этом сне, он снова и снова оказывался между шатрами поганой морвы — и снова и снова замахивался сосновой дубиной, чтобы… чтобы… чтобы…
***
— Брось, Чони, мы тебя спасли на самом деле, — грубо ухмыляясь, щерился Яну, заступая ему в очередной раз дорогу. Манчон шёл от реки с вёдрами к шатру Первого омеги, где ютились нашедшие там приют несчастные юные — порванные, истерзанные, полумёртвые от того, что сотворили с ними альфы в Чёрную Ночь. — Ну, глянь поласковей! — Альфа протянул руку, но Манчон так на него глянул, что он тут же опустил её, нахмурился и рявкнул: — Да заебал ты выёбываться! Подумай тупой своей башкой, тупой ты омега, сколько бы тебя попробовало, если бы я не забрал тебя в шатёр? Рассказать, под сколькими постонал твоё дружок-красавчик? Я ведь всё знаю: альфы рассказывают. Да хотя бы и на Домина нашего посмотри — что с ним сделали этой ночью друзья его альфы. Ты же не хотел бы так, верно? Так ли уж всё… — Убирайся! — Перед глазами Манчона вставал образ бледного, как серая сосна, старшего брата-омеги, который едва выжил той проклятой ночью и теперь не мог встать, а Старший омега Юнги лишь горько губы поджимал, когда осматривал его. — Прочь с моего пути, блядский альфа! Он, однако, больше не поднимал на бра… на мерзкого альфу глаз, стискивал кулак свободной руки и прятал её за нижний обмот, чтобы не ударить. Потому что всё в груди у него выжигало от ненависти, потому что каждую ночь ему снилось, как он душит Яну, как сжимает в ладонях могучую шею, давит и давит — как альфа давил в ту ночь, насилуя его. А потом бьёт по лицу, в кровь, разбивает до костей — весь в тёплой жиже, мерзко воняющей тем… тем самым, чем они с отцом и Тагуном покрыли его всего той ночью. Манчон помнил эту вонь, и от одного намёка на неё его выворачивало по-настоящему. — Чони, маленький… — Я ненавижу тебя, предатель вонючий. — С каждым разом, с каждой встречей у Манчона получалось сказать эти слова всё твёрже, и горло уже не стискивало горькой петлёй на них. — Вот тварь! — Яну снова смотрел волком, и по нему было видно, что, если бы не приказ вождя не сметь трогать омег, вытребованный Первым омегой Мин Юнги, он ударил бы Манчона тут же. — Я ведь терплю, но моё терпение не бесконечно! Ты же не думаешь, тупой омега, что мы оставили вас навсегда? Альфы ропщут, они требуют у вождя вернуть вас, неженки поганые, по шатрам! Ничего страшного не произошло! Веками омеги сосали и удовлетворяли альф морвы — чем вы вдруг лучше-то? Ну, ошиблись мы, ну чутка дали маху с малышами — так и что? Нарожаете новых, долго ли, дайте только вернуть вас! Эти разговоры повторялись из раза в раз, Яну прохода ему не давал, преследовал, выжидал, когда Манчон выйдет из своего небольшого шатерка, в котором он ухаживал за порванным всерьёз Ёнджуном и ещё двумя омегами помладше. Перехватывал, когда Манчон отправлялся в лес за валежником и за водой, подсаживался на остановках — благо, недолгих, так как морва, петляя и скрываясь по чащобам, улепётывала от волков, чью деревню жестоко разорила перед Чёрной Ночью. Манчон же не мог даже смотреть на него: каждый взгляд в лицо этому близкому когда-то человеку рождал в нём ужас и отвращение, так как каждый раз оно напоминало ему о самом страшном, что довелось ему пережить за свою относительно короткую, в восемнадцать лет, жизнь. Да, теперь Манчону было уже восемнадцать — исполнилось через неделю после Чёрной ночи. Больше не был он невинным, больше не имел даже того призрачного намёка на защиту, которую давал возраст. Он не был наивным, понимал: то, что альфы вроде как дают им возможность восстановиться и не трогают пока, ни для кого не станет спасением. А лично для него ничто не могло им стать — спасением. Когда кончится это блаженное время, вытребованное Первым омегой, все невинные вернутся в шатры хотя бы с надеждой на какой-то покой. Да, некоторые пострадали от альф-родственников, но они по большей части уже были под корнями Серых сосен, не вынеся муки разорвавшихся сердец. Остальные будут отделены от своих насильников тонкими и непрочными тканями родных шатров. А у Манчона перед глазами всё время будут те, кто в Чёрную ночь надругался над ним. И виниться перед ним они не будут. Что касается Яну — тот ещё и мстить ему будет за всё, что успел и ещё успеет Манчон ему высказать. Всё он понимал — и в гибельной злобе, что чёрным туманом всё сильнее окутывала ему душу, с каждым разом подбирал для очередного разговора с Яну слова всё яростнее и обиднее. На что надеялся? Ясно на что. Что поганый предатель не выдержит — убьёт его, кончив махом все мучения его души и несчастного осквернённого тела. Но и это у него не вышло. Когда альфы окончательно устали от вынужденного одиночества, без заботы омег, без их покорности и вернули их себе, Манчон тоже вернулся в свой шатёр. Первое, что увидел там, отогнув полог — отца, который прямо посреди, не дотащив папу до ложа, драл его жестоко, силой нагнув через низкий столик для закусок. Отвернувшись, Манчон выбежал, понёсся через становище, зажимая уши, чтобы не слышать, как начинают то тут, то там стонать снова оказавшиеся под альфами несчастные омеги, выбежал — никто не тронул. Добежал до ближайшего оврага и нырнул в холодные, укрытые снегом кусты. Долго рыдал в них Манчон, отчаянно кусая губы, чтобы не были слишком громкими эти рыдания. Он понимал: найдёт его здесь какой-нибудь пьяный альфа — не пощадит, ни на что не посмотрит. Голодны и злы были альфы, и ничто больше их не останавливало. Там, в овраге, нашёл его тогда Ёнджун. Приковылял — сказал, что по запаху. Сел рядом, трясясь, а потом навалился сверху, прикрывая, укутывая собой. Они лежали так долго, обнимались и плакали, осознавая свою полную беспомощность, дикую тоску и главное — безнадёжность, которая горше всего отзывалась в душе и тянула на дно ближайшей реки. Давно простили они друг друга, а может, никогда всерьёз и не злились один на другого. Товарищами так и не стали, но поклялись держаться вместе, насколько это было возможно. И вернулись в стан под утро тоже вместе. — Приходи в нашу повозку, — подрагивая от пробирающего до костей сквозь обмоты холода, сказал Ёнджун. — Теперь скоро поедем, попросись у папы, он не откажет. — Ему не до меня будет, — так же вздрагивая, сказал Манчон. — Никому сегодня не будет до нас дела. — Хоть бы так… — едва слышно отозвался Ёнджун, и они оба застыли на миг, поняв друг друга. Не так. Увы. На пороге шатра Манчон издали увидел Яну. Альфа стоял, привалившись к ребру шатра, скрестив руки на груди и глядя на подходящего младшего брата с весёлой ухмылкой на лице. От него несло мешаниной из запахов, главным из которых был тот самый… вызывавший у Манчона рвоту. Яну этой ночью повеселился на славу: видимо, был у кого-то из стыдных, а может, кто-то угостил его окреплённым омегой. Выглядел он сытым и полностью довольным жизнью. Манчон замедлил шаг, подходя к шатру, но шмыгнуть внутрь не попытался, понимая, что Яну не пустит. Альфа выпрямился, когда он остановился напротив него, подбоченился и по-хозяйски оглядел младшего. — Как же ты хорош, братишка, — проговорил он. — Отдых в шатре омег явно пошёл тебе на пользу. Надеюсь, теперь, когда снова мы будем наполнять твою миску, ты бросишь свою дурную привычку ругаться. Теперь у тебя есть, чем отплатить нам за доброту, верно? — И он шагнул к Манчону, протягивая руки. Манчон и сам не понял, как оказался так далеко от него в то же мгновение. — Не подходи, — прошипел он, затравленно оглядываясь: не видел ли кто это бесстыдство. — Не смей меня трогать, сучья требуха! В это время полог их шатра дёрнулся, и оттуда вышел отец. Он мрачно глянул на Яну, а потом перевёл взгляд на Манчона. — Пошёл в шатёр, — приказал он омеге. — Живо. Помоги папаше своему жрать собрать, мы выходим скоро, а он, сука, еле двигается, пинай не пинай. А ты… — Манчон уже шмыгнул мимо него, но замер, прислушиваясь к тому, что говорил отец Яну: — Не лезь к нему. Мне за него дорого предлагают двое. Думают, что он после всего почти нетронутый. Под нашими не был, считай, и впрямь спас для нас омежку. Возьмём куш, он… — Нет! — Голос Яну был полон ярости, хотя и вскрикнул он негромко. — Ты обещал его мне! Мне! Звук жестокой оплеухи, а потом ещё нескольких ударов заставили сердце Манчона вздрогнуть от злобной радости, но то, что он услышал потом, тут же пеплом засыпало эту радость: — Чего орёшь, дивий сын! Взять его толком ты не сможешь, он тебе брат. Окрепить, что ли, хочешь? Не дадут, традиция. Ебут и сынишек, и братиков, знаешь сам, да всё тишком да во тьме шатров. До сговора есть время, не раньше лета отдадим. Успеете с Тагуном натешиться с ним вволю. Поганец Домин меня подвёл, Кёнгу недоволен: встать не может этот неженка, ухаживать за своим альфой не может. Так что Кёнгу требует от меня недочёт из того, что отдал за него, и хочет другого омегу взять. Всё равно Домин не жилец. А и отдал-то Кёнгу за него малость как за проигранного. Только где сейчас и малость взять? Так нам нужно выгоднее пристроить задницу Чони, ясно тебе? Так что ебите тихо и не попадайтесь. Не жадничай: захочет Тагун — дай, уступи. Ещё у меня в шатре из-за задницы не дрались, не ругались! Будете скалиться друг на друга — отдам за первого, кто больше предложит, и по-быстрому, ясно? И это… Рот ему затыкайте, чтобы не орал. А то он громкий очень, помнишь же? В цене потеряем, если кто узнает, что вы его во все дыры дуете. Будьте… Манчон не дослушал. Всё внутри у него оборвалось, к горлу подкатило, и он замертво свалился к ногам подошедшего к нему в это время папы, а едва очнувшись, побежал из шатра на берег реки с твёрдым намерением больше никогда не возвращаться в проклятый «дом». По дороге он увидел Домина. Тот сидел на пороге шатра, его лицо было одутловатым, со следами побоев, и от былой красы на нём не было и следа. В руках у него было нож, и он дрожащими пальцами пытался чистить клубни чёрной свёклы. Манчон присел рядом с ним, забрал нож и стал быстро и ловко очищать твёрдую упрямую кожу. — Чони… — Голос Домина был слабым и очень ласковым. — Мой милый братишка… — Тёплое тело брата прижалось к его спине, и он почувствовал, как жгучие слёзы закипают у него под веками. Домин был ещё жив, но дыхание у него было нехорошее, пахло затхлым, неприятным. Он на самом деле был страшно болен, а с таким альфой, как его проклятый мерзавец, дни его явно были сочтены. — Давай убежим, Минни, — тихо, едва выталкивая слова через зубы, сказал Манчон. — Давай сбежим отсюда, как я тебе предлагал раньше. — Беги, Чони, — тихо прошелестел Домин. — Я буду лишь обузой. Ничто не поможет нам, омегам морвы. Мы обречены. Но у тебя столько сил, столько солнца внутри… Беги, мой милый, пока не поздно… — Это ещё что за гости непрошеные на пороге! — вдруг загремел над ними раздражённый и озлобленный голос. Манчон вскочил и с яростью уставился на Кёнгу. — Чего? — крикнул он. — Помогаю брату, что такого? — Ничего такого, — ощерил чёрные, в гнили, зубы Кёнгу. — Заходи в шатёрчик, Чони, я тебя привечу. Эй, старый! — И он пнул едва поднявшегося на ноги Домина. — Приготовь нам похлёбки с твоим братишкой, а сам за шатром посиди, слышишь? — И он гостеприимно распахнул перед Манчоном полотнище входа. Отчаяние, боль и ненависть, которые бурей поднялись в груди, — всё вложил Манчон в удар, который смял лицо Кёнгу и окрасил его в алый. — Чтоб ты сдох, сука блядская! — крикнул Манчон и сунул альфе ещё раз в живот. Тот, однако, перехватил его руку и выкрутил было, но Манчон вывернулся и, не глядя по сторонам, не разбирая дороги, понёсся к берегу. Кёнгу за ним не побежал — да и куда ему, полупьяному. Так что Манчон остановился, переводя дыхание, на крутом склоне, кинулся на траву под высоким деревом, и зарыдал в голос, колотя руками по земле и воя не хуже волка. Он громко, вслух, проклинал всех, кого знал, молил Звёзды взять его, молил кинуть в провалы Вальду, отдать Чёрному ветру, дать сгинуть под Серыми соснами — лишь бы не надо было больше чувствовать, думать, видеть и слышать ту жизнь, которая у него была. Тогда — именно тогда — он подумал, что на самом деле обречён, и почти смирился с этой своей обречённостью, потому что ничего вокруг не могло его спасти. Тогда он ещё не знал, что, взбешённый его выходкой, Кёнгу затащит Домина в шатёр, жестоко изнасилует и задушит. А потом пойдёт пить вместе с остальными альфами и готовиться к грядущему нападению на деревню, которую они нашли где-то там, за лесом.***
Когда к нему пришёл Кан Есан, сын старого шамана Кан Харо, казнённого за ошибку с напитком, из-за которой случилось несчастье Чёрной ночи, и сказал, что ему нужно будет спрятаться в следующую Ночь добычи, которую последует за ближайшим разграблением деревни, Манчон лишь зло оскалился. — Я больше не невинный, — угрюмо отозвался он. — Моя задница теперь не защищена погаными законами поганой морвы, шаман. Так что… — Ты пойдёшь с невинными, — твёрдо сказал Есан, пристально глядя ему в глаза. — И после пойдёшь туда, куда я скажу, До Манчон, не задавая мне лишних вопросов. Тебе понятно? — Непонятно! Почему я должен куда-то идти? — Манчон вскинул голову и оскалил зубы в злобной усмешке. — Почему должен доверять тебе, а, сучий омега? Кто ты и чем лучше меня? Идёшь против правил ты — а задницы наши гореть будут, да? Толкаешь нас преступить закон, а потом тебя опять спрячут, как было в Чёрную ночь, а? Что-то я не видел и следа на тебе! Почему я должен тебе верить?! Распалённая болью душа рванула — и он, ослеплённый обидой на весь мир, кинулся на Есана. Почему — и сам потом понять не мог. Вообще-то Есан всегда вызывал у него страх. От юного — Есан был едва ли старше него — шамана просто разило силой и такой силы болью, что Манчону становилось дурно рядом с ним. Но от этого он лишь сильнее скалил на него зубы и дерзил ему, виня в том, что его отец оказался таким херовым шаманом для омег морвы. А теперь сил больше не было держаться — и он едва не повалил Есана на землю, но вдруг что-то словно ударило — не по телу, в внутри, так, что он зашатался и упал на колени, к ногам так и не двинувшегося с места шамана. И вот тут случилась такая странность, которая потом мучила его долгое время. Когда он упал, на какое-то мгновение ему показалось, что он увидел перед глазами лицо… Странное, незнакомое, с рыжеватыми бровями, весёлыми дерзкими глазами и широкой улыбкой — лихой и искренней. Это лицо вдруг надвинулось на него, глаза прикрылись, а губы шевельнулись: — Мой!.. Сладкий мой… И Манчон тут же пришёл в себя, задыхаясь и хватаясь за горло, из которого словно весь воздух выпили. — Что это… — хрипло прошипел он. — Ты… Что ты сделал со мной?.. — Он поднял глаза на Есана и застыл от страха и изумления: из прикрытых глаз шамана струился мягкий голубоватый свет… Но потом Есан сморгнул и снова посмотрел на него строго. — Ты должен быть с нами на этом пути, До Манчон, — негромко и твёрдо сказал он. — Не с теми, кто будет блуждать в поисках покоя, а с нами — в наших бурях. — Что, твой папаша начал нас уничтожать, а ты хочешь пойти против Чёрного ветра и загубить основательно? — сквозь зубы процедил Манчон, медленно поднимаясь и косясь на него недоверчиво. — Да пошёл ты! Он отступил, отводя глаза, потому что выдержать огненный взгляд юного шамана не было у него сил. И неожиданно Есан положил ему руку на плечо и немного сжал. От его руки внезапно через всё тело Манчона прошла волна тепла и покоя, и Манчон невольно замер, прикрывая глаза. Как раз это плечо у него мучительно болело с прошлой ночи: Яну едва не вывихнул его, сходя с ума в неистовой долбёжке и заламывая ему руки назад. Он вжимал Манчона лицом в тощее покрывало собственного ложа, куда потащил, едва вошёл в шатёр, и вбивался в него так, что тот было подумал, что это последнее, что он терпит в жизни, что эту ночь он не переживёт. Как и всегда, чтобы кончить, Яну грубо дёрнул его, переворачивая, и сел ему на грудь. А Манчон от его рывка потерял сознание — боль прошила его тело полностью. Поэтому в этот раз он не помнил, как заливало его поганое вонючее семя, как протяжно и глухо, никого не стыдясь, стонал Яну, кончая в рот брату. Лишь наутре очнулся Манчон и, пошатываясь, побрёл из шатра, чтобы обмыться в холодном ручье. Всё было, как всё последнее время — ничего не менялось. Но вот сейчас, под рукой Есана, который вдруг стал мягко проминать больное плечо, а потом сжал его и закрыл глаза, Манчону вдруг стало хорошо… Словно боль, тягостная и жестокая, отпускала из когтистых лап. Плечо вдруг занялось мгновенным огнём — и тут же стихло. Совсем. Ни капли не осталось от боли. Есан открыл глаза и глянул на поражённо распахнувшего свои глаза Манчона. — Ты послушаешься меня, Чони, — тихо и твёрдо сказал он. — И всё будет так, как должно. Ты должен быть в этой жизни счастливым. И забыть всё, что было в этом проклятом становище. — Спятил, — прошептал прыгающими губами Манчон. — Совсем спятил шаман. — Может быть. — Есан сузил глаза, и вдруг Манчон понял — и очень ясно понял! — что сделает всё именно так, как сказал Есан. — Ты пойдёшь, куда я укажу. И будешь послушно делать, что я скажу. Ты меня понял? Манчон грубо сплюнул ему под ноги и ушёл, не дав своего ответа. И в эту ночь не пришёл ночевать в свой шатёр — остался в лесу. Костра не зажигал, конечно, замёрз, зато остался нетронутым. А когда вернулся и вошёл в шатёр, отец лишь раз ударил его. Так ударил, что Манчон рухнул на колени, и тогда альфа добавил пару пинков ему по рёбрам по довольный смех Тагуна. Яну не было в шатре, и Манчон был уже благодарен Звёздам, что не дали увидеть это его унижение тому, кого он ненавидел больше всего в жизни. — Ещё раз посмеешь не ночевать здесь — убью, — коротко бросил ему отец. Они собирались в набег, нашли деревню, как понял Манчон, так что особого времени на него у них не было. И тем не менее, когда выходили, Тагун грубо схватил его за волосы и сунулся к его уху губами: — Жди нас, сучёныш! Сегодняшняя Ночь добычи станет для тебя жёстче Чёрной, обещаю. Сегодня мы выдерем тебя в три ствола, как давно хотели. Так что жди, малыш. — И он жёстко укусил его в губы, всосал кровь и сплюнул ему на лицо. А потом, напевая легкомысленную песенку, вышел из шатра. А Манчон остался сидеть и вытирать лицо. И то, что он последует за Есаном хотя бы и в провалы Вальду — это он знал теперь точно.
