Связанные отчаяньем (18+)

Джисон… Ли Джисон, щекастый, востроглазый, грубый и скорый на язык, отчаянно смелый и никогда не теряющий силы духа — он был для Манчона самым большим соблазном и самой большой бедой, потому что тянул к себе со страшной силой. И почти так же сильно отталкивал, стоило Манчону хоть на йоту поддаться этому желанию — подойти ближе, коснуться, да просто заглянуть в большие, круглые и удивительно красивые глаза. Джисон был гораздо менее красивым, чем Ёнджун, вовсе не был податливым, как Чондо, да и пах не так сладко, как Миён и Соён, и всё же ни один из них так и не смог перекрыть в душе Манчона этой губительной страсти — к омеге, который ненавидел его всей своей жестокой и суровой душой. Из-за него сам Манчон ненавидел Сон Минги, долговязого шлюху, стыдного, которого почему-то так ласково привечало всё семейство Ли. Недолюбливал он и Ликса, брата Джисона, который тоже косил на него своими тупыми наивными глазищами и всё насупливал бровёнки, вроде как пытаясь вступаться за тех, кого задевал Манчон. Да и Ли Минхо, блаженный и всеми тут так обожаемый, вызывал у Манчона лишь глухую зависть и тоскливую ревность: Джисон испытывал, казалось самые сильные чувства именно к этому вечно бледному слабаку, который отдал себя альфе, как покойный теперь Домин. Альфе морвы, который истерзал его едва не до смерти, а он и пикнуть не смел ничего против! И уже так они с Джисоном любились даже тут, в проклятых волчьих домах у поленницы, так обнимались, едва не лизались! И сердце у Манчона занималось чёрной, тугой злобой: всех любил Ли Джисон, со всеми был и ласков, и добр, лишь на него да ещё на пару омег, которые отлично видели, что проклятый Кан Есан привёл их сюда на гибель, был Джисон и груб и жесток. Манчон не оставался в долгу. Знал, что больнее всего задеть щекастое недоразумение можно через его стыдного дружка, так что щедро придумывал, как бы побольнее задеть Сон Минги, чтобы тот хотя бы немного испытал той боли, которую испытывал сам Манчон, когда видел, как он снова лежит своей кудлатой башкой на коленях Джисона и ноет. А Минги почему-то всё последнее время был слезливым, о чём-то всё всхлипывал и жаловался Джисону. Манчон пытался подслушивать, но понял лишь, что Минги кого-то ждёт, а дождаться не может. «Чтоб тебе Чёрного ветру дождаться, — злобно думал Манчон, — чтоб тебе сгинуть первому в пасти поганых волков, а я бы посмотрел. А после… — Он скрипел зубами. — Посмотрел бы на твоего любовничка, как бы он скакал, пытаясь тебя вызволить. Вот бы посмеялся вволю…» Однако такие мысли не доставляли ему удовольствия. Да и ничего не доставляло. Словно умерло всё в нём. Или застыло, как подо льдом. Он не жил — ждал, существовал в ожидании мук, которым подвергнет его Большой Млечный на этом новом повороте — отдав в лапы волков. Он точно знал, что конец его будет страшным и мучительным, что его истреплют и истерзают первым, что никакой смерти Минги он не увидит, нет. Ненавистные Звёзды, которые так равнодушно смотрели на его собственные мучения и боль, те самые Звёзды, которые ничем ему не помогли, когда его насиловали собственные братья, по очереди имея его рот и задницу, раздирая между собой и грубо смеясь, а рядом его собственный отец, глядя на всё это, так же жестоко расправлялся с его папой, — о, эти Звёзды точно ничего не спустят ему за то, что сделал он. А значит, какая к херам разница, что будет он делать здесь, в этом логове чудовищ, пока те придумывают, как бы похитроумнее его уничтожить? Охваченное чёрной тоской и алой злобой сердце требовало хоть чего-то, чтобы удовлетвориться и забыться. Из доступного были только юные омеги, которые были слабее его и перепуганы гораздо больше, чем он. Вот он и стал их зажимать сильнее. А вчера смог трахнуть Миёна. Тот уснул в теньке между поленницей и стеной времянки, раскинулся на подстеленном меховом плаще, который был у него единственного, так как был он из богатого шатра. В жаркий полуденный час, когда омеги сонно сидели и лежали во времянках, вяло переговаривались или шептались о своей судьбе, Манчон нашёл его там. Долго не думал: навалился, оттянул нижние обмоты, сунул ничего не понимающему парню в рот пальцы и прошипел: — Оближи, сладенький. Пахнешь… Слишком вкусно пахнешь, Ёни… Оближи, чтобы не было больно… И Миён послушался. Даже реветь не стал. Манчон, правда, расстарался: и шейку полизал, и плечи зацеловал, и растянул пальцами почти сухой вход, добившись, чтобы омежка хотя бы немного потёк. Даже, кажется, шептал какие-то глупости о том, как красив и послушен красавчик Пак Миён. И тот поддался быстро, послушно насаживался на пальцы, не пытался укусить зажимающую ему рот руку, лишь жмурил свои огромные туповатые глаза да трепетал длинными ресницами. А когда Манчон поставил его на колени и встал над ним, спуская обмоты, послушно взял в рот и возбудил до звёзд. Тогда Манчон нагнул его, поставив, как сучку, на колени и локти, и Миён принял его с томным глухим стоном. Долго трахать не пришлось: тяжёлое возбуждение вылилось в несколько длинных толчков — и перехлестнуло через край. Однако Манчон успел вынуть и последние струи семени слить Миёну на лицо. — Вякнешь кому-нибудь — убью, — тихо сказал он, отдышавшись, медленно моргающему мальчишке. — А волки узнают, что тебя омега нагнул, — вообще порвут. — Не скажу, — едва слышно пролепетал Миён. — А ты… ты не скажешь? — Уж будь уверен, — холодно кивнул Манчон, — мне ни к чему. Но ты ничего. Сосёшь неплохо, видимо, опыт есть, да, невинный малыш Пак Миён? — В Чёрную ночь… чтобы не рвали… умолял так, а не в… — Миён несколько раз моргнул, и из его глаз вдруг полились светлые слёзы. Манчону стало плохо… Так плохо на душе, как, наверно, не было никогда. Но он лишь злобно цыкнул и ухмыльнулся. — Все мы там были, — кинул он утирающему слёзы парню. — Всем было не лучше, чем тебе. Не оглядываясь, вышел он из-за поленницы и, обойдя времянку, сел в холодке под крышей небольшого сарая, в котором хранились у волков какие-то старые запасы не пойми чего. Привалился к стене и закрыл глаза, пытаясь прогнать из-под век лицо плачущего и утирающего с лица слёзы вперемешку с его семенем. «Всем плохо, — стискивая зубы, думал он, — все страдают не меньше… а этот не пропадёт. Подставится. Примет столько, сколько будут совать. Этого не сломают — прогнётся и выживет. Стал бы вырываться — я бы отступил. А так… Какая мне разница? Одним больше — одним меньше… Всё равно спасения нет, всё равно за смертью пришли сюда. Хотя бы что-то получил. А дальше — леший знает. Все будем под Серыми соснами, всех сожрёт Ветер дорог…» Но хотя и были эти рассуждения вроде как убедительными, всё одно на душе было погано. «Это всё потому, что не Миёна хотелось, — зло подумал он. — Если бы Сонни… Если бы хоть как-то… Нет, нет. Этот сучёныш точно убьёт, если потянусь. Как бы досадить ему посильней, чтобы не улыбался так этой своей беличьей улыбкой…» Мысли его метались, сердце ныло, а душа… А была ли у него теперь она — душа-то? Не чувствовал он её больше. Если бы только и дышать перестать вместе с этим — было бы… Он невольно втянул налетевший ветерок носом и замер. Этот запах… Этот… запах… Он быстро открыл глаза — и глухо и хрипло вскрикнул, дрогнув всем телом. В нескольких шагах от него на корточках сидел парень. Широкие плечи, рыжеватые брови и тёмные волосы, слегка разлохматившиеся от ветра. Полные губы, ровный нос и чистый лоб. А ещё — глаза… Весёлые, дерзкие, даже наглые — это были глаза альфы, сильного и смелого альфы, не иначе! И этот альфа оглядывал Манчона весьма недвусмысленно, словно приценивался, словно с каким-то недоверием рассматривал товар — так, по крайней мере, подумалось Манчону. И он вскинул твёрдый взгляд на наглеца, который смог тишком подобраться к нему, и оскалился в презрительной ухмылке. — Чего надо? — грубо спросил он. Рвано вдохнул и с обречённостью понял, что тот самый запах — солоноватый, свежий-свежий, приятный до одури — это запах именно этого волка. И это было так горько, что Манчон разозлился ещё больше, вскочил на ноги, а когда волк неторопливо поднялся вслед за ним, крикнул уже громче: — Что, думаешь, сможешь взять? Только подойди — без хера оставлю! И тут произошло просто немыслимое: в ответ на это жестокое оскорбление волк вдруг широко и светло улыбнулся, показав белые, как снег, зубы, и что-то протарахтел — однозначно не грубое, не злое, наоборот — чуть насмешливое и даже ласковое. А потом вдруг кивнул куда-то вбок, и Манчон невольно оглянулся: вдоль забора к костру шёл Миён. Именно на него показывал ему волк. Кровь бросилась в голову, Манчон в ужасе распахнул глаза и пролепетал: — Ты… Ты видел?.. Волк засмеялся громче, а потом, что-то ещё торопливо проговорив, вдруг пошло подвигал бёдрами, словно кого-то трахая — и Манчон понял, что волк и вправду всё видел. Подсматривал? Как долго? Что теперь сделает? Но отчего-то волк вовсе не злился: казалось, наоборот, ему… нравилось смотреть на растерянность Манчона, он улыбался всё так же открыто и даже по-доброму, а потом вдруг положил руку себе на пах и подмигнул. — Сантрах-хэ-я, омиджи-я, — негромко и раздельно сказал он замершему омеге и откровенно погладил себя. — Гр-ра хан биор-ри, хан омиджи… — Улыбка исчезла с его лица, и оно сразу сделалось хищным, а взгляд блеснул жадно, скользнул по Манчону и остановился на его приоткрытых от страха губах. Альфа облизнулся и добавил тихо и грозно: — Смарэтхо, омиджи, смар-рэтхо ямиян-ни! — И он вдруг опять кивнул туда, где до этого Манчон видел Миёна. «Он мне запрещает? — взметнулось заполошно в голове у того. — Что? Этот волк мне угрожает? смеет лапать себя при мне, едва не дрочит тут — а мне чего-то запрещает?» — Да пошёл ты, — зло сплюнув, громко сказал он, глядя прямо в тёмные, беззвёздные глаза. — Ты мне, сука, никто. Не отец, блять, не братишка, верно? — Он захлебнулся воздухом, и на миг ему показалось, что сейчас всё померкнет перед глазами, однако он тут же вздрогнул всем телом, когда волк вдруг шагнул к нему и что-то тревожно вскрикнул. Манчон быстро отступил на шаг и меряя парня тяжёлым взглядом, прошипел: — Не подходи! Я убью, если тронешь! Но волк и не думал наступать — застыл, глядя, как заворожённый, ему в лицо. А потом снова облизнул свои толстые губы и сверкнул белозубой ухмылкой. — Мр-рста хан, омиджи-я, — хрипловато сказал он. — Скар-ротият-то. — Развернулся и, легкой ланью перепрыгнув забор, скрылся в зарослях кустов. А Манчон ещё какое-то время смотрел ему вслед, и отчего-то томно и больно билось его сердце, а в душе клубилась тревога и… сомнение. Что сказал ему волк? Чего хотел? И что потребовал за то, чтобы никому не рассказывать о том, что видел сегодня? В том, что волк его не сдаст никому, Манчон почему-то был уверен. Как и в том, что это точно не их последняя встреча. И эта последняя мысль томила, ранила и злила: если этот зверь захочет, сможет отомстить за все грубости, что сегодня услышал от омеги. Правда, вряд ли он понял слова, но ведь Манчон и лицом всё показал, и тоном — вряд ли парень совсем ничего не понял. А значит — сможет, если захочет, поквитаться. Или, может, вообще только что волк сказал, что Манчону придётся заплатить за то, чтобы никто не узнал о том, что он сделал со своим товарищем по несчастью: не зря же этот мерзавец так пошло ухмылялся, когда лапал себя за член — уж явно намекал на то, что сделает с омегой, когда тот попадёт ему в лапы. Угрожал даже, наверно. И ничего с этим Манчон сделать не сможет — ни защитить себя, ни убежать, потому что бежать ему некуда. И снова дикое отчаяние и тоска охватили его душу: и здесь, на этом последнем своём пути, он будет зависеть от воли альф. Они придут, чтобы его уничтожить — так о них рассказывали в легендах и сказах: никого не щадят, дерут скопом, чужих в грош не ставят, мстят за своих страшно и не знают жалости. Уж наверно, не станут жалеть и омег племени, которое так оскорбило их, уничтожило всё, что им было дорого. Разве и стоило ждать чего от них — таких? И о чём думал Кан Есан, когда отдавал омег несчастной морвы им, было непонятно. Он ведь и сам тут был, и сам разделит участь этих омег! Может, таким вот изощрённым образом этот поганый недошаман пытался искупить перед Звёздами грешки своего отца, да будет его имя не принято и Серыми соснами? Неважно. Ах, всё это было уже совсем неважно. Манчон возненавидит волков с такой же силой, как ненавидел альф морвы. Хотя волки так красивы… По крайней мере, многие — этого он не мог не заметить. Вот, хотя бы этот, злой и дерзкий, с мучительно-приятным запахом, напоминающим о чём-то светлом из самого детства… Манчон встряхнул головой и зло оскалил зубы. Хватит ныть! И хватит думать непонятно о чём! Надо взять от этой поганой жизни как можно больше — и сдохнуть уже! Что там запретил ему волк? Трахать омег? Хер ему! Манчон пошёл и сел на крыльцо времянки, наблюдая за тем, как милаха Сонхун весело бегает по двору с ветками, готовясь вместе с Ли Минхо зажигать костёр для приготовления ужина. «Ты следующий, щеночек, — подумал Манчон и криво ухмыльнулся. — Наверно, придётся быть жёстче: этот так просто не дастся. Ну, да и ладно, кого вообще сопротивление хоть от чего-то спасало в этой жизни? И тебя, Хуни, не спасёт!» — Эй, Сонхун! — негромко позвал он и поманил с опаской вскинувшегося на него мальчишку. — Сюда подойди. Сонхун послушно подошёл, но встал в нескольких шагах, так что Манчон сам двинулся к нему резко и сумел ухватить за худую руку и притянуть к себе. — Сегодня вечером придёшь ко мне на ложе, — тихо прошептал он на ухо затрепетавшему омежке, — и сам дашь то, чего я хочу. Понял? Лучше будет, если ты сам всё сделаешь, а то будет больно. Услышал, щеночек? — Нет, — едва слышно мяукнул Сонхун, судорожно всхлипнул и шмыгнул носом. — Ник… никогда не п-приду… — Придёшь, придёшь, — усмехнулся Манчон и сжал ему руку так, что он сдавленно вскрикнул. — Тихо, сучёнок. Я сегодня же переберусь во вторую времянку и буду тебя ждать. Не разочаровывай меня, а не то тебя никто не сможет спасти, поверь. Он оттолкнул дёрнувшегося Сонхуна, и тот упал на задницу, но Манчон даже не посмотрел на него. Он пошёл во времянку, собрал свои пожитки и перенёс их в менее населённую вторую, заняв пустующее ложе. Снова вышел во двор, но там к нему пристал Соён, который в последнее время всё пытался зачем-то быть к нему поближе. Кажется, у него течка была на носу — вот он и лип к тому, кто больше всех на альфу был похож — так, по крайней мере, Манчон себе это объяснял. И он был не против, так как Соён давал себя основательно полапать, но сегодня от самого вида вечно тревожного, постоянно облизывающего пересыхающие губы и судорожно сглатывающего омеги его почему-то затошнило, и он ушёл на ложе, лёг и постарался уснуть. А на следующий день за Сон Минги пришёл альфа. Волк. Пришёл — и забрал его себе. И вокруг все шептали, что этот альфа — Обещанный Минги! Для Манчона это было ударом под дых. Это было ещё одним предательством поганой судьбы — так ему показалось в первые мгновения, когда он, растерянный и поражённый, как и все, наблюдал за тем, как Минги с глупой и нелепой улыбкой на своих надутых губах что-то торопливо говорит Джисону, обнимает Есана, почему-то недовольного и глядящего на него едва ли не сурово, а потом торопливо семенит этими своими мелкими противными шажками к высоченному красавцу альфе. Тот смотрел на него странным, тоже немного растерянным, но совершенно довольным взглядом, а когда он подошёл, по-хозяйски приобнял его и повёл со двора. Всё внутри Манчона захлебнулось от зависти и тоски: ему такое не светит! Этого стыдного увёл красивый и молодой волк, судя по лицу — незлой, бить будет не так часто, а уж если Минги свою растраханную задницу будет ему умело подставлять — так и вовсе согласит его вполне на сносную сытную жизнь. И как-то не было похоже, чтобы этот волчара собирался делить Минги с кем-то — слишком нежно приобнял, слишком бережно поправил на плече сбившийся обмот, слишком ласково улыбался… слишком, слишком, слишком! Почему?! Почему это досталось не Манчону?! Однако, вспыхнув, сердце тут же обратилось в чёрную гарь. «Почему, До Манчон? — криво и кроваво улыбнулось из глубины души смятое лицо Яну. — Точно ли ты не знаешь — почему?» — Заткнись, — дрожащими губами прошептал себе Манчон. Вскинул голову, нашёл глазами Джисона, который всё ещё смотрел вслед своему дружку, и пошёл к нему. А проходя мимо, кинул небрежно: — Что, щекастый, некого будет теперь тискать перед сном, да? Джисон, однако, не ответил, лишь двинул ему кулаком в бок так, что у Манчона до позвоночника пробило болью. Он зашипел, скверно выругался, но Джисон даже не обернулся на него. Тварь. Манчон хотел было догнать его и дать по морде, но отчего-то накатила дурнота, стало так тошно, что захотелось реветь, выть, выплеснуть из себя то больное, чёрное, что теснило и отравляло душу! Только некому было его слушать. На Енджуна он даже не взглянул, хотя тот отчего-то именно на него пристально глядел. Подумал было о Есане — и тут же отринул эту мысль как нелепую. Всё просто: за всё придётся в жизни заплатить. Если уж совсем честно: Минги больше страдал, чем они все. Ведь они страдали от общего врага — альф, а Минги, кроме всего прочего, страдал и от них самих. На то, чтобы это осознать, сил у Манчона ещё хватило. А ещё на то, чтобы дойти до своей постели и рухнуть на неё без сил. Закрыть глаза. Начать снова дышать, а не задыхаться. А ещё — напомнить себе в подробностях, почему ему никогда в этой жизни не засветит ни одна счастливая Звезда. Что бы там ни наговорил ему, соблазняя идти за собой, поганый шаман Кан Есан.

***

Он увидел тогда волков ещё до того, как они напали на становище морвы. Пьяно пирующие в свою очередную Ночь Добычи альфы горланили грозные и свирепые песни у костра в центре становища, жрали зажаренных поросят — трофеи своего набега — и громко, грязно смеясь и подстёгивая друг друга, рассказывали во весь голос, как жгли дома, убивали деревенских, неспособных им противиться; как весело и жестоко насиловали омег, которых в деревне оказалось много и они почему-то даже не пытались убежать. Удивлялись, что как раз омеги сопротивлялись, предпочитали сгореть заживо, чем лечь под насильника. Конечно, по традиции морвы, воины убивали и тех, кого лишали чести, но ведь надежда-то должна была у этих несчастных оставаться до последнего, разве нет? Были же племена, которые брали в плен омег из уничтоженных деревень, пользовали их до тех пор, пока они не беременели или не становились вовсе уж негодными — тогда только убивали. А тут много омег предпочло смерть в огне призрачной надежде на спасение через ублажение захватчиков. Это альф морвы изумило и обозлило, так что от деревни они оставили лишь пепелище, убив и стариков, и детей — всех, кто не смог укрыться от них в густых лесных чащобах. Считались альфы, кто сколько добычи привёз в свой шатёр, хвастались тем, что теперь их омеги смогут долго хорошо готовить и трахать их можно будет на удобных деревенских одеялах. Тут толпой они громко и пьяно смеялись и перекидывались приглашениями в свои шатры — попробовать своих окреплённых, старших омег, а то и старших сыновей-омег, вошедших в возраст, но ни с кем пока не связанных: Ночь Добычи — щедрая ночь. Страшная ночь для омег и счастливая — для альф морвы. Манчон знал, что папа его уже лежит, дрожа, под одеялом в шатре. Слабый, прозябший на прошлой стоянке, он часто кашлял, но это точно не спасёт его этой ночью. Видел Манчон, как уходят невинные, плача и трясясь от ужаса, часто оглядываясь на свои шатры, в которых остались их старшие. Среди невинных были и альфы, не вошедшие в возраст воина, был там и Чиджин, младший братишка, которого Манчон всё время с Чёрной ночи отталкивал, твердя себе и ему, что никакого доверия больше нет и не может быть между ними. И Чиджин плакал — Манчон это видел по его лицу — но всё равно пытался хоть чем-то помочь ему: таскал какую-то еду для него, травы лечебные приносил, пытался заговорить. Манчон не поддавался: одного взгляда на доброе и невинное лицо Чиджина было достаточно, чтобы сердце начинало разрываться от боли: однажды это лицо разрежет кривая жестокая ухмылка насильника и убийцы, и милый и добрый мальчик До Чиджин станет истинным воином морвы. И первым, кого он возьмёт на ложе, станет он, Манчон — так ему, по крайней мере, однажды сказал ему Яну. — Нет у тебя выбора иного, — прошипел тогда старший, вбиваясь в его измученное тело, — слышишь, Чони? Нет. Мы будем тебя трахать все, погоди: через полгода возьмём и твоего обожаемого Джини, дадим ему попробовать, что значит сладкая омежья задница! То-то он будет рад, когда ты ублажишь его, верно? И с тех пор Манчон больше не мог смотреть на Чиджина, но и объяснять ему что-то сил не хватало. Так что он просто отстранялся от брата и попыток того проявить заботу или выяснить, чем он провинился. — Уходи, — тихо говорил Манчон, отворачиваясь, — не нужно мне от тебя ничего. — Я же ничего тебе не сделал, Чони, брат, — глотая слёзы, лепетал Чиджин, — пожалуйста, возьми, ягодки вкусные, для тебя… Манчон выбивал у него из рук подношения и уходил, ничего не говоря плачущему младшему. Ни к чему. Надо было с корнем вырывать эту привязанность из сердца, чтобы однажды она не сожгла его дотла, превратившись в самое горькое разочарование в жизни. И вот теперь, глядя на тонкую вереницу одетых в серое невинных, Манчон невольно искал ловкую долговязую фигуру братишки, но не нашёл, лишь слёзы выступили на глазах и заволокли туманом их исчезающие во мгле силуэты. Отвлекло его то, что внезапно он почуял в воздухе тонкий аромат лаванды и чуть высунул голову из своего убежища, чтобы увидеть, как пробираются между камней к вершине пригорка две тонкие фигурки: Ли Джисон уводил своего брата Ликса подальше от становища, уже не доверяя тем, кто прятал невинных. Манчон проводил их взглядом и мысленно благословил Джисона: «Выживи, Сонни, пусть у тебя всё получится этой чёрной ночью… Если это конец для меня — не поминай лихом, всё-таки ты мне безумно нравился…» Сам он решил, что ни за что в становище не сунется этой ночью. Наплевать на всё. Да, Есан говорил о том, что он должен куда-то там пойти, но ужас и отвращение к той участи, что его ждала, перевесили всё — и страх неминуемой смерти из-за нарушения традиций, причём, скорее всего, от руки собственного отца, и призрачную надежду, что подарили ему слова Есана о конце морвы. Манчон нашёл себе место в корнях огромного дерева на небольшой возвышенности, устроил там себе что-то вроде гнезда, обмазался землёй, чтобы заглушить запах, притаился и стал ждать. Тогда-то и увидел волков. Они появились чёрными тенями, как-то сразу, со всех сторон, и Манчон, мгновенно поняв, кто это, едва не заорал от ужаса: волки окружали становище, по крайней мере, он видел их со своего места, пока хватало обзора, всюду. Их серые, чёрные и рыжие спины поблёскивали в лунном свете, который в эту ночь был просто каким-то оглушительным, и было их там много, что Манчон осознал очень быстро: это конец. Они пришли, чтобы всех убить. Они пришли мстить, и эта ночь будет последней для морвы. Зубы его застучали, он вжался в корни, пытаясь стать как можно незаметнее, и когда мимо него прошло несколько волков, ему показалось, что даже сердце его перестало биться в охваченной ледяным ужасом груди. Наверно, он бы умер от этого страха, но одна мысль не давала ему окончательно утонуть в нём: как же папа… Папа… папа и Чиджин!.. Папа давно не вызывал у него ни уважения, ни даже жалости: смирившись со своей горькой участью, он не смог спасти от неё своего сына-омегу. Невольно Манчон предпочитал винить его во всём, хотя, конечно, понимал, что вряд ли справедливы такие обвинения. Что он мог сделать — забитый, несчастный, растоптавший свою гордость за право хотя бы недолго хранить чистоту и жизнь своих детей? До Доён был жалок, но перед лицом такого ужаса, как оборотыши, пришедшие мстить, это всё отступало. И всё же Манчон так и не смог двинуться с места, как ни пытался, попрекая себя трусостью и умоляя своё тело послушаться. Увы, оно отяжелело, ослабло и никак не желало подчиняться. Так что ему довелось услышать первый громкий вой волка, который возвестил о начале нападения на становище его племени. И увидеть, как грозной серо-рыжей массой волки покатились со всех сторон к беспечным шатрам, в которые уже начали расходиться на свою последнюю оргию пьяные и раздухарённые брагой альфы. Он услышал первые вопли тех, кто погиб от волчьих зубов сразу, визг омег, которые увидели волков. Он увидел, как волки стали обращаться в обнажённых мужчин. Они захватывали оружие, которым владела морва, и убивали альф их же собственными клинками и стрелами. Сжавшись и дрожа всем телом, Манчон какое-то время, как заворожённый, смотрел на разгоравшуюся в становище битву, не отрывая взгляда и лишь вздрагивал, когда видел смерть кого-то из своих соплеменников. Волки, казалось, не щадили никого: они вытаскивали альф из шатров, находили их под телегами, останавливали на ходу лошадей, на которых те пытались ускакать. Они выгоняли морву в лес, где жестоко перегрызали горло или вспарывали животы. Над телами не глумились, не удаль свою показывали — преследовали лишь одну цель: убить. Но не только альфы были их целью. Видел Манчон, как волки, обратившись, затаскивали в шатры попавшихся им на пути омег, а потом выходили оттуда, голые и довольные, ухмыляясь и перекликиваясь… А вот омеги из шатров уже не появлялись. Так было с Кинёном из рода Чи, молодым омегой, которого затащили в крайний к лесу шатёр двое волков, и с Бёном, которого эти же двое, расправившись с Кинёном, встретили между повозками, что стояли у края становища, и утащили, верещащего, куда-то в палатку конюхов. Потом палатка эта вспыхнула жарким высоким пламенем, а вот Бёна Манчон больше никогда не видел. Однако в основном волки убивали альф. Те, конечно, не сдавались без боя, даже пытались нападать по двое, пока захватчики были в волчьем обличье, однако ни разу не видел Манчон, чтобы нападение увенчалось успехом: всё заканчивалось фонтаном крови из перекушенной шеи или падением бездыханных тел с ранами от когтей в окровавленные сугробы или на уже пропитанную кровью землю. Морву уничтожали на его глазах, а он мог лишь смотреть и дрожать. По крайней мере, сначала. Однако когда вслед за палаткой конюхов загорелся крайний шатёр, он словно очнулся. Крупно дрогнул всем телом и завертел головой. Вокруг стоял странный гул, словно сам лес переговаривался, делясь впечатлениями о бойне, которую устроили волки. «Папа! — снова мелькнуло у Манчона в голове. — И найти невинных, чтобы увидеть Чиджина! Просто увидеть, что они живы или что их больше нет — и можно уже сдохнуть. Просто узнать…» Он ещё и мысли своей не успел додумать, как уже едва ли не ползком начал пробираться к становищу. Дым от пожара становился гуще, вокруг сновали какие-то тени — то ли волчьи, то ли человечьи, он не желал оглядываться — шёл, пригибаясь, к своему шатру. Два раза ловко обошёл сцепившихся с волком альф. Когда он уже видел свой шатёр, внезапно из-за ближайшего на него выбежал бледный и окровавленный парень, и Манчон узнал в нём Кун Харё, лучшего дружка своего брата Тагуна, откровенного мерзавца, который не раз пытался лапать его самого и стал причиной гибели нескольких невинных в Чёрную ночь. — Эй! — хрипло крикнул Харё, кидаясь к нему. — Стоять! Мгновенно облившийся холодом от ужаса Манчон ловко увернулся, руки альфы схватили воздух, но тут Манчону под ноги попалась какая-то коряга и он, запнувшись, упал прямо в руки развернувшегося вслед за ним Харё. Тот зашипел и стиснул его так, что кости хрустнули, а потом альфа вдруг дёрнул его, ставя перед собой, и спрятался за его спину. А на Манчона из клубившегося дыма выдвинулась массивная фигура тёмно-серого, с рыжими подпалинами на лбу и по бокам волка. Пасть зверя была оскалена, и на длинных острых зубах алела кровь. Сдавленно вскрикнув, Манчон попытался вырваться из захвата альфы, однако тот держал так крепко, что он смог лишь простонать, не в силах оторвать взгляда от горящих ненавистью и злобой глаз волка. «Это моя смерть! — понял Манчон. — Вот она… какая…» И он снова рванул из рук проклятого мерзавца, который пытался прикрыться им от наступающего на них волка, а Харё внезапно с хриплым вскриком толкнул его — и Манчон со всей дури упал на зверя, невольно обхватывая его шею и тыкаясь лицом прямо ему в пасть. Пахнуло диким, яростным запахом крови, дыма, чем-то нутряным, звериным, а ещё — острым и свежим, совершенно невозможным во всём том ужасе, что сейчас происходил с несчастным омегой. Волк коротко рыкнул, сильным движением стряхнул повисшего на нём Манчона, у которого отказали ноги, а в голове дрожало лишь слово «Конец!» и, обойдя его, кинулся на Харё. Манчон услышал дикий вскрик альфы, хруст костей — и вой, человеческий, страшный, говорящий о невероятной боли вой, который оборвался резко, вместе с громким хрустом перегрызаемой шеи. Он лежал на земле лицом вниз и не мог заставить себя пошевелиться. Всё, что он только что пережил, было ничем перед тем, что ему предстояло. Он не видел — чувствовал, как волк подходит к нему, как обнюхивает, ведя мокрым холодным носом по его ноге в порванных обмотах, по заднице, по спине, а потом неторопливо проходится шершавым, горячим и мокрым языком по его шее. Довольное урчание, наверно, должно было быть последним, что чувствовал в своей жизни Манчон, но — нет. Волк вдруг толкнул носом его в висок, и он покорно перевернулся на живот, готовый принять свою смерть от окровавленных зубов зверя. Над собой он увидел на миг небо — серо-чёрное, заволоченное тучами и дымом от горящих шатров. А потом всё закрыла морда волка. Глаза его больше не горели ненавистью, были большими и умными… даже, наверно, хитрыми. Волк заурчал, обнюхал зажмурившемуся омеге лицо и снова широко и мокро лизнул его — прямо по губам и щекам. Манчон стиснул кулаки и прикусил губу, чтобы не зарыдать от ужаса и отвращения, но когда волк снова лизнул ему губы, не выдержал. Умирать — так с музыкой. Он распахнул глаза, свёл брови на переносице и изо всех сил оттолкнул зверя, а потом выкрикнул срывающимся голосом: — Отвали от меня, тварь! Отвали! Каким-то волшебным образом, несмотря на дикую слабость в ногах, он смог встать на четвереньки, а потом и на колени, сжал кулаки и выставил их, словно собирался драться с явно изумлённым зверем. — Отвали, блять, пошёл вон! Не смей! Ко мне! Подходить! — Это вышло пискляво, даже жалко, но Манчону было уже всё равно. Он понимал, что сейчас умрёт, так и не узнав о судьбе брата и папы, и это приводило его в такое отчаяние, что он не мог больше быть осторожным. — Пошёл вон, тварь! — уже почти выдохшись, просипел он. — Ну! Чего ждёшь?! Убей меня, убей, тварь! Ненавижу вас всех! Всех! И в это время откуда-то сбоку появились два альфы. Они были почти голыми, лишь на бёдрах у них болтались небрежно повязанные тряпки. Руки у обоих были в крови, кровь была и на литых грудях, и на могучих бёдрах. Они были не юны, даже не молоды, и то, что это были оборотыши, было понятно сразу. Увидев стоявшего на коленях Манчона, они вдруг переглянулись и перемигнулись; один шагнул к волку, который при их приближении грозно зарычал, а второй внезапно кинулся к омеге. Он схватил Манчона за плечи, грубо вздёрнул, ставя на ноги, а потом откровенно сунулся к его шее, обнюхивая. И в это время волк, который до этого рычал что-то второму альфе, вдруг рявкнул так, что тот, кто держал дрожавшего от ужаса Манчона, недовольно вскрикнул, а потом вдруг подхватил его на руки и перекинул через плечо. Он что-то резко и гортанно крикнул волку и развернулся, чтобы тащить свою жертву в шатёр. Манчон изо всех сил ударил по его спине кулаками и заверещал так, как никогда в жизни не верещал. Не слова — звуки, дикие и почти животные — вырывались из его истерзанного дымом и сдавленными рыданиями горла, и он не в силах был даже связать между собой в требование отпустить его. И тогда словно тень мелькнула перед его глазами, он почувствовал сильный толчок — и в следующее мгновение уже катился по земле вместе со сбитым с ног насильником. Боль от удара была такой, что он на миг потерял сознание, но тут же пришёл в себя, сел, вертя головой и пытаясь прогнать туман перед глазами, и увидел, что волк, который спас его, стоял над распластанным на земле альфой, а второй альфа пытается оттолкнуть его, так как зубы волка были в паре пальцев от горла лежащего. Они не смотрели на него, и Манчон усилием воли заставил себя ползти, так как ноги всё ещё не слушались его. Он отполз за ближайший шатёр и, оглядевшись, понял, что его собственный стоит через один напротив. В этой части становища ещё не было такого пожара, как у леса, так что шатёр был цел. И это придало Манчону сил. Умом он понимал, что должен был немедленно бежать в лес, искать своих, думать, как спастись от тут и там шныряющих волков, спасать свою задницу, которую чуть не поимели волки-насильники — да, да, он всё это понимал. Но мысль о том, что в шатре может быть папа, слабый, раненый, зовущий хоть кого-то на помощь, не позволила ему развернуться и убежать. Всё так же, почти ползком, он добрался до своего шатра, отогнул полотнище — и замер. Посреди, на окровавленном полу, лежал отец. Его шея была неестественно вывернута, а холодные глаза навсегда застыли с выражением ужаса. Рядом лежал Тагун, он был голым, его руки и ноги были перекушены и явственно алели на смуглой коже раны от волчьих зубов. А в животе зияла огромная рана, словно оттуда был выдран кусок плоти вместе с кишками, которые сейчас безобразными обрубками свисали с рваных краёв раны. Манчон почувствовал, как подкатывает к его горлу, он упал на колени, и его тут же вывернуло рядом, на порог шатра. Он тяжело дышал, сплёвывал кислую блевоту и пытался вернуть чёткость зрения, когда вдруг услышал глухой, протяжный стон. Он шёл из шатра, и Манчон с мыслью, что это папа, торопливо распахнул полотнище и, шатаясь, встал на ноги, судорожно ища того, кто стонал. Нашёл — и застыл, мгновенно заледеневший сердцем. Это был Яну. Он лежал у противоположного полотнища, на ложе, где обычно спали отец и папа. Он тоже был голым, его бока были исцарапаны почти до костей, а вывернутая нога явно искалечена. Однако глаза его были приоткрыты, а грудь, тоже покрытая глубокими царапинами, неровно вздымалась в рваном дыхании. Он снова застонал, чуть повернул голову и нашёл глазами тяжёлый, мутный взгляд Манчона. — Чо… Ни… — прошелестел он мокрыми от крови губами, кашлянул, и из его рта выплеснулась кровь. — Спас… си… ме… ня… Манчон не совсем мог осознать потом, что тогда перевернулось в его душе. Что случилось с ним — омегой, злым, жестоким, наверно, но ни разу не причинившим зла живому существу, не убившим ни одного животного, даже охоту не любившего именно из-за того, что там убивали. Он и оружия-то толком никогда в руках не держал. Но там, увидев человека, который сломал его, того, кто уничтожил его душу и сделал больным и опасным на всю жизнь, он поискал глазами по сторонам и увидел дубинку, с которой ходил в набеги отец. Она оказалась тяжёлой, но у него откуда-то взялись силы. Он размахнулся, как смог, и опустил её на лицо Яну. Один раз. Но когда силы покинули его и он упал рядом с телом брата, увидел, как из его глаз, всё ещё открытых на смятом, изуродованном лице, медленно и тихо ушла жизнь. И только тогда сознание милостиво оставило его с последней мыслью, что он сгорит в этом шатре среди тех, кого ненавидел всей душой — и это будет лучшим, что с ним случилось в этой проклятой жизни.